Реверсия

      Никогда прежде понедельник не ощущался так паршиво, как в это совершенно обыкновенное утро октября. По крайней мере, для Скарамуччи, чьи веки не смог бы поддерживать открытыми даже скотч — до того они казались тяжелыми. Пиля невидящим взглядом спину тихо посапывающего за передней партой Итто, юноша без всякого ритма постукивал ручкой по столу и тихо завидовал тем счастливчикам, которые могли себе позволить не приходить к первой паре.        — Я все-е-е выходные провалялся с похмельем, — вместо приветствия пожаловался вошедший в аудиторию Тома. Бесцеремонно закинув сумку на стул, он умудрился этим разбудить Аратаки, так что теперь Скарамучча мог лицезреть целых две пары сонных глаз. — Даже эссе по экономике не успел написать, можете в это поверить? Госпожа Сато меня в труху сотрет. Архонты, ну кто ж знал, что такое состояние вообще способно длиться дольше пары часов…       — Полагаю, все те же, кто сознательно не мешает водку с вином, — «предположил» Скарамучча, вяло ухмыльнувшись.        Пара по экономике должна была вот-вот начаться, а это значило только одно — Тома ничего не успеет и действительно получит по полной программе.       — Не занудничай: сейчас я не имею никаких моральных сил ответить тебе что-то столь же искрометное, — пробурчал юноша, а после минутной заминки добавил, уже более осознанно и с явным подозрением вглядевшись в бледное лицо приятеля: — Презабавнейший парадокс… с похмельем боролся я, а жуткие синяки под глазами почему-то у тебя. Тоже тяжелые выходные?       Скарамучча на это лишь покачал головой, пряча красные от недосыпа глаза за выбившейся челкой. Что тут скажешь? Выходные, и правда, выдались насыщенными в своей событийности. И если с субботой все понятно, — на самом деле, конечно, ни черта непонятно, но у Скарамуччи уже просто не было сил рефлексировать на тему отношений с матерью и собственных эмоциональных скачков — то вот с характеристикой воскресенья определиться намного сложнее. Потому что, как бы абсурдно это не звучало, именно в воскресенье Скарамучча умудрился натурально довести себя до белого каления, даже не выползая за порог «новоприобретенной» квартиры.       — …Давай, напиши мне хотя бы одно жалкое сообщение, — бормотал он в пустоту, меряя тяжелыми шагами кухню и выкуривая, кажется, уже десятую сигарету за утро. — Упрекни в непоследовательности, назови Золушкой, не знаю… Ну почему же ты молчишь?!       Да, все верно, Кадзуха вновь показал себя с лучшей стороны — не беспокоил ни звонками, ни сообщениями с напрашивающимися самими собой вопросами в духе: «ну и почему ты на сей раз сбежал?». И в теории такое поведение вообще-то должно было устроить Скарамуччу — он ведь сам бросил литератора в редакции. Бросил, потому что стоило ему остаться один на один с собственными мыслями, как те тут же подвели его к такому разумному и безопасному решению сбежать подобно крысе с ни разу не тонущего корабля. И то, что Скарамуччу никто не пытался навязчиво вернуть, чтобы после потребовать законные объяснения, — просто самое настоящее чудо, учитывая очевидную природную настырность Каэдэхары, но это… Это в теории. На практике же Скарамучча впал в еще больший невроз, когда осознал, насколько мерзким его поступок, должно быть, выглядел в глазах человека, разочаровать которого ему бы хотелось в последнюю очередь.        Юноша ходил по квартире кривыми зигзагами и раз за разом проигрывал всевозможные сценарии того, чем мог закончиться вечер, если бы он не поступил как идиот. Снова. Проклятье. В памяти то и дело всплывали горячие прикосновения Кадзухи, его прерывистое дыхание, тихие стоны и глаза… Глаза. Потемневшие от возбуждения алые радужки с расширенными зрачками, глядящие так, словно он, Скарамучча, заслуживал восхищения — словно мир его задолжал, и Кадзуха счастлив был исправить это непростительное недоразумение.        «Ох, дорогуша, разве ты заслуживаешь того, чтобы на тебя смотрели вот так?»        Что ж, юноша чувствовал себя настолько уставшим эти пару дней, что даже едкий внутренний голос не мог вывести его из равновесия.       Потому что, знаете ли, довольно трудно вывести себя из чего-то несуществующего.       — …Что скажешь, Итто, мне же не мерещится? У нашего философа сегодня совсем побитый вид.       — Побитый, не то слово, — широко зевая, подтвердил Аратаки, на что Скарамучча в недоумении изогнул бровь, дескать «серьезно, мне будет говорить об этом человек, пролежавший лицом в парту без малого полчаса?». — Брат мой, так дела не делаются. Тебе напомнить о великом правиле трех «б» для студентов?       — Что еще за…       — Считай вместе со мной, — гордо приосанившись, он выставил ладонь вперед и принялся загибать пальцы в такт пересчету пунктов: — больше есть, больше спать и больше тр… ау! Тренироваться, — закончил Итто, неловко почесывая ушибленный затылок, и лишь спустя несколько долгих мгновений под строгим взглядом Томы понимающая улыбка наконец осветила его румяное лицо: — Оо-о, дружище, ну тут, как говорится, у кого что болит.        — Да ты…       Скарамучча опустил голову, не в состоянии сдержать тихий смешок. Своими перепалками и беззлобными подколками друг друга эти двое наполняли студенческие будни неким уютом, позволяя хотя бы на время отвлечься от беспокойных мыслей и нерешенных вопросов. Наблюдение за ними можно было приравнять к просмотру хорошего ситкома и все же… Непрекращающееся чувство дежавю продолжало сдавливать легкие не хуже выкуренной на голодный желудок сигареты.        Взгляд ледяных радужек непроизвольно метнулся к пустующему дверному проему.       Жизнь, если подумать, весьма цикличная штука. Не так давно, всего каких-то пару-тройку недель назад, Скарамучча точно так же, с замиранием сердца ждал появления одного-единственного человека в этих пресловутых дверях после того самого вечера в музыкальном центре. Но если тогда ему не давали покоя случайные соприкосновения пальцев, мелодичный смех и остроумные словесные дуэли, то теперь — собственное сердце, норовившее расколоться от переизбытка непривычных чувств.       «Ты волнуешь меня» — брошенная вскользь фраза, достойная того, чтобы быть выбитой на ребрах Скарамуччи, прямо под сердцем, чтобы никогда не забывать.       Одним Архонтам известно, сколько раз последний успел прокрутить эти три слова в своей голове за минувшие выходные. К черту, сейчас у них не смежная пара, а значит Каэдэхары здесь и в помине быть не могло. Скарамучча вернул взгляд к столу, устало коснувшись переносицы пальцами. Какое все-таки странное чувство — до жара в груди желать увидеть человека и в то же время внутренне содрогаться от одной только мысли о предстоящей встрече с ним.       — …Я тебе еще скажу пару ласковых за твое поведение в пятницу.       — Да что я сделал-то?       — Что сделал? Не хочешь поинтересоваться, куда делся Горо?       — Поехал домой отдыхать?       — Ага. От тебя, придурка! Серьезно, ты хотя бы иногда отдаешь себе отчет…       — Вижу, я пропустил что-то очень увлекательное.       Мягкий, почти мурлыкающий голос, столь контрастно прозвучавший прямо над головой, заставил Скарамуччу рефлекторно дернуться и тут же отодрать взгляд от несчастного стола.       «Нет, ты просто смеешься надо мной»       С древнейших времен великие умы со всего света пытались охарактеризовать саму сущность понятия «красота». Аристотель, Сократ и Кант бились на метафорических клинках в поисках истины, сражались со временем в жалких попытках постичь смысл этого эфемерного «прекрасного», а позже битву неизменно продолжали их последователи. И лишь с одним из философов Скарамучча нашел общее: «Красота есть совершенное, постигаемое чувством»… В его случае — чувством вылетающих из истерзанного сердца бабочек, что дробят ребра своими острыми крыльями, разрывают мышцы и кожу, ведь красота… Красота есть Кадзуха.       Каэдэхара Кадзуха с высоким хвостом, перевязанным тонкой лентой вместо привычной резинки, и… в обтягивающем, мать его, черном бадлоне, что укрывал тонкую, кажущуюся теперь еще более хрупкой, шею.       — Уважаемый, вы, кажется, зданием ошиблись: модный дом на соседней улице, — не скрывая своего восхищения, протянул Тома. — Я думал, наш литератор в лучших традициях Оскара Уайлда не носит ничего кроме рубашек. Намечается что-то грандиозное, а мы не в курсе?       — Если три лекции, семинар и разбор полетов в редакции можно отнести к понятию «грандиозное», то да, определенно, — с улыбкой парировал Каэдэхара и сделал легкий поклон в знак признательности за столь замысловатый комплимент. — Решил забежать к вам, раз уж приехал пораньше. Как себя чувствуете?        Не веря собственному счастью и возможности пожаловаться кому-то, кто точно будет эмпатичнее камня, Тома посмотрел на друга глазами, полными вселенской благодарности:       — О, любезный мой слушатель, как же я мучился…        Пока вниманием Кадзухи успешно владели чужие страдальческие речи, Скарамучча не мог перестать глупо пялиться на его тонкие, обрамленные парой колец, пальцы, то и дело машинально поправляющие воротник, словно бы в попытке натянуть его повыше. Такое простое, едва заметное действие запоздало прошибло наблюдателя волной осознания.        О, Архонты, ну конечно. Шея.        Та самая шея, которую он с достойным наград усердием выцеловывал позапрошлым вечером, теперь была скрыта от чужих взглядов, потому что там действительно было что скрывать.       Пока Тома и активизировавшийся Итто продолжали увлекать Кадзуху беседой, в голове Скарамуччи танцевали картинки из возможного недалекого прошлого, как, будучи еще совсем сонным, литератор подходит к зеркалу и впервые замечает в отражении розоватые метки — зримые доказательства того, что все происходящее накануне было самой настоящей реальностью; как он тянется к ним, прикасается своими изящными, невозможно прекрасными пальцами и… Скарамучча гулко сглотнул, стараясь поскорее прогнать навязчивую мысль о том, насколько очаровательный, должно быть, Кадзуха после пробуждения. Привлекательно-потрепанный с этими его волосами в легком беспорядке, полуприкрытыми глазами и бархатным голосом, который наверняка звучит по утрам ниже привычного, ох… Черт.       