Несколько раз, когда Костя завидовал Миассу, и раз, когда было наоборот.

І.

      — Кто это здесь смертоносный убийца бобров? — нежно проговорил Татищев, держа перед лицом смерть во плоти всех бобров, что посещали эту реку. — Ты, моя сученька, — гордо воскликнул парень, прижав, громко мурлыкавшую, кошку к себе. Та радостно потёрлась мордочкой о его шею, "обнимая" лапками за неё. Выглядит это до жути мило и забавно, как Миасс вытягивая лапки вперёд по сторонам, клала их потом по бокам от шеи. Словно ребёнок, жаждущий объятий родителя.       — Юр, — устало вздыхает Костя, — шерсть — белая, у тебя футболка чёрного цвета, придётся снова скотчем отдирать шерсть с одежды, — придётся Уралову это делать, т.к. брюнет вряд-ли шелохнётся, еле стянет с себя футболку и так же продолжит тискать, на удивление, не уставшую от всех ласк, кошку. Та, за прошедшие два дня, что был здесь екатеринбуржец, скорее сама лезла к Татищеву. Наверное, как считал он, это были татищевские гены.       «Они все такие. Это у них норма», — успокаивал себя мужчина, видя каждый раз эту семейку обнимающихся, словно душащих друг друга. Каждый раз было страшно, они ж вот-вот сломают себе шею/перекроют доступ кислорода/задохнутся. Но нет. Тактильность — самое главное. И пусть умрут — переродятся, делов-то!       Даже завидно становилось... тоже хотелось объятий (не таких семейных, конечно, просто обнимашек!), хоть он не настолько тактильный, как Юра, но, прожив с ним столько лет, привыкаешь к его привычкам и не можешь без них. Но, будто специально, именно сегодня, когда Екатеринбург закончил всю работу раньше и решил проведать друга, того захватила в свой плен Миасс. Да, она красивая, даже очень. Белая кошечка, с чёрными "гольфиками" на передней правой и задней левой лапках, чёрными левым ушком и кончиком хвоста. Прекрасная, изящная, притащившая за день семерых мышей, при том, что одна из них была буквально вместо домашнего животного (Юра долго плакал), и двух воробьёв (Юра снова долго плакал: «птичек жалко...»). Их двоих точно без опаски (нет) можно оставить одних, т.к. добытчица в доме, что будет следить за своим хозяином, есть. Уралов на все сто уверен, Миасс и, если надо будет, слона в дом притащит, когда хозяин проголодается. Кошка вправду хищница, притащившая пропитания за день больше, чем за месяц покупок, без учёта слежения за башкиром Кости.       Он тяжело вздыхает, смотря как брюнет падает на диван, всё так же прижимая питомца к себе. Единственное, что сейчас беспокоит Уралова: лишь бы Челябинск не придушил её в порыве радости.       И, возможно, своё странное чувство, бушующее в груди.       Хочется в пылу эмоций обнять Юру, прижать к себе, не отпускать, показать этой злосчастной кошке, что этот человек занят, он — его... хотя обычно бывало наоборот.       Миасс раскрывает зажмуренные глазки, уставившись тёмными омутами (прямо как у Юры) на него, словно с вызовом. Кажется, она нахально улыбается, говоря: «а ты так можешь?»       Наглая кошка, точно наглая... и ревнивая.       Он не такой.       Нет.       Нет...       Нет?..

ІІ.

      — Что ты делаешь? — Костя подошёл сзади, не решаясь положить ладонь тому на плечо. Снизу мрякнуло ревнивое создание, нагло потираясь о ноги хозяина, извиваясь между ними, вытягиваясь и хвостом подёргивая.       — Блинчики делаю, а чё? — парень быстро обернулся, но не для того, чтобы посмотреть на друга — на Миасс. Она элегантно юркнула под ноги хозяину и упёрлась передними лапками в тумбочку, вставая на задние.       Умная...       Кошка заверещала на ультразвуке.       ...но, словно пытаясь подражать своему хозяину, очень громкая. Или это снова татищевские гены.       — Миасс, щас ничё не получишь, харэ, — строго проговорил Татищев, хмуря брови и взмахивая деревянной лопаткой. Она, на удивление, перестала так же быстро, как и начала, спокойненько усевшись на полу возле них и подняв терпеливо голову к шипящему на сковородке блину.       — Удивительно, — бормочет он, всё также заинтересованным взглядом следя за животным. — А зачем? — задаёт вопрос Костя на ещё прошлую фразу.       Юра, не замечая насмешки, пожимает плечами:       — Мисси.       — Миассу? — уточняет Екатеринбург, удивлённо подняв цветные брови.       — Да, — бездумно отвечает парень, кладя готовый блин на маленькую стопочку таких же аккуратненьких блинчиков на тарелке Хэллоу Китти («Катюши.»).       — Зачем? — вновь тот же вопрос, на который он не смог с первого же раза получить нормальный ответ.       — У неё лапки, она не сможет сделать, — словно нечто очевидное восклицает парень, оборачиваясь и счастливо улыбаясь.       «Для кошки блины?..»              — Мисси, слушай меня внимательно. Это очень серьёзный вопрос, — дожидается пока кошка повернёт к нему голову. — Ты будешь начинку с рыбой или с курицей?       «...»

