Реверсия

      Сердце колотится, словно пойманная в клетку птица. Убийственно быстро, но разве смерть — не долгожданное освобождение? Лживость окутывает пространство вязким туманом, из которого нет выхода, ведь коридор перед уставшим взором бесконечен. Уходит в дрожащую даль, где тьма сплетается с призрачным светом. Рассредоточенный взгляд цепляется за тени в веренице тысяч дверей. Каждая подобна черной дыре, небытию, что затянет без остатка в свое не имеющее границ ничто. Скарамучча знает наверняка, потому что уже успел заглянуть в десятки, а может быть, и сотни из них.        Знает, ведь за каждой стоит искалеченное чудовище, порожденное не иначе как самой Бездной. Искаженная злорадной улыбкой гримаса, пустые глаза, лишенные бликов, и шепчущий голос, полный презрения и ненависти.        Его собственный голос.        Он слышит его, чувствует вибрации истерического хохота за сотнями дверей, в которые больше не желает заходить. Его личная мелодия отчаяния заслуживает того, чтобы лишиться ради нее слуха.       Пространство становится все уже, искажая идеальную геометрию. Непокорный страх растет, пока Скарамучча блуждает по коридору неисчислимое количество времени. Каждый шаг отзывается в сознании ударом колокола, возвещающего о неизбежности, а кожа горит от ледяного прикосновения пустоты. Эфемерный холод вливается в кровь, по капле отравляя полую оболочку.       Обреченность душит эффективнее ядовитого газа. В этом бесконечном коридоре для Скарамуччи нет выхода. Сломанная кукла, брошенная на растерзание собственных теней. Забытая и никому не нужная. Одиночество разъедает его уродливую душу. Он знает: даже если побежать вперед, отринуть сомнения и поверить тому крохотному лучику света в самом конце… Руки десятков двойников, тянущиеся из дверных проемов, не позволят сбежать, умоляя зайти к ним. Проклиная за негласный отказ.        Спасенья нет.       И даже самый прекрасный свет непременно померкнет в пучине тьмы…       Скарамучча резко распахнул глаза, подрываясь с постели.        Яркий свет белых ламп, который никто не потрудился погасить с вечера, встретил его отнюдь не дружелюбно, вынудив тут же накрыть лицо мелко подрагивающими ладонями. Как же паршиво. Оставленные на прикроватной тумбочке наручные часы показывали неутешительные пять утра, а значит он снова не осилил тот самый знаменитый восьмичасовой сон, о котором слагают легенды счастливые люди.       Окончательно прийти в себя не помогли ни тридцать минут под горячим душем, ни выкуренная с видом на предрассветный Наруками сигарета, так что Скарамучча решил послать все прежние рабочие методы к чертовой матери. Быстро собравшись, он прихватил пальто и ретировался на выход в надежде на то, что под аккомпанемент постепенно просыпающегося города его мысли распутаются быстрее.        Казалось, Инадзума выцвела: небо было стянуто грязно-серым пологом и моросило, не успевшие погаснуть фонари тускло подсвечивали пустынные улицы. Ноги сами вели юношу вперед, пока мозг отчаянно пытался включиться в работу. И хоть сегодня учебное расписание не сулило ничего важного или особенного, Скарамучча ощущал потребность в некой… встряске.       Минуя узкие переулки и безлюдные проспекты, усилием воли он выстраивал в памяти небоскребы из математических формул, исторических фактов и книжных цитат, лишь бы очистить разум от ненужного мусора. Знакомая с детства практика, где мусором считалось все, что не несло в себе интеллектуальной ценности.       К примеру… чувства.       Чувств у Скарамуччи было в избытке.        Еще будучи ребенком он понял, что испытывал намного больше эмоциональных переживаний, чем его окружение. Не то чтобы было, с кем сравнивать, конечно, но для скромного анализа детскому мозгу хватало с лихвой одного только отца. Дотторе всегда вел себя подчеркнуто сдержанно, и Скарамучча действительно не мог вспомнить ни единого случая, когда тот выходил из себя. Ни горестного плача, ни искреннего смеха — отец был хладнокровен и не демонстрировал ни одной грани своей эмоциональности, из чего можно было сделать простой вывод: он банально ничего не чувствовал.       Либо же мир потерял величайшего актера.       Неудивительно, что такой человек не мог понять слезы неподдельной радости в глазах своего пятилетнего сына, когда тот впервые увидел северное сияние на горизонте Морепеска. Как не мог принять и болезненный вскрик, исполненный жгучей обиды, что издал уже подросший Скарамучча, стоило Дотторе впервые дать ему пощечину.        «— …Ты позволяешь эмоциям управлять своим разумом. Вместо того, чтобы с мужеством признать свою оплошность, в горечи ты находишь себе оправдание», — ледяным тоном констатировал он, крепко сжимая дрожащий подбородок мальчика.        «— …Только последнее ничтожество может жалеть себя, так ответь мне: ты ничтожество? Презренное существо, ищущее утешение в собственной слабости? Или все же…» — пальцы, объятые лайковыми перчатками, требовательно надавили, вынуждая поднять заплаканные глаза на их обладателя, — «…или все же человек, способный извлекать уроки из своих ошибок с гордо поднятой головой?».       