А облик бледен, как статуя Христа...

Костёл язвит скелет поленьев В глуши, зашитой прутом тьмы — Острог для Милости забвений, Сума, где Святости сыны. Колонны трещиной поникли, А храм стоит, незримый в кронах: Леса молчат, как старый бигль — Нема и ель, молчит и злоба. Иконы тихо тронут а́гат, Шепнут, расторгнув тишину, Тая в себе словесный шабаш, Сведут в могилу или в мглу. В густых очах, у век уставших, У кварца кожи, у одежд, Мелькнёт, как крылья обуздавший, Второй охранник этих стен. — Чего с улыбкой? — слишком уныло Внимает брату по несчастью, — Или в подвале опьянило, Что решил делиться сластью? — О, как ты прав, — без препинания Ответил бес, лизнув губу — Вот ведь черт, ему стенания, Как подаянье богачу. — Рубины вин пришлись по вкусу, Пора бы плотью закусить, Иль таинств исповеди плюсы Тебя, как Лихо застрашит? Разрубленный клинком усмешки, Вопящий в гре́хе рубеллит: Слепая страсть в ходу неспешном Не спит и в залпе адских плит. Взмахом крыл фасады целы, Стоят, дрожа так каждый раз, Когда Его слепые пешки Свечой погнут иконостас. — Ты так красив, тебя бы снять, Но ты молчишь, как Иисус, А мне то что? Я обуздать Тебя, как милого смогу. Язык обжёг чужие уши, Прошёлся вниз, стыда не ведав, Священник в хорале бездушья Так тихо стонет в маке плена. Алея майским лепестком, Пускает мысленно молитвы. Федору в стыду ницком Так сладко падать в этой битве. Затылок прикоснулся лавки, Заставив изогнуться в теле: Глас изнежен, как у мавки, Ум в блуду уж на пределе. Пьянея лишь от поцелуев, Священник вьется под грехом — Будто в миге обезумев, Снимает рясу — снова стон. Голос певчий искушающий, Шепчет сверху «Не спеши», Но в душе орга́н играющий Заглушает все шумы. — Ты не против? — сорвав крест С исхудавшей бледной шеи, Николай впиваясь вслед Кусает плоти сотворение. — Ядо́м и сладок, как всегда, — Целуя соки мягкой кожи, Вкушает мякоти шелка, Сотворил из храма ложе, Не стесняясь и Христа.

***

— Повторим? — опять та наглость Гремит набатом в голове, Но жемчуг плоти, словно в радость Заставит возжелать в грехе.