Petrichor

      Для Гарета Виссера оставаться незамеченным никогда не было сложной задачей. На самом деле, это было его второй натурой, словно клятва, данная в детстве, или принцип, которому он поклялся следовать в отрочестве. Это означало помалкивать, поправлять людей лишь в мыслях и, что важнее всего, делать все, что от него просят, лишь бы свести общение с другими к минимуму. Каждый раз, когда он пытался вырваться за стены, возведенные по периметру его сознания, он обжигался. Шрамы все еще вились к его кончикам пальцев, закручиваясь в спиральные узоры, которые, казалось, проникали в бороздки его кожи, пока не сливались в форму того железного панциря, в который он сам себя заключил.       Не рискуй. Работай усердно. Не высовывайся. Оставайся незамеченным.       Таковы были правила, по которым он жил.       Роскошь была для кого-то другого. Для кого-то получше. Более счастливого, более устроенного в жизни. Для того, кому она действительно нужна.       И все же… Это был не первый раз, когда он наблюдал за Сэмом издалека.       Конечно, это было странное занятие, но он все равно держался за него изо всех сил; маленькая слабость в море уступок, то, что он снова и снова ждал с нетерпением. В мире, укрытом тысячами песчинок, которые, казалось, напирали на него со всех сторон, отчаянно пытаясь проникнуть в нежные складки его плоти, эта вещь, этот крошечный, постыдный секрет, был его оазисом.       Передышкой от грубой фактуры мира.       Среди тренировок, мамы, учебы и всего того, что творилось у него в голове, это была единственная часть дня, от которой он, казалось, действительно получал удовольствие. Простая радость, несомненно, жутковатая, была как бальзам для души. Такой, который никакое самоистязание не могло вырвать из его мыслей. Раз за разом он говорил себе, что проведет обеденный перерыв в библиотеке, чтобы сосредоточиться на том, что от него ждут, оставаясь незамеченным, только чтобы в итоге снова оказаться в столовой с остальной командой, изо всех сил стараясь наблюдать за Сэмом, не привлекая лишнего внимания.       Это была дурная привычка, удовольствие, которое терзало его изнутри. То, от чего он, казалось, не мог избавиться.       Если бы кто-то заметил, что он делает, все бы кончилось, это очевидно. Именно поэтому он был так осторожен, стараясь, чтобы его никто не заметил.       Никогда.       Чем меньше люди его видели, тем легче ему было. Он мог жить своей жизнью и делать то, что нужно, сталкиваясь с как можно меньшим сопротивлением. А потом, через год, он уедет. В какой-нибудь колледж на другом конце страны, может, за границу, если стипендия покроет расходы, и ему больше никогда не придется никого видеть. Так было проще.       И все же он был здесь. Снова. Как в каждый обеденный перерыв. Даже когда он говорил себе, что все изменится.       Дело было не в том, что он вуайерист.       По крайней мере, он сам так о себе не думал.       Он уже направлялся в библиотеку, когда заметил, как Сэм вошел через противоположную дверь и направился к своему привычному столику, с вездесущей Беккой рядом, и, словно у моряка, влекомого морем, его ноги сами нашли путь к собственному месту; независимо от сознательной мысли. Тупая боль после вчерашней тренировки, казалось, блуждала по костному мозгу вместе с этим движением и вплеталась в разговор, в котором он теперь оказался.       — А то, как ты грохнулся? Просто вау!       Напротив, Кларк, с детскими голубыми глазами и без мозгов, дразнил Джейсона, еще одного качка, тыча ему локтем в ребра.       Из всех за столом только Люк заметил его приход.       — Не будешь есть? — спросил он.       Но Гризз лишь покачал головой, пробегаясь глазами по толпе лиц в поисках того медного оттенка волос.       — Держи, можешь взять мой sloppy joe. Он невкусный, но это хоть что-то.       Он передал ему бургер. Через салфетки из столовой, тонкие как туалетная бумага, уже просачивался жир. В ответ Гризз подарил ему легкую улыбку, лишь чуть тронувшую уголки его губ, и решил не упоминать, что он вегетарианец с девяти лет, вместо этого безучастно ковыряя двумя пальцами булку.       