Дотторе вытравливал из Скарамуччи каждую лишнюю эмоцию с тем же усердием, с каким инадзумцы вытравливают из своих домов тараканов.       Изобретал и тут же спешил тестировать на своем любимом подопытном объекте самые разные психологические приемы, одним из которых и стало насильное переключение внимания на полезную для разума пищу: формулы, факты и таблицы занимали место душевных переживаний проще всего. Да, он успел преподать сыну сотни уроков, чтобы к своему совершеннолетию тот наконец научился полноценно отключать в себе абсолютно все, когда это было необходимо, но вот незадача — позабыл преподать последний.        Зандик Иль Дотторе так и не поведал Скарамучче, куда же, в конце концов, девать бесчисленное множество отложенных в долгий ящик чувств.       Наверняка всезнающий литератор с синдромом спасателя мог помочь с этим незамысловатым делом. Тогда, в музыкальном центре, даже не зная всех тонкостей проблемы, он закрыл юноше один из тысячи гештальтов, просто позволив тому вволю поиграть на барабанах. Скарамучча до сих пор помнил тот сладкий привкус свободы на языке, стоило только отпустить себя и натурально избить инструмент палочками под чутким руководством новоявленного учителя… При воспоминаниях о Кадзухе формулы теорем Виета и Безу рассыпались в пыль, а уголки губ дрогнули в предательской улыбке.       Разумеется, все всегда сводилось к нему.        Если начистоту, именно мысли о Кадзухе вынуждали Скарамуччу столь отчаянно пытаться «переключаться».       Не всякий знает, но фраза: «Я готов дать тебе столько времени, сколько потребуется» — на деле означает: «Я буду рядом, и ты пожалеешь о каждой выделенной секунде». Скарамучча уже жалел. Сдержанный, спокойный, тронутый благородной тенью терпения, Кадзуха держал дистанцию, как истинный джентльмен, и не переходил черту. Смотрел все так же ласково, но не более. И это сводило с ума больше, чем потенциальная холодность, потому что Скарамучча все сильнее желал послать куда подальше всю свою рациональность. Он знал: стоит ему протянуть руку — Каэдэхара сделает шаг навстречу, как и обещал.       И именно поэтому стоило держать свои чертовы руки при себе.       Желательно на замке и за спиной.       Последние пару недель они оба были заняты финальной подготовкой проекта, и это многое упрощало — в учебной рутине проще прятаться. Там их взаимное напряжение растворялось в графиках, дискуссиях и формулировках. Но стоило Скарамучче остаться одному, в звенящей тишине собственной квартиры, как в памяти тут же всплывали нежные руки, заботливо прижимающие к себе, томный взгляд из-под полуприкрытых век, горячее дыхание на коже и негромкие полустоны, тонущие в поцелуе… Скарамучча не должен был пристраститься к этому так быстро. Никотиновой зависимости хватало с головой.        Погруженный в нескончаемый водоворот мыслей, он и не заметил, как оказался на широком перекрестке: окружающие магазины и кафе были по-прежнему закрыты, и лишь одна витрина уютно отсвечивала золотом на фоне блеклых стекол.       Чайная «Призрачная беседка» — гласила искусно вырезанная вывеска над входом.       Что ж… Рука сама по себе толкнула дверь: до начала пар еще уйма времени, так лучше уж скоротать его за чашкой крепкого черного чая.       Внутри место выглядело не слишком изысканно: пол и стены, устланные деревянными досками, отдавали привычным для Инадзумы духом строгости, граничащей с аскетизмом. Не утруждая себя выбором, Скарамучча коротко кивнул седовласому хозяину за стойкой, сделал заказ и обвел взглядом пустынный зал. Час был ранний — подушки, заменяющие привычные циновки, оставались нетронутыми.       Кроме одной.        В глубине, у широкого окна, в безупречно строгом костюме сидела женщина, не узнать которую было просто невозможно.        Скарамучча не удержался от нервного смешка.       — Инадзума крошечнее спичечного коробка, иначе я просто не могу объяснить себе происходящее, — пробормотал он, скрестив руки на груди. — Почему именно это место, госпожа Райдэн? Неужели поблизости не нашлось ничего более подходящего вашему… статусу?       Эи оторвалась от чтения газеты и взглянула на нарушителя своего покоя. В ее движениях не считывалось ни смущения, ни раздражения от выбранного посетителем тона, озадаченность выдавали разве что приподнятые брови: как будто она с минуту прикидывала, не плод ли Скарамучча ее утренней усталости.       — Я работаю в соседнем здании.       Коротко и по делу. Их встреча действительно была случайностью, и именно он в данном случае «вторгся на чужую территорию».       — Ваш чай, господин, — подал голос хозяин заведения и аккуратно поставил чашку… на столик, за которым расположилась Райдэн. Милый переброс фразами, должно быть, сбил мужчину с толку. Очевидно, тот счел их знакомыми, возможно, даже друзьями. Ха.       Скарамучча подавил тяжелый вздох — уходить теперь было бы глупо, поэтому, преодолевая все уровни внутреннего протеста, он пошел с собой на компромисс: забрал чашку и опустился на мягкие подушки за соседний столик. Достаточно далеко, чтобы не казаться добровольным участником этой утренней сцены, и достаточно близко, чтобы все же не прослыть грубияном.        