ІІІ.

      — Ты — моя принцессочка, красотулечка, милая, прекрасная. Самая лучшая! — поток комплиментов всё не заканчивался, а Юра останавливаться точно не собирался. Миасс, явно довольная всеми этими почестями, сужает глаза, смотря расслабленно на всё. В особенности на друга хозяина. «Что он тут делает?» — наверняка думает, — «почему не уезжает?» А Костя здесь просто. Просто друг; просто перевыполнил план, выполнивший пятилетку за неделю, ради того, чтоб приехать сюда, увидеться с Челябинском; просто сидит здесь, ожидая, когда на него обратят внимание... уже как три дня; просто-напросто огромный идиот, сидящий здесь и неизвестно чего ожидающий.       Вздох.       Миасс мурлыкает, склоняя голову набок.       В хозяина.       Если можно так сказать, Екатеринбург уже привык к сожительству с ревнивой кошкой (нет)...       Её, правда, стошнило на его обувь (специально или нет?)... но Татищев долго извинялся перед ним (он, наконец, обнял его, а не кошку! но было это не долго...)       ...а слушать речь, переполненную милыми прозвищами, а-ля: «мышеловочка смертоносная», «боброубийца» и «сирена», — было уже обыденным занятием. Не то что бы Костя прям обижался, что на него не обращают внимание (очень расстроился), но понемногу становилось грустно.       Одиночество. М-да, он слишком привык к компании Юры... настолько привык, что не может представить, как тот его может игнорировать (не специально, но всё же...). И прямо сейчас это происходит. Ужасно, очень ужасно. И больно (обидно).       — Козюлька, дай поцелую тебя, — парень склоняется к лбу кошки и нежно жмётся к нему губами.       Костя напрягся.       Он не ревнует.       Он не ревнует, что какой-то там кошке достаётся внимания больше, чем главе УФО...       Не ревнует.       Нет...       Он не такой...

Награда за терпение.

      — Юра? — сонно спрашивает мужчина, глаза потирая и смотря на упомянутого, что весело мурлыкал, подтанцовывал в такт песне из телефона и вовсе радовался вновь неизвестно чему.       — О, Катюха! Ты уже проснулся! — счастливо улыбнулся он. — Я думал, ты спать будешь до обеда, ты ж работаешь допоздна. Вот хотел тут сделать завтрак к тому, как ты проснёшься, но ток не успел чуток. Ты эт, иди умойся, я закончу как раз, — обняв Уралова, прижимаясь в это время своей щекой к его, произнёс быстро Татищев, после чего вернулся к своему первоначальному занятию.       Костя чуть не задохнулся и в обморок почти упал от таких слов и действий. Он спит? Где кошка? Это точно Юра?       Он напрягся и уставился на брюнета.       — Где Миасс?       — Я её сплавил Катюше, — шепчет хитро, подмигивает он, обернувшись к нему с улыбкой ещё более широкой. — Ты ж не обижаешься? Мне прост так неожиданно её подкинули, что, ну, некрасиво было за ней не ухаживать, я ж с ней и так не так уж часто вижусь. Вот, честно отработал свои дни, теперь могу посвятить остальные дни тебе, — Екатеринбург краснеет, смотря восхищёнными глазами на него.       — Не обижен.       Все обиды, ревность (да, он признал, это была ревность всё-таки) прошли разом, стоило Юре так, по-татищевски, невинно улыбнуться, посмотреть таким взглядом и, чтоб наверняка добить до конца, обнять его.       — Пендосские блинчики! — гордо презентует башкир, выставляя на стол панкейки, ставя после рядом вареньица разные, но во главе всего поставил мёд, который он больше всего обожал.