Скарамучча настолько глубоко погрузился в пучину собственного воображения, что даже не заметил, в какой момент сам стал объектом наблюдения. Но когда все же заметил… В горле ощутимо пересохло, а сердце вполне ожидаемо пропустило пару ударов.       Кадзуха смотрел ему прямо в глаза.        Спокойно, без всяких надрывов и надломов, пока Тома где-то на фоне продолжал рассказывать какую-то университетскую сплетню, он смотрел, улыбаясь одними уголками губ — так безупречно, ровно и… безучастно.        С силой закусив внутреннюю сторону щеки, Скарамучча собрал всю имеющуюся волю в кулак и упорно глядел в ответ, выискивая в чужом лице следы смущения, беспокойства или банальной обиды — да чего угодно — но так и не находил. Будто между ними ничего и не произошло. Будто Скарамучча вовсе не сидел у него на коленях в минувшую субботу, прижимаясь своими бедрами к его до задушенных стонов куда-то в губы друг другу.        «Потрясающие актерские способности, браво», — хотелось съязвить во всеуслышанье, но юноша держался. Если Кадзуха рассержен на него и потому, как назло, давит эту дежурную улыбку, то у Скарамуччи для него плохие новости — демонстрировать очаровательное безразличие он и сам умеет. Мгновение — всего одно мгновение, а по ощущениям целая вечность — и Каэдэхара как ни в чем не бывало повернулся обратно к Томе.        Взгляд синих радужек заискрился ярче люминесцентных ламп под потолком.        — …Так что, чувствую, не видать мне в этом семестре поблажек от профессора Камисато, — устало протянул Тома в завершение истории, которую Скарамучча благополучно прослушал. — Горо тебе кстати не писал? С пятницы о нем ни слуху ни духу, честно говоря, я уже немного волнуюсь.       — Не стоит, я и сам собирался с ним поговорить. Следующее у них как раз… Так, секунду, у меня где-то было расписание их группы, — Кадзуха потянулся за небольшим блокнотом, после чего перелистал до нужной страницы и, пробежавшись глазами по строчкам, хмыкнул: — социология в четыреста двенадцатом кабинете. Отлично, еще успеваю забежать к нему.       «И часто ты такие обходы по друзьям делаешь?», — невольно задался вопросом Скарамучча, с плохо скрываемым интересом поглядывая снизу вверх на чужой ежедневник. «И кто вообще сейчас блокнотом вместо телефонных заметок пользуется? Старомодный выпендрежник…»       — Дружище, а это у тебя то, что я думаю? — с завидной ловкостью Итто вдруг потянулся через стол и быстро выудил из лежащего в стороне чужого дипломата торчащий выпуск какого-то журнала: — …Матерь божья, и правда, «Вестник Инадзумы»!        Кадзуха в удивлении вскинул бровь, даже не попытавшись вернуть «украденное»:       — С каких это пор ты интересуешься публицистикой?       — С тех самых, как узнал о мисс Хине и ее колонке, — тут же пояснил Тома, присаживаясь наконец за стол, чтобы приступить к ненаписанному эссе. — Я вторую неделю слушаю о том, насколько она талантлива, удивительна, мудра…       — …Пленительна, бесподобна, прелестна, прекрасна… — с мечтательной улыбкой продолжил сыпать эпитетами Аратаки, по-детски наивно скрестив руки в замок напротив своего сердца.        — Ты, оказывается, и такие слова знаешь? — не удержался от колкости Скарамучча.       — Сам в шоке, — кивнул Тома, не отрываясь от тетради: — Кстати о птичках, ты ведь все еще в личном секретариате Яэ? Может, выяснишь для нашего героя-любовника пару сведений об этой леди?       Кадзуха на мгновение замер, словно его застали врасплох этой просьбой, а затем странная, подозрительно смущенная улыбка растянулась на его губах. Скарамучча недоверчиво сощурил глаза. Что же такого особенного сказал Тома? Ведь для Каэдэхары действительно ничего не стоит выяснить, кто же носитель этого простецкого псевдонима — все же, насколько юноше известно, никаких актов и договоров о сохранении анонимности местные редакции не заключают, к тому же и просьба не от абы кого.       «— …Она все знает. И про мисс Хину и…       — …Уверяю тебя, госпожа Мико просто не может знать о твоем писательском псевдониме, потому что никогда не заглядывает в трудовые договоры...»       Уголки губ сами собой поползли вверх, и Скарамучча едва удержался, чтобы не расхохотаться во весь голос. Память очень вовремя подкинула образы из недалеко прошлого. Так вот оно что — мисс Хина значит. Подумать только, ведь тогда он даже не придал значение услышанному разговору между Кадзухой и Горо в злополучной курилке — голова была забита делами поважнее. А теперь пазл наконец-то сложился, да еще как: сохнущий по Итто щеночек даже не в курсе, что проигрывает собственному альтер эго в женском обличии. Любопытно.       Подперев ладонью подбородок, Скарамучча устремил на литератора выжидающий, исполненный ехидства взгляд.        — Оу, что ж… Я подумаю, что можно сделать, — наконец нашелся с ответом Кадзуха. Его глаза на мгновение задержались на чужой лукавой улыбке, чего, кажется, вполне хватило для того, чтобы понять причину этого самого лукавства.        — Спасибо, брат! Мне бы только имя узнать, а все остальное я и сам выясню при знакомстве…       Алые радужки встретились с синими, рождая неосязаемую нить между их обладателями: немая просьба о молчании, а в ответ — наигранное непонимание, сокрытое в едва заметном наклоне головы и хитрой усмешке.       «Значит теперь ты смотришь на меня со всей внимательностью. Какая прелесть, неужто переживаешь о том, что я выдам секреты твоего раздражающего дружка? Хм…»       — Ладно-ладно, успеешь еще лаврами его засыпать, сейчас еще на свои пары из-за тебя опоздает, — проворчал Тома, хлопая Кадзуху по плечу, на что тот поспешил ответить благодарной улыбкой. — Давай, увидимся на философии. И пожелай мне удачи с госпожой Сато!…

༺ ◦ ༻

      — Я хочу задушить госпожу Сато.       Под озвученное уже, кажется, в тысячный раз за минувшие две пары «желание» расстроенного Томы вся троица ввалилась в аудиторию за несколько минут до начала пары, перед этим хорошенько пообедав в местном кафе на первом этаже. Вернее сказать, обедали из них только двое. Скарамучча же в который раз ограничился чаем и на все попытки Аратаки впихнуть в него хотя бы половину онигири стойко держал рот закрытым.        Увы, на этот раз дело было вовсе не во вредности. Просто Скарамуччу уже буквально тошнило от недосыпа, а потому еще утром им было принято не самое рациональное, но единственно доступное решение отказаться от любой пищи, чтобы лишний раз не проверять на прочность собственный желудок. К счастью для юноши, крепкий черный чай и сигареты пока неплохо справлялись со своей задачей поддерживать сознание в этом бренном теле.        — Да, мы это уже выяснили. Чем душить планируешь? — бездумно поинтересовался он, усаживаясь на привычное место возле окна.       — Пряжей новой, — буркнул Тома, заняв уже почти что законный стул рядом. — По скидке урвал как раз черную, под цвет души этой жестокой женщины…       Как ни удивительно, но на этот раз зерно здравости внес именно Итто. Вытащив из закромов своего спортивного рюкзака ноутбук, он ободряюще улыбнулся:       — Ну-ну, до сессии еще полтора месяца — считай, целая вечность! Успеешь компенсировать эти баллы с лихвой.       — Да лишь бы со стипендии не слететь. Знаете, вот копейки копейками, а все равно приятно каждый месяц на карточке лишнюю мору видеть…       Скарамучча с удивлением покосился на поникшего приятеля. Стипендия? Лишняя мора? Когда несколько месяцев назад он подавал документы в инадзумский университет, то даже не стал заполнять форму на бюджет. И дело было совсем не в том, что юноша сомневался в собственных оценках или том, сможет ли пройти строгий конкурс на ограниченное количество мест. Он просто… не подумал об этом.        Всю сознательную жизнь Скарамучча боролся с разными проблемами, но в этом огромном списке никогда не было места для финансовых вопросов. Даже Дотторе, при всех своих очевидных недостатках, ни разу не пытался манипулировать сыном при помощи денег, более того — Скарамучча всегда знал, что неизменно вписан в завещание отца. И только здесь, в Инадзуме, познакомившись с разными людьми и укладом их жизни, он неожиданно для себя понял, насколько сильно его подход к финансам отличался от остальных. Если Тома, Итто, Горо и даже Кадзуха относились к деньгам, как к чему-то, что нужно зарабатывать, беречь и копить, то Скарамучча же… да никак он к ним не относился. Просто тратил, когда нужно, не беспокоясь о том, что мора может однажды закончиться.        И почему-то по мере общения с ребятами это собственное потребительское отношение начинало все больше и больше напрягать.       — Доброго дня, дорогие студенты, — поприветствовал всех присутствующих только что вошедший в помещение господин Камисато, отвлекая юношу от размышлений. — О, вижу, ежегодное празднование прошло на славу, раз некоторым из вас не хватило двух выходных, чтобы дойти до дверей университета… Даже несмотря на то, что моя лекция у вас далеко не первая, что ж.       Скарамучча оглядел аудиторию: пришедших на философию, и правда, было мало: из сорока числящихся в списке группы со всех столов набиралось едва ли двадцать. Чего уж греха таить, он бы тоже с удовольствием не пришел, но внутренний голос и без того стыдил за пропуск социологии в субботу, так что юноша вынужден был засунуть поглубже все свои «не хочу» и посетить каждую пару из назначенных.       Пока лекция проходила своим чередом, внимательный взгляд синих глаз то и дело цеплял сидящую за первыми столами белокурую макушку. И снова в компании Ёимии, ну разумеется.       «Ладно, все более чем в порядке», — пространно думал Скарамучча, то и дело поглядывая за стрелкой наручных часов. — «Это последняя пара, после которой я наконец-то приду домой и высплюсь за все пропущенные ночи. Высплюсь и перестану думать о Кадзухе, словно какой-то поехавший, нужно только немного потерпеть…»       — На сегодня, думаю, достаточно, — закрыв презентацию, профессор еще раз оглядел присутствующих и покачал головой, тихо добавив: — Не вижу особого смысла держать вас положенные полтора часа. И, будьте добры, передайте вашим коллегам, что если к следующей паре придет столько же человек, я буду вынужден пересмотреть свои крайне щадящие условия сдачи проекта.       — На сорок минут раньше отпустил, неслыханная щедрость, — пробормотал Тома, аккуратно пихая в спину Итто, в очередной раз за день уснувшего прямо за партой. — Может, по такому случаю прогуляемся? Погода просто…       — Ах да, чуть не забыл, — внезапно раздался подозрительно ласковый тон профессора: — Скарамучча, Итто и Кадзуха, вы, пожалуйста, останьтесь.       «Это еще что за новости?»       — Не к добру, — опасливо протянул Аратаки, и Скарамучча впервые за все время был с ним полностью согласен.       Когда большая часть студентов покинула аудиторию, а трое названных подошли к преподавательскому столу, мужчина в неизменно белоснежном костюме одарил каждого из них долгим и почему-то крайне смущающим взглядом.       — Господа, я не стану мучать вас ожиданием и перейду сразу к делу, — вкрадчивым голосом начал он, улыбаясь краешком губ. — Кто-то из вас знаком с политикой моих лекций уже давно, а кто-то до сих пор жил в неведении, и все же я поясню: на своих занятиях я не требую от студентов невозможного, лишь самые базовые вещи. Сюда входит хорошая посещаемость, вдумчивое отношение к предмету и… — небольшая, но очень красноречивая пауза, — самостоятельность в выполнении заданий.       «Вот уж за что меня ни разу не упрекали, так это за списывание», — успел подумать Скарамучча, быстро сообразив, к чему ведет преподаватель. Заинтересованный взгляд метнулся в сторону Кадзухи: тот стоял с непроницаемым выражением лица, и лишь глаза выдавали неменьшую степень удивления.       — Кадзуха, вы один из лучших студентов своей параллели и уже который год радуете меня своими результатами, — тем временем продолжил Аято. — Скарамучча, вы, в свою очередь, совсем недавно влились в наши ряды, но так же, как и господин Каэдэхара, успели продемонстрировать глубокие познания в области философии. Что же касается вас, молодой человек… — глаза преподавателя блеснули в свете люминесцентных ламп, — О вас, Итто, мне мало что известно. Кроме того, разумеется, что вы были несколько раз отчислены, а позже волшебным образом восстановлены. К чему же это я веду? А к тому, мои дорогие друзья, что вы трое имеете абсолютно идентичные ответы в проверочной работе по философии — предмету, где выразить мысль одинаково попросту невозможно. И если над совпадением ответов Скарамуччи и Кадзухи я хотя бы могу подумать, все же совместная работа над проектом дает о себе знать, то вы, господин Аратаки, прошу меня простить, такого лимита доверия не имеете.       — Профессор, я правильно понимаю, что вы намекаете на недобросовестность нашего коллеги? — с удивленной улыбкой поинтересовался Кадзуха.       — Что вы, я всего лишь сообщил вам о своих наблюдениях, — играючи парировал Камисато, сощурившись. — И тем не менее я не могу оставить это без внимания.       — И что же вы предлагаете? Заново написать работу? — нетерпеливо спросил Скарамучча, начиная потихоньку закипать от этой напускной вежливости.       — Факт совпадения результатов уже зафиксирован, так что нет, переписывать работу ни к чему. Аннулировать ее мне все же придется, хотя…       — Емае… — удрученно протянул Аратаки, неловко почесывая затылок.       — Хотя, — с нажимом повторил мужчина, заставляя всех троих сосредоточиться на его словах: — у меня все же есть одно решение. Может быть, оно не совсем стандартное, но уж точно должно понравиться вам и вашему другу.       Все трое недоверчиво переглянулись.       — Дело в том, что у меня совсем не хватает времени разобраться с кучей бесполезных бумаг в кабинете. Их настолько много, что дверь едва получается открыть, ох, сплошная морока, — профессор театрально вздохнул, подперев подбородок раскрытой ладонью. — И если вы трое разберете весь этот кошмар прямо сейчас, то я, так и быть, закрою глаза на очевидное списывание.       Н-да. Когда Скарамучча предполагал, что хуже госпожи Яэ в этом университете быть никого не может, то явно недооценивал этого хитрющего жука в белом фраке.       — Покажите, куда идти, и я разберу вам все, что только можно разобрать! — не успев дослушать, с готовностью воскликнул Аратаки.       — Что ж, если это сможет разрешить возникшее недоразумение, то конечно, — спокойно согласился Кадзуха.       — Вы шутите? — фыркнул Скарамучча, скрестив руки на груди. — Делать мне больше нечего.       — Это значит, вы отказываетесь? — с улыбкой поинтересовался Камисато Аято. — Даже при условии, что успеваемость вашего друга пострадает?       — При всем уважении, профессор, мне нет никакого дела до чужих оценок, — отворачиваясь, бросил юноша и уже двинулся в сторону двери: — А свои я спокойно восстановлю на предстоящих экзаменах, если вдруг это был ваш следующий аргумент.       Еще бы он тратил свое время на уборку каких-то бумажек. Ага, как же. Сами разберутся со своими проблемами, Скарамучча совершенно не причем и уж точно не давал никому списывать свою работу.       — Снова уходишь? Как… предсказуемо.       Юноша стиснул зубы и медленно развернулся, вперившись полным возмущения взглядом в насмешливо мерцающие алые глаза:       — Что ты только что сказал?       — О, ничего особенного, не бери в голову, — пожал плечами Кадзуха. — Просто мне показалось довольно забавным это маленькое дежавю. Знаешь, будто бы совсем недавно я уже где-то наблюдал точно такое же поведение, стоило человеку столкнуться с чем-то… сложным. Весьма и весьма забавное совпадение.       «Ну уж нет. Нет-нет-нет и еще раз — нет. Даже не надейся, что меня хоть сколько-то волнуют твои слова…»

༺ ◦ ༻

      — Я тебя ненавижу, Каэдэхара Кадзуха. Просто знай это, — прошипел Скарамучча, выгребая очередную кучу мусора со стола под тихий, но ужасно довольный смех виновника его нервного тика.       Кабинет — вернее сказать, самая настоящая кладовка — располагался в дальней части университетского корпуса. Лучи света едва ли пробивались сквозь его небольшие, мутные окна, подсвечивая тонны пыли, витающей в воздухе, и это выглядело почти красиво. Было в атмосфере места что-то такое, что позволяло ощущать себя героем таинственных рассказов Эдгара Алана По — старые поместья, запах древесины и загадочные фолианты, которыми не грех зачитаться… Разумеется, все это утрировано. На деле трое «провинившихся» студентов оказались в самой настоящей западне, состоящей из тонны скучнейшей макулатуры и учебных пособий, которым давно пора оказаться на полках университетской библиотеки. Профессор Камисато определенно играл с огнем, пропуская сроки сдачи взятых у госпожи Синобу книг.        — Спасибо, ребята, я… а-аапчхи! Правда вам очень благодарен за то, что… апчхи! Заступились за меня и… и…        — Да-да, мы классные друзья, а теперь умолкни, пожалуйста, — прервал очередную попытку чихнуть Скарамучча, приложив ко рту Итто первую попавшуюся стопку листов. — Только пыль разгоняешь.        — От нее бы тоже, по-хорошему, избавиться нужно, — заметил Кадзуха, отвлекшись от разбора какой-то особенно крупной кучи бумаг. — Как закончим с сортировкой, кто-то должен будет сходить в подсобку за пылесосом, ведром и тряпками.        Скарамучча раздраженно засопел:       — А ты, я смотрю, эксперт в этом вопросе. Часто приходится выполнять чужую грязную работу в ущерб личному времени?       — Намного чаще, чем ты думаешь. Хочешь поговорить об этом?       Ответом Каэдэхаре послужил тяжелый вздох и очень выразительное закатывание глаз — последнее, к сожалению, осталось незамеченным.        Последующие полчаса проходили словно в замедленной съемке. Нудное перекладывание бумажек, нескончаемые чихи (теперь каждый сопровождался тихим «извините» от сконфуженного Итто, что, разумеется, все равно не сбавляло градус раздражения) и без конца вываливающиеся стопки книг бесили до зубного скрежета, но для Скарамуччи вовсе не это было самым мерзким в сложившейся ситуации. Тишина — вот что действительно сокращало количество его и без того страдающих нервных клеток.        И если Итто хотя бы иногда разбивал гнетущее молчание ввиду чувствительности собственного носа, то вот Кадзуха с головой погрузился в процесс и вполне смахивал на человека, вошедшего в транс — до того преисполненным и расслабленным выглядело его лицо.        Периодически отвлекаясь от «своей» кучи мусора, Скарамучча бросал в его сторону хмурые взгляды. Тот самый черный бадлон, оды которому сегодня полдня пели Тома и, наверняка, добрая половина девушек из группы литератора, теперь украшали слои пыли, и положа руку на сердце — на это действительно было больно смотреть. Вдобавок ко всему закатанные по локоть рукава перепачкались белой известковой краской, покрывающей большую часть поверхности окружающих стен, но Кадзуху это словно совсем не волновало. Погруженный в свои мысли, тот методично перебирал листы, склонившись над столом.        Н-да. Пора растормошить этот спящий улей.       — Так что там… по поводу Горо? — с легкой ухмылкой «закинул удочку» Скарамучча. — Ты поговорил с ним, как собирался?       — Да, он в полном порядке. Очень мило, что ты спросил, — вопреки внешней несконцентрированности тут же ответил Кадзуха, не оборачиваясь.        — А почему все выходные не отвечал нам? — с удовольствием попался на крючок Итто. — Тома был прав? Я его чем-то обидел?       — Что? О… Нет, я не думаю, — маска вселенского расслабления медленно, но верно сходила с лица Кадзухи, добавляя чертам все больше озадаченности.       «Потрясающе, теперь снова мой ход»       — А мне вот показалось, что Горо уходил с вечеринки уж очень расстроенным, — протянул Скарамучча, в деланно задумчивом жесте приложив большой и указательный пальцы к подбородку. — Хм, даже не знаю. Как будто что-то всерьез задело его чув…       — Он просто устал, — резко оборвал его «размышления» Кадзуха, наконец обернувшись.        Вот оно. То, зачем все это и было задумано: алые глаза, устремленные на Скарамуччу, сияли так выразительно, так… говоряще. Юноша буквально почувствовал разливающееся по внутренностям пламя под натиском этого тяжелого взгляда, и губы невольно изогнулись в улыбке предвкушения. Истинное наслаждение — заполучить возможность вывести из себя этот оплот бескомпромиссного спокойствия.        — Устал? — удивленно переспросил Скарамучча. Спрыгнув с края стола, он медленными шагами, точно кошка, готовящаяся к прыжку, сократил дистанцию и теперь смотрел на склонившегося над кипой бумаг литератора сверху вниз: — Не знал, что работа с текстами настолько утомительна.       — Работа с текстами? — переспросил Итто, поглядывая то на одного, то на другого. — Не понял. Горо что-то пишет?       «Бинго, дорогуша. Вот бы ты еще сумел сложить в голове два и два. Впрочем, именно на твою непонятливость я и рассчитывал»       В тот же миг черные зрачки затопили алую радужку, что могло значить лишь одно — шутки кончились. Это был совершенный бросок, прямо в десятку — о, эта метафорическая доска для дартса нравилась Скарамучче все больше, все сильнее.        — Любая работа утомительна, — холодно возразил Кадзуха, выпрямившись. Теперь их глаза были на одном уровне, и это почти забавно, потому что Скарамучча совсем не печалился из-за потери доминирующей позиции. Они равны, как и прежде, и от этого только интереснее. — Но, разумеется, человеку, не обремененному финансовыми заботами, этого не понять.       «Ох, в самое сердце, господин Каэдэхара. Ты готов столь отъявленно защищать честь своего друга, вот только я нападаю вовсе не на него. Я нападаю на тебя»       — Я почти оскорблен, — расплылся в скалящейся улыбке Скарамучча. — Однако твои доводы беспочвенны и необъективны — все же не припоминаю, чтобы в мой кошелек заглядывали с проверкой.       — Разве она требуется для столь простых умозаключений?       — То, что принято без доказательств, может быть отвергнуто без доказательств.       — Видишь ли: отсутствие доказательств какого-либо факта не является доказательством отсутствия этого самого факта. Отвергай — не отвергай, я останусь при своем.       — Ничего глупее не слышал.       — Значит, ты просто мало что слушаешь.       — Э-э, ребята? — неуверенно позвал Аратаки, отложив, наконец, с трудом собранный мусорный пакет. — Я уже ни слова не понимаю, но как-то… напряженненько тут у вас. Прям вот негативная аура.       Хладнокровный и распаленный — оба стояли друг напротив друга, создавая такое сильное давление в атмосфере, что не ровен час был расплющиться. Собственно, именно это и происходило с несчастным Итто. После небольшой заминки Кадзуха все-таки повернулся к другу и, очевидно, приложив огромные усилия, примирительно улыбнулся:       — Все в порядке. На самом деле, ты очень нам поможешь, если принесешь все необходимое для влажной и сухой уборки.        «И затеряешься на лишние двадцать минут», — хотел добавить Скарамучча, но в итоге ограничился простым кивком, поддерживая вежливую просьбу своего главного оппонента.        Архонты, то, как просиял лицом Итто, нужно было видеть.       — Конечно, никаких проблем! Я, знаете, вообще больше люблю двигаться. С мелкой моторикой у меня всегда были проблемы, а тут столько листов перебирать — я с ума сойду, если перерыв не сделаю, ну, и заодно помогу вам, да, а то вы же столько работы из-за меня…       Единогласная команда «иди» была красноречивее любых слов, так что вполне довольный возможностью покинуть «поле битвы» Итто выскочил из кабинета, да так резво, что дверь от искусственно созданного порыва ветра с хлопком закрылась.       Юноша проводил удаляющегося приятеля взглядом, после чего раздраженно выдохнул:       — Знаешь, Кадзуха, в чем твоя главная пробле…       — Дверь.       — Что?       — Пожалуйста, открой дверь.       Скарамучча бросил на Кадзуху возмущенный взгляд, но тут же осекся: литератор бледнел буквально на глазах и уже почти сливался с белоснежными стенами этой чертовой каморки. Каморки. Ох, вот же… как он мог забыть? Метнувшись к двери, Скарамучча молниеносно распахнул ее, запуская в помещение воздух и разрушая видимость этой самой замкнутости.       — Спасибо, — промолвил Кадзуха, вернув уже более сосредоточенный взгляд к синим радужкам. — А теперь объясни мне, какого черта ты все это устроил?       «Знал бы ты, насколько горячо выглядишь, когда ругаешься. Уже ради одного этого факта я готов доводить тебя до скончания времен»       Скарамучча хмыкнул и неспешным шагом двинулся по периметру кабинета, то и дело бездумно цепляя кончиками пальцев торчащие повсюду бумажные листы:       — Веселья ради.       — Повеселился?        — Определенно.       