Получилось, мягко говоря, глупо.       Юноша попытался придать лицу максимально непринужденное выражение, хотя прекрасно ощущал: она наблюдала за ним. Не в упор, не вызывающе, но с тем неподдельным интересом, с каким люди смотрят на разбаловавшееся животное.       «Архонты тебе судьи, любуйся, сколько влезет…»       Он скептически осмотрел напиток в чашке, сделал пробный глоток и… замер. Чай оказался неожиданно хорош: глубокий вкус сдержанной горечи, отточенной до совершенства, раскрывался с первых нот. Внутри тут же разлилось приятное, почти успокаивающее тепло, словно чай с пониманием относился к его недосыпу, душевному надрыву и даже к этой… нелепой встрече.       — А это уже следующая причина, — последовал негромкий комментарий со стороны. Скарамучча недоуменно покосился на женщину, но та и бровью не повела, тут же добавив: — Тебе нравится? Господин Рикуто настоящий мастер своего дела.       — Право, госпожа, не стоит. Я простой любитель, — тут же поспешил отречься от любых комплиментов в свой адрес мужчина, бодро выглянув из-за стойки, точно черт из табакерки.       — Не скромничайте, ваше дело достойно похвалы и уважения, — строго возразила женщина, повернувшись к нему. — Даже Сегунат мог бы позавидовать такой изысканной чайной коллекции. Помнится, именно здесь я впервые попробовала редкий Бейган Мао Цзянь… — уголки ее губ на мгновение дрогнули: — Одна моя знакомая с весьма… специфичными вкусами уверяла, что прежде этот чай подавался исключительно членам императорской семьи Ли Юэ.       — Все так, — подтвердил Рикуто, гордо улыбнувшись. — С удовольствием бы угостил им вас вновь, жаль только, что мы потеряли последние контакты с производителем. Такие сорта не поступают к нам уже лет пять, не меньше. Если бы только можно было вернуть торговые отношения с портом Илун…       Ненадолго Эи погрузилась в раздумья, окончательно отложив газету в сторону:       — Я наслышана о новых ограничениях с нашей стороны, но не знала, что они затронули и суверенный Чэньюй. Хм… Быть может, стоит обратиться к гильдии Фэйюнь? Уверена, ее глава не сможет отказать, если вы сошлетесь на мое имя…       Просто поразительно, сколько нового можно узнать о собственной матери, всего-то заглянув в случайную чайную. Прежде Скарамучча и не задумывался об Эи в таком ключе. О том, что у нее могло быть любимое место. Что она предпочитала печатные газеты новостной ленте в телефоне и что имела таких доброжелательных знакомых, с которыми говорила о сортах чая, торговле и политике. Стоило признать, эта уютная атмосфера поразительно шла Райдэн: в облаке мягких подушек строгая леди в деловом костюме выглядела неожиданно уместно и почти по-домашнему, даже привычная холодность в ее лице сменилась ощутимой теплотой.       — …Кстати об этом, — обратилась к нему Эи и неожиданно протянула руку, аккуратно поправив подушку за его спиной, — обязательно попробуй здешние десерты. Уверена, во всем Наруками ты не найдешь данго слаще…       О, видят Архонты, Скарамучча держался.       — Вынужден отказать, — словно наточенное лезвие, слова рассекли воздух и моментально настигли свою цель. — Я не переношу сладости. Впрочем, с моей стороны было бы некорректно требовать знание подобных мелочей от постороннего человека.       В фиалковых глазах что-то дрогнуло. Нечто неуловимое, вроде крохотной трещины в огромном замерзшем озере, и все же… этого было достаточно, чтобы Скарамучча пожалел.       Определенно, иногда ему не доставало простого человеческого «промолчи», брошенного закадровым голосом. Эи ведь явно не хотела его задеть, так почему он просто не проигнорировал это глупое предложение? Что толку от колкостей и издевок, если тот, кому они адресованы, вовсе не желает причинить тебе боль в ответ… «Идиот, Скарамучча, ты просто невыносимый идиот». Взгляд женщины потускнел, а не успевшая расцвести на губах улыбка сменилась привычной ровной линией.       Разговор так и не возобновился.       Допив свой чай, Эи на прощанье обменялась парой фраз с господином Рикуто и бесшумной тенью покинула заведение. Когда же собрался уходить сам Скарамучча, мужчина за стойкой неожиданно его окликнул:       — Пожалуйста, одну секунду!… Вот, — он протянул ему небольшую коробку, аккуратно перевязанную лентой. — Это нингё яки. Госпожа купила их для вас перед уходом и попросила передать.       Скарамучча медленно моргнул и озадаченно уставился на неожиданный подарок. Сквозь прозрачный верх коробки на него глядели небольшие печенья: каждое в виде зверька. Их аккуратные формы, мягкие контуры и мило прорисованные мордочки выглядели весьма забавно и вызывали какое-то странное, забытое чувство детского любопытства.       А еще он понятия не имел, что со всем этим делать.        Ни с печеньями. Ни с жестом.       — Удачного дня, господин. И да, не волнуйтесь, — на прощанье хозяин добродушно подмигнул: — госпожа выбрала самые несладкие позиции из ассортимента.

༺ ◦ ༻

      Наручные часы показывали без четверти два, когда Скарамучча закончил презентацию и без всякого чувства выполненного долга откинулся на спинку кресла. Им с Кадзухой еще предстояло внести последние штрихи и подготовить выступление для защиты, но основная работа уже подошла к концу. Даже не верилось.        Головная боль от накопившегося недосыпа никак не утихала, и даже приятная окружающая обстановка университетской библиотеки не делала особой погоды. Юноша уперся локтями в стол и устало накрыл лицо ладонями. Архонты… Утренняя ситуация не выходила из головы, нетронутые печенья покоились в сумке и лишь прибавляли непрошеного чувства вины за поведение в чайной. Умом Скарамучча понимал, что имел полное право говорить матери и не такие вещи, и все же… почему, черт возьми, на сердце было так тяжело?       Неожиданно чья-то ладонь аккуратно коснулась его сжатых пальцев и мягко отстранила их, вынуждая вновь раскрыть покрасневшие от усталости глаза.       Обвитый контровым светом, словно сошедшее с небес божество, Кадзуха возвышался над ним, держа в руках большую стопку листов. Принтер в библиотеке не работал вот уже пару недель, так что ему пришлось идти в ближайший копицентр, чтобы распечатать их многострадальный проект в двух — ох уж эти дотошные стандарты инадзумских университетов — экземплярах. Порозовевшие после улицы щеки великолепно сочетались с бордовым, явно наспех накинутым на плечи пальто, и вызывали совершенно алогичное желание накрыть их ладонями.        Растереть, отогреть как можно скорее, ведь холод и Кадзуха просто не могли находиться на одной плоскости.        — Все хорошо? Ох… признайся: стоит мне отойти на несколько минут, как ты тут же надеваешь супергеройский костюм? — поинтересовался он, окинув восхищенным взглядом уже законченную презентацию. — Невероятно.       — Мне всего лишь нравится обставлять тебя в продуктивности, — слабо усмехнулся Скарамучча, подперев подбородок ладонью. — К слову, нынешний счет явно не в твою пользу.       Сохранив файл и прикрыв ноутбук, литератор покачал головой и принялся разбирать книжный беспорядок, что они успели устроить за те неполные два часа работы:       — Как насчет того, чтобы попробовать обставить меня в качественном отдыхе? Будет непросто, но я постараюсь сражаться изо всех сил.       — Хитро придумано, но я лучше заранее займусь текстом для нашего выступления.       — И кто же из нас после этого трудоголик? Полно тебе, — Кадзуха легонько стукнул подобранной книгой по костяшкам чужих пальцев. — Лучше подумай над тем, как мы с тобой могли бы отметить завершение столь серьезной работы.       — Тоже мне повод.       — Не скажи: нужно уметь награждать себя за маленькие и большие победы. Как насчет…       Но он не успел договорить. Со стороны входа раздался строгий женский голос, вынудив обоих юношей обернуться.        — …Нет. И не смотри на меня своими коровьими глазками. Ты же знаешь, что на меня такое не действует.        — Коровьими?! Взгляни повнимательнее и увидишь, что это глаза честного и доброго быка, готового отстаивать доблесть своих верных друзей…       Воочию Скарамучча видел Куки Синобу всего несколько раз, но их вполне хватило для того, чтобы понять одно: такую принципиальность в жизни не прогнуть никому. Даже любимчику Аратаки, что сейчас вьюном вился вокруг ни на секунду не замедлившей шаг девушки, всеми правдами и неправдами продавливая свою позицию.       — Ну что ты в позу встала, в самом деле! Вообще-то мы с тобой… О, ребята, и вы здесь, отлично, — заметив две пары глаз, удивленно уставившихся на него, Итто просиял: — Вот! Посмотри на них, Куки, это же самые порядочные, ответственные и разумные люди в нашем университете! Сидят, пишут что-то, книжки читают…       Переглянувшись со вторым «порядочным, ответственным и разумным», Кадзуха явно хотел уточнить у приятеля, что, собственно, тот прямо сейчас делал, но в тот же миг был остановлен драматично вытянутой рукой.       — Ничего не говори, брат мой! — заговорщически зашептал тот, низко склонившись над столом. — Я ведь обещал, что достану вам ключи, значит достану. Или не Аратаки я в конце концов?!       Каэдэхара с рассеянной улыбкой похлопал глазами, а Скарамучча закатил глаза, мысленно отсчитывая от одного до десяти. Кажется, что-то подобное этот придурок на радостях и ляпнул им после той злополучной уборки в кабинете Камисато. «Вовек не забуду, бла-бла-бла, вам же ключи нужны, да? От Куки? О, да она же своя девчонка, все будет доставлено в лучшем виде…». Оно и видно.        «Своя девчонка» может и была всего на пару-тройку лет старше них, но точно не приветствовала нарушение субординации.       — Когда ты собираешься рассказать ему, что мы уже закончили работать над проектом и все это бессмысленно? — вполголоса поинтересовался Скарамучча, наблюдая за продолжающимся на фоне цирком.       — Чуть позже, — так же тихо вторил ему Кадзуха, вернув на место последнюю взятую книгу. — Кажется, он очень долго готовился, не хочу умалять его стараний.       — …Если они не смогут пользоваться библиотекой, то мир рискует потерять гений двух великих мыслителей!       — Именно поэтому они, как можешь заметить, могут пользоваться библиотекой.        — Но не вечером!       — Но не вечером.       — Имеют полное право вечером!       — Еще одно слово, и я заставлю тебя пересчитать все книги в алфавитном порядке, — сказала как отрезала Синобу, тыкнув пальцем в широченную грудь разошедшегося Итто. — В обратном. Алфавитном. Порядке. К слову, передай это Горо, пожалуйста, — последнее она адресовала уже литератору, протянув ему стопку каких-то газет: — Он обещал забрать их до обеда, но так и не заглянул ко мне.        — Будет сделано, госпожа.       Тотальный проигрыш ознаменовали печальные глаза «защитника» и отчего-то лишь приумножившееся веселье Кадзухи. Наспех расписавшись в читальном билете, вся троица поплелась на выход.       — Семинар начнется через несколько минут, не хватало нам еще опоздать к госпоже Яэ, — прикрыв за ними дверь, Каэдэхара добавил поникшему приятелю уже мягче: — Не грусти, пожалуйста, ты сделал все, что было в твоих силах, и я… Мы со Скарамуччей очень тебе благодарны. Госпожа Синобу действительно имеет полное право не доверять мне после того выговора.       — Как же так… — не унимался Аратаки. — Вы меня выручили перед профессором Камисато, а я не смог какие-то ключи достать.       — Так сильно желаешь вернуть должок? — вклинился с ухмылкой Скарамучча, благополучно игнорируя настороженный взгляд алых глаз. — Сбегай мне за сигаретами, и мы в расчете.       — Все, кроме этого, брат. Курить вредно, — возразил Итто, по-отечески сдавливая его плечо практически до хруста, на что закономерно получил болезненное шипение от одного и искренний смех от другого.        Аудитория встретила вошедших привычным запахом жасмина и цветущей сакуры. Вся имеющаяся мебель успела настолько сильно пропитаться духами госпожи Яэ, что ей самой можно было не появляться здесь год, и все равно будет казаться, что преподавательница вышла куда-то всего пару минут назад и вот-вот вернется. Стоило Кадзухе появиться в дверях, как сидящий за первым столом Горо тут же подорвался, чтобы поприветствовать друга. Соскучился, бедняжка — на военной-то кафедре с литератором ему не пересечься.        — Не думай, что я забыл о собственной идее, — прозвучало у самого уха, заставив кожу в тот же миг покрыться мурашками.        С того разговора в кабинете Камисато Кадзуха столь редко нарушал дистанцию, что каждый подобный жест ощущался в сто крат ярче. Скарамучче потребовалось несколько секунд, чтобы понять, о чем говорил возмутитель его душевного спокойствия, и лишь после тихий смешок слетел с приоткрытых губ. Юноша по-прежнему не понимал, в чем смысл праздновать обыкновенный студенческий проект, но если Кадзухе этого так хотелось…        Коротко кивнув, Скарамучча нехотя отпустил его навстречу заждавшемуся щеночку.       Семинар начался неожиданно вовремя. Не успели все рассесться, как в аудитории материализовалась Яэ Мико — шелест ткани, лёгкий скрип туфель на высоком каблуке, и вот уже она с излюбленной полуулыбкой стояла у кафедры, закручивая карандаш между пальцами.        — Сегодня мы с вами продолжим цикл шекспировской литературы и подробнее остановимся на… «Гамлете», — начала она, окинув присутствующих насмешливым взглядом. — Итак, Гамлет. Кто же он: герой или трус? Мудрец или нерешительный мальчишка с раздутым эго? На этот раз я хочу, чтобы вы поделились на команды и разыграли литературную дуэль.        — Если я начну защищать позицию Клавдия, вы сочтете это кощунством или просто дурным вкусом? — не удержался от язвительного комментария Скарамучча. Идея с дуэлью казалась ему глупой, к тому же в очередной раз подчеркивала, насколько госпожа Яэ ленилась проводить занятие как подобает.       — Скорее признаком незаурядного мышления, — женщина перевела заинтригованный взгляд на смельчака: — Скарамучча… — она прищурилась, сверяясь со списком в руках, словно что-то в лице студента никак не давало ей покоя. — Интересно. Весьма, весьма интересно… Что ж, похоже претендент на роль капитана команды найден. Вы будете «за» Гамлета и его убеждения. Выбирайте оппонента.       За два с лишним месяца Скарамучча умудрялся ускользать из поля ее зрения, не прилагая к этому никаких усилий. Он сдавал все работы в срок, на семинарах отвечать не спешил и, в целом, преспокойно отсиживался на своем любимом месте у окошка. Но сегодня затишью пришел конец.        Ему наскучила игра в порядочного тихоню. Дуэль так дуэль.       — Господин Каэдэхара, — позвал Скарамучча с едва читаемой ухмылкой, скосив взгляд на светлую макушку впереди, — не окажете ли мне честь?        По аудитории разлетелся шепот тут же активизировавшихся студентов. Дуэль между этими двумя обещала стать интересным представлением, ведь все уже были наслышаны об успехах что одного, что другого.       — С удовольствием, — с небольшой заминкой ответил литератор, поднявшись с места и театрально склонившись в легком поклоне перед своим новоявленным соперником.        За несколько минут все студенты перегруппировали столы таким образом, чтобы два капитана могли стоять друг напротив друга, а члены их команд — расположиться чуть позади. Госпожа Яэ, в свою очередь, облокотилась спиной о кафедру и, достав откуда-то из сумочки монету, объявила:         — Орел — начинает Кадзуха, решка — Скарамучча, — монета взмыла в воздух, а затем приземлилась аккурат в ладонь преподавательницы. Улыбка предвкушения заиграла на выкрашенных в нежно-розовый губах: — Сегодня удача на вашей стороне, защитник Гамлета.       «С этим я бы поспорил»       — Начнем с простого, — так или иначе заговорил Скарамучча и перевернул песочные часы, установленные по центру двух сдвинутых столов, — Гамлет — единственный персонаж в пьесе, кто действительно думает. Он сомневается, не действует опрометчиво, потому что осознает цену каждого поступка. И это вовсе не слабость, как может решить простой обыватель, а напротив — осознанность. Гамлет без конца задается вопросом: «Быть или не быть?», потому что понимает, — взгляд синих глаз сделался особенно выразительным, — этот выбор кардинально изменит ход не только его собственной истории.       Кадзуха прикрыл глаза, и лишь дернувшиеся уголки губ выдали его истинную реакцию на эту тонкую метафору. Разумеется, он понял, куда всю последующую дуэль будет клонить его оппонент.       — Я бы на его месте тоже подумал десять раз. Не все способны убить человека, даже зная, что тот — злодей, — дополнил Тома как бы между делом.       «Да, точно, это сложное решение!» — загалдели остальные участники, и в веренице их голосов, словно выстрел из мушкета, прозвучал стук перевернувшихся песочных часов.       — В этом и трагедия, — спокойно продолжил чужую мысль Кадзуха, подняв глаза на оппонента. — Он думает, но не делает. А бездействие, как мы все знаем, губительно. Бесконечные размышления тянут Гамлета в пучину еще больших бед: он ломает судьбу Офелии, разрушает все вокруг, а в конце умирает, так и не осознав, что его философия — всего лишь привлекательное прикрытие для страха перед реальными действиями. Печальный конец.       — Печальный, но правильный, — вмешался Горо из-за спины литератора, своей прыткостью удивив даже внимательно слушающую Яэ Мико. — Время не бесконечно. Гамлет потратил его на внутренние монологи, а мог бы потратить на справедливость, — его губы скривились от неприязни: — Этим он хуже Клавдия.       Скарамучча оскалился, одарив его взглядом, исполненным презрения. Фраза: «Дорогуша, умолкни, твое мнение здесь никому неинтересно» так и просилась быть высказанной, но вместо этого он вновь обратился к Кадзухе:       — Боишься признать, что долгие размышления — признак мудрости? На подсознательном уровне Гамлет понимает, что месть мало что изменит. Что за смертью одной формы зла не последует смерть прочего, это не цепная реакция, а значит его поступок может быть напрасным.        — Или он просто боится взглянуть в лицо собственной ярости, — возразил Кадзуха. — Боится, что если позволит затаенным чувствам вырваться наружу, повести его вперед, навстречу судьбе — все сгорит. Ведь убегать от себя вовсе не мудрость, Скарамучча.        