Завершив «обход», он остановился подле Каэдэхары и тоже облокотился бедрами на край стола, уставившись на противоположную стену.       — И все же было бы намного интереснее, если бы наш умный друг догадался сопоставить в голове образ Мисс Хины и Горо, — невеселая ухмылка на мгновение осветила его лицо. — Удивительно, что при столь близкой дружбе с ним, он до сих пор ничего и не…       — Послушай, — перебил Кадзуха, устало проведя ладонью по лицу, и довольно резко развернул юношу к себе за плечо: — Горо действительно пишет под псевдонимом «Мисс Хина» и скрывает этот важный кусочек жизни от всего своего окружения. Но это вовсе не простая прихоть, как ты мог подумать, а стремление обезопасить себя. Взрослый парень из консервативной семьи, учащийся на военной кафедре, желающий вступить в ряды армии Инадзумы сразу после окончания университета, не может разбрасываться направо и налево о том, что имеет маленькую отдушину в лице мудрой писательницы Мисс Хины — альтер эго, позволяющего ему хотя бы на какое-то время снять с себя груз чужих и собственных ожиданий, — он вздохнул, с надеждой выискивая понимание в льдистых радужках. — Знаю, Горо тебе не нравится, и мои слова для тебя скорее всего пустой звук, но все равно прошу: не разрушай его хрупкий мир. Однажды он и сам расскажет обо всем Томе, Итто и другим близким людям, но пока что страх быть высмеянным в нем слишком силен, и с этим я поделать ничего не могу… Как бы сильно ни старался.       На какое-то время кабинет погрузился в тишину, нарушаемую лишь неровным дыханием обоих.       — За какого же злодея ты меня держишь, — невесело усмехнувшись, протянул Скарамучча. — Я вовсе не собирался выдавать секреты этого щеночка, какой мне толк от чужих страданий? Моя бравада была лишь для тебя.       — Хотел вывести меня из себя?       — Разве это не очевидно? Ты же меня раздражаешь.       Кадзуха покачал головой, пряча усталую улыбку за выбившимися прядями волос.        Сидеть вот так, в пыльной каморке, на краю полуразвалившегося стола, после очередного спора — глупо и почти кинематографично. А еще приятно до покалывания на кончиках пальцев и так чертовски правильно. Скарамучча вновь ловил себя на мысли, что хотел бы чувствовать подобное чаще. Хотел бы чувствовать Кадзуху рядом, продолжать устраивать с ним эти дурацкие словесные дуэли, а после во что бы то ни стало заканчивать их жадными поцелуями, прямо как тогда, в редакции, потому что иначе уже невозможно представить.       — Злишься за то, что я не перезвонил после твоего ухода?       Молчание честнее любых слов, так что Кадзуха коротко кивнул собственному утверждению, а после медленно наклонился к самому уху юноши:       — «Разгляди уже наконец во мне взрослого человека, способного самостоятельно нести ответственность за свои поступки» — знакомые слова, не правда ли? — поинтересовался он, опаляя чувствительную кожу шеи своим горячим дыханием. — Я видел, как ты уходил, Скарамучча. Но не стал останавливать, потому что решил последовать твоему совету. Ты действительно вправе поступать так, как считаешь нужным.       — Знаешь, с таким умением вертеть чужими словами себе на пользу ты бы смог построить потрясающую карьеру в госслужбе, — проворчал юноша, оскорбленно вздернув подбородок, на что вполне ожидаемо услышал тихий, совершенно искренний смешок.       — И правда, очень жаль, что подобные структуры меня совсем не интересуют.       Но стоило Скарамучче допустить мысль о том, что серьезность покинула царящее между ними пространство, как литератор развеял ее. Накрыл чужую прохладную ладонь своей, заставив вздрогнуть от неожиданной, такой непривычной для этого дрянного дня нежности.       — Я готов дать тебе столько времени, сколько потребуется, и сделать навстречу десятки тысяч шагов, мой милый друг. Но только в том случае, если буду уверен, что лично ты сделаешь хотя бы один. И речь совсем не о поцелуях или любой другой форме близости, которой ты так любишь пользоваться, чтобы вывести меня из равновесия.       — Думаешь, я умею по-другому? — рассеянно пробормотал Скарамучча, теряясь в бархате чужого тона. — Тогда ты точно дурак, Каэдэхара Кадзуха.       Тихонько усмехнувшись, литератор наклонился ближе и пристально посмотрел в помутневшие синие глаза:       — По крайней мере, мне хочется верить, что я стою пары лишних попыток.       «Определенно стоишь», — раздосадовано думал Скарамучча, когда в кабинет вернулся с тонной мокрых тряпок Аратаки.       Продолжал думать об этом, вынося последний пакет с мусором на местную свалку, и не перестал даже тогда, когда они втроем, отмыв помещение до блеска, с вымученными улыбками наконец-то сдали ключи крайне довольному проделанной работой профессору Камисато. Засыпая прямо на застеленной кровати, в наполовину расстегнутой рубашке, потому что на большее сил просто не хватило, Скарамучча тоже думал:       «На самом деле, Кадзуха, ты стоишь намного больше, чем пара лишних попыток. Вопрос лишь в том, насколько они в итоге окажутся нужны тебе самому…»