Аудитория погрузилась в тишину, и лишь песок в часах шипел, спеша встретиться с их стеклянным дном… Резкий взмах руки не позволил этому сбыться.         — Ты говоришь о чувствах, будто они — универсальное лекарство. Но Гамлет знает: даже любовь не является щитом. Она не спасла Офелию. Не спасла его мать. Не спасла его самого, — отчеканивая каждое слово, с нажимом произнес Скарамучча. — Он выбирает одиночество, потому что понимает цену близости. Прикасаться — значит разрушать, особенно когда в тебе самом нет ничего, кроме, как ты выразился, ярости. Однако…       Он выдержал паузу и отвел взгляд в сторону, пряча зародившуюся в глазах печаль.       — Гамлет все равно хочет, чтобы его услышали. Даже в последней сцене он просит: «Расскажите обо мне, как все было». Каждый, даже самый закрытый человек в итоге мечтает, чтобы его истинные мотивы истолковали верно… Пусть Гамлет и не действует, это вовсе не значит, что нужно поставить крест на его благородном стремлении к добру.       Вновь вылезший из-за спин других номинальных участников Горо хотел было вклиниться, но тут же был мягко остановлен уже самим литератором, что коснулся его плеча, как бы говоря: «Не сейчас».       Часы вновь сделали оборот.       — Если бы только одним стремлением можно было спасти весь мир, — Кадзуха улыбнулся, но глаза его выдавали не меньшую грусть. Словно дуэль задевала в нем что-то еще, нечто большее, чем мог предположить даже сам Скарамучча. — Увы. Не у каждого есть возможность воплотить свои желания в реальность. У Гамлета она была, но он предпочел прятаться за словами. Посмотри на сцену с молитвой Клавдия — он стоял с мечом за его спиной… Но не убил. А знаешь, почему?       Скарамучча терпеливо молчал, позволяя оппоненту закончить свою мысль.        — Он отказался убить его, потому что хотел, чтобы месть была идеальной, — медленно проговорил Кадзуха, делая акцент на последнем слове. — Не справедливой, нет — идеальной. Разве это не характеризует его как пустослова?       Этим выстрелом Каэдэхара попал прямо в цель.       — Гамлет не убил его в тот момент, потому что смерть от меча в спину — слишком щадящая форма наказания для подобной черни! — воскликнул Скарамучча, упираясь ладонями в стол и с вызовом заглядывая в алые глаза. — Клавдий не заслуживал уйти так легко, он должен был осознать свою смерть. Должен был страдать, как страдали все те, кто угодил в его грязные руки…       — Признай, что стремление к совершенству не всегда является благостью.        — Но и пороком оно быть априори не может!       — Тогда ответь мне на последний вопрос, уважаемый капитан, — практически перешел на шепот Кадзуха, тоже склонившись над столом без тени прежней улыбки: — Кого, в конце концов, на самом деле заставил страдать Гамлет?       Горо и Тома, заснувший за столом Итто и другие студенты, госпожа Яэ… все исчезло. Казалось, испарилось само пространство, в котором юноши отстаивали и отвергали уже вовсе не убеждения Гамлета. Воздух сделался гуще, а ладони, по-прежнему крепко сжимающие край стола, вспотели от напряжения. Скарамучча не заметил, как сильно сбилось его дыхание. Не заметил и того, что позволил маске безразличного флегматика сползти со своего лица, открывая миру вид на собственную… уязвимость. Он не видел перед собой ничего, кроме мерцающих в свете люминесцентных ламп алых глаз. Чертова дуэль стала исповедью, к которой Скарамучча не был готов, но Кадзуха и не думал сдавать назад. Не в этот раз.       Последние песчинки скользнули по горлышку, знаменуя завершение дуэли.       — Самого себя, — раздался ответ откуда-то со стороны, возвращая обоих капитанов к реальности.        Яэ Мико плавной поступью обошла кафедру, подцепила ногтями ставшие бесполезными песочные часы и задумчиво покрутила их в руках.        — Благодарю. Вы оба продемонстрировали глубокое понимание материала. Гамлет по сей день считается неоднозначным литературным героем, и оттого любопытнее его разбирать, не так ли? Каждый может найти в его образе частичку себя. Полагаю, все согласны с тем, что у нас нет победителя? — спросила она скорее риторически, оглядев аудиторию.       Ответом ей послужила гробовая тишина до сих пор находящихся под впечатлением студентов.       — Что ж, вот и славно. Будем считать, что дуэлянты хладнокровно выстрелили друг другу в сердце.

༺ ◦ ༻

      Семинар Яэ Мико был последним в сегодняшнем расписании, так что по его окончании Скарамучча поспешил как можно скорее убраться из здания университета. Заприметив лавочку на территории сквера, укрытую ветвями раскидистой аралии, он достал спасительную пачку сигарет. Пальцы до сих пор подрагивали от напряжения и все никак не хотели попасть по колесику зажигалки, когда их внезапно остановила чужая ладонь.        — Хотел уйти, не попрощавшись?        Скарамучча покачал головой и выбросил так и не начатую сигарету в стоящую рядом урну, обреченно возводя глаза к небу:       — Какая разница, что я там хотел — ты с завидной стабильностью плюешь на мои желания.       — Ты ведь и сам знаешь, что это не так, — спокойно возразил Кадзуха и тоже посмотрел на плывущие вдалеке облака. — Вообще-то я только и делаю, что следую твоим желаниям. Даже сегодня, — он глубоко вдохнул свежий прохладный воздух, — я был твоим оппонентом только потому, что ты сам меня пригласил.       — Ты нашел меня, чтобы проговорить вслух очевидное? — не выдержал юноша, резко повернувшись к нему.       Теперь их лица почти не разделяло расстояние, и Скарамучча вновь почувствовал, как его окутал аромат знакомого парфюма: ненавязчивая сладость с нотками свежести окунула в воспоминания обо всех тех особенных моментах, что успели произойти между ними за эти чертовы два месяца, и дышать стало еще тяжелее. Он глядел в безмятежные алые глаза и злился на их обладателя, но лишь потому, что понимал — тот был прав. Во всем.       Именно Кадзуха победил в дуэли, где объектом рассуждений был вовсе не архонтами забытый Гамлет, а он сам. Сам Скарамучча, который никак не мог принять решение, прикрывался мудростью и осознанностью, а на деле лишь медленно отравлял всем вокруг жизнь… Матери, друзьям, случайным знакомым и, в первую очередь, Кадзухе, что сейчас смотрел на него, словно на восьмое чудо света.       — Нет, — наконец ответил литератор, в рамках приличия чуть отстранившись. — Я нашел тебя, чтобы сообщить, что Итто придумал, как выплатить свой «долг», и пригласил нас на якинику.        Скарамучча непонимающе нахмурился, так что Кадзухе пришлось пояснить:       — В Инадзуме так называют блюда, которые гости ресторана могут готовить на гриле прямо за столом. Итто работает в одном из таких и уже успел забронировать нам столик на вечер воскресенья. А еще, — он указал на крафтовую подставку между ними, где аккуратно уместились два стаканчика с чем-то ароматным и горячим, — полноценно отмечать окончание нашего проекта ты не хочешь, но, надеюсь, хотя бы чай со мной выпить согласишься.        Скарамучча закатил глаза, но наметившаяся на его губах улыбка все равно не осталась незамеченной. Каэдэхара не переставал удивлять подобными маленькими жестами, и если еще днем юноша искренне не понимал смысл этой идеи, то сейчас… Хм.       Неожиданно вспомнив кое о чем, он порылся в сумке и выудил оттуда коробку утреннего печенья, после чего протянул ее Кадзухе.       — В таком случае, — негромко проговорил Скарамучча, продолжая смотреть куда угодно, но только не в искрящиеся интересом алые глаза. — Кто же отмечает настолько знаменательное событие без праздничного десерта?       — Ты ведь не любишь сладкое, так откуда…       — Долгая история.       Кадзуха лишь рассеянно усмехнулся, принимая коробочку с особой осторожностью, будто ему передали нечто большее, чем просто печенье. Так они и продолжили сидеть в сквере: без лишних слов пили «праздничный» чай, позволяя комфортной тишине расцвести между ними.       Спустя несколько минут наблюдений за крайне удовлетворенным выражением лица литератора Скарамучча все-таки тоже потянулся к одному из десертов, — кажется, он был в форме лисенка — осмотрел его и настороженно откусил. Это… не так ужасно, как могло быть. Пожалуй, даже немного вкусно. Самую малость. Возможно, некоторые вещи — вроде сладкого, беседы с матерью или небольшого, но честного проигрыша — можно стерпеть ради таких вот особенных моментов. Ради тех людей, кто почему-то все еще предпочитал оставаться рядом. И даже ради себя.       Хотя бы иногда ради себя.       — Ты действительно видишь Гамлета таким? — спустя какое-то время нарушил молчание Скарамучча, рассматривая плитку под ногами.       Кадзуха перевел на него внимательный взгляд:       — Слабохарактерным пустословом? Да, — заметив тень разочарования, скользнувшую по лицу юноши, он с улыбкой пояснил: — Но я вижу Гамлета таким лишь потому, что прочел о нем все. Победы и поражения, глупость и мудрость — как читатель, я знаком с его жизненным путем слишком хорошо. С реальными людьми подобное всеведение просто невозможно.       Подхваченные вихрем багряные листья закружились в воздухе, разрушая серую статичность пустующего сквера.       — Даже интересно, — задумчиво протянул Скарамучча, прикрыв глаза и позволив ледяному ветру хлестнуть себя по бледным щекам, — что бы ты сказал, если бы имел возможность прочесть мою историю.       Со стороны послышался тихий-тихий смех, мгновенно разбивший в прах зародившуюся в сердце тревогу.       — Ничего, — ласковым эхом раздался шепот Кадзухи в ответ. — Я не комментирую незаконченные произведения.