Он не был уверен, откуда взялась эта привычка, только знал, что она была. Для него еда была сложной темой. Дело было не в том, что он не любил есть, просто он не чувствовал в этом необходимости — по крайней мере, Гризз подозревал, что не не так, как другие люди. Он не испытывал тяги к еде, не восхищался ни ее вкусом, ни текстурой, не ждал того времени дня, когда ему полагалось разделить трапезу с другими. Это было просто не для него, по крайней мере, за пределами необходимой обязанности поддерживать себя в живых.       Но другие люди, казалось, обожали это. Так что, вместо того чтобы заставлять себя присоединяться к ним, он в основном просто наблюдал и тихонько ковырял свою еду, чтобы никого не беспокоить и не привлекать к себе лишнего внимания. Он почти мог убедить себя, что если будет достаточно наблюдать, то в конечном итоге все обретет смысл, он поймет. Наконец-то поймет. Но этого никогда не происходило.       По крайней мере, до тех пор, пока он впервые не увидел, как ест Сэм. Что-то в этом… он не мог объяснить, но было похоже, что вещи почти обретали смысл. Как если бы все говорили о красном цвете, а он был дальтоником, и наконец кто-то вручил ему очки для дальтоников. Внезапно он стал одержим, желая видеть это во всем, и в конечном итоге вернулся к тому единственному месту, где был уверен, что найдет это.       И все же это мало помогало пробудить у него собственный аппетит.       Так что, даже через переполненную столовую, Гризз без труда нашел тот яркий медный цвет волос и остановил на нем взгляд, стараясь вовремя возвращать его к своему столу, чтобы не быть слишком очевидным в своем разглядывании. Он наблюдал, как Сэм, мальчик, о котором он знал очень мало, форму зубов и цвет глаз, отчаянно копался в сумке, зажатой между ног, в поисках чего-то, лежащего в маленьком пластиковом контейнере. Гризз наблюдал, как тот открыл его, вытащил небольшой сэндвич и нежно поднес его к губам, обхватив так бережно, словно боясь повредить. Затем он наблюдал, как парень обхватил его губами и откусил кусочек.       Это было похоже на попытку постичь божественность. Часть его размышляла, сможет ли он, когда-нибудь, если он наконец поймет радость на лице Сэма, смех, который разрывал его, и застенчивость, и смущение, заставлявшие его прикрывать рот рукой, чтобы скрыть этот стыд, вернуться ко времени «до». Сможет ли он, 一 наконец поняв это, когда-нибудь снова «не знать» этого ощущения. Но пока что чувство оставалось вне досягаемости, за пределами того понимания, которого он достиг благодаря случайным наблюдениям и всем книгам в дерьмовой библиотеке его школы в Коннектикуте.       Рядом с ним Люк ткнул его в ребра с того места, где он положил голову на руки на стол.       — Тебе стоит поесть, — предупредил он. — Я думаю, тренер сегодня собирается задать нам жару. Плей-оффы и все такое.       В ответ Гризз наклонил голову в его сторону и легко кивнул, его внимание никогда полностью не отрывалось от парня в другом конце столовой.       — Я поем, — пообещал он. — Просто сейчас не голоден.       Он убрал бургер обратно в бумажную обертку, спрятав его в карман своей куртки с буквой, где он был уверен, тот начнет гнить и превращаться в жидковатый жир. — Если ты уверен, — легко отозвался Люк, но Гризз все равно чувствовал, как взгляд другого парня впивается ему в висок. Поэтому он уделил ему все свое внимание, встретился с его ярко-голубыми глазами и молча спросил, есть ли что-то еще, что тот хотел сказать. В ответ его старейший друг лишь глубже уткнулся в собственные руки и отвернулся.       Этот вид пронзил его чистейшим адреналином, паникой в пульсе и страхом разоблачения в крови. Внезапно он почувствовал себя слишком уязвимым на открытом пространстве, словно часть его была вырвана, а он был слишком рассеян, чтобы заметить — его проступок выставлен на всеобщее обозрение.       Его охватило внезапное непреодолимое желание уйти, которое заставило его встать, прежде чем он успел остановиться.       — Я пойду в библиотеку, — бросил он ни к кому конкретно, и, поворачиваясь, не желая ждать ответа, его взгляд зацепился за другой конец столовой. Словно по приглашению, волны наконец увлекали его к скалам, где он будет погребен, он обнаружил, что взгляд Сэма ждал его.       Словно за ним тоже наблюдали. ---       Было странно.       Обычно в церкви все внимание Гризза было поглощено всепоглощающим чувством вины, которое поселялось в его груди и не отпускало все время службы. Он сидел с мамой, игнорировал бормотание священника и просто смотрел на статую Христа за алтарем, пытаясь сосредоточиться на дыхании через нос, несмотря на удушающую тяжесть взгляда, который встречал его в ответ. Он читал молитву, пел, принимал причастие, как хороший пес, принимающий ужин и кров, и старался думать не слишком усердно о том, что такие псы, как он, на самом деле, в рай не попадают.       Затем он дожидался сладкого: «И с духом твоим» — в конце мессы, совал в церковную кружку ту мелочь, которую мама всучила ему в потные ладони перед входом, и смывался, прежде чем кто-либо мог задать ему вопросы.       Но на этот раз в воздухе витало нечто. Липко-сладкое, оно пело ему о синем цвете. Оно струилось сквозь витражные окна, колыхалось и цеплялось за пылинки, казалось, запертые в медовом, застывшем воздухе.       Все это было абсурдно, если вдуматься.       Где-то там голодали дети, а они находились в здании настолько богатом и показном, что даже дневному свету приходилось быть прекрасным, прежде чем его сочтут достойным войти внутрь — и даже тогда он не смел касаться святой земли. Как будто вся основа этой религии, навязанной ему с рождения, не была построена на фундаменте из чувства вины. Как будто она не была буквально воздвигнута на спине того, кто умер за их грехи. Лицемерие было почти сатирическим.       Не ведая этой мысли, небесно-голубые лучи пронизывали стеклянный лик Марии длинными сваями угасающего света, ловя складки ее платья, головной убор, слезы, что струились длинными линиями по всему ее лицу; и он наблюдал за ними, завороженный, даже когда они колебались и изгибались перед ним. Осколки света застревали, кристаллизовались в лазурном воздухе и, казалось, трепетали там, в ужасе осквернить освященную землю, словно за стенами, что теперь заключали их в себе, само солнце пряталось за облаками. Они казались одновременно слишком резкими и также не в фокусе, оттого что его зрение плыло от них. Впереди священник, отец Томас, монотонно бубнил знакомый гипнотический, мелодичный текст писания, который обычно лишь усиливал интенсивность его греха. Обычно он так быстро цеплялся за его тон, погружался в сопровождающий его транс, впивался зубами в свой стыд и разрывал его на части, словно это можно было считать искуплением для того ненасытного существа, что глодало его изнутри. Теперь же это было раздражающим, отвлекающим от благословения колеблющегося света.       — А теперь поднимемся. Во имя тела и крови Христовой.       Вокруг него легионы поднялись одновременно по призыву. Его свет был поглощен морем ног и шаркающих тел, и, против воли, у него не было сил последовать за ним.       — Гризз? Подвинься, дорогой, ты мешаешь людям.       Он почувствовал, как мама отодвигает его дальше на скамью, чтобы дать другим место пройти в проход. Ее встревоженная рука легла ему на лоб, другая туго сжала его бицепс.       — Ты бледный. Ты хорошо себя чувствуешь?       — Да, я в порядке. Просто устал.       Он не заметил, каким сухим стал его рот. Или насколько легкой и ватной стала его голова.       Скрытые кожей кости отказывались сдвинуться с места. Он чувствовал влажную мякоть sloppy joe, который он сунул в свою куртку днем, пока она растекалась по ткани, тая от жары. Вокруг него прихожане протискивались мимо, как сардины, и температура, казалось, поднялась на несколько градусов.       Где же был свет?       Его сердце ныло от потери, и он внезапно почувствовал тоску по чему-то синему.       Краем глаза он видел Хелену и ее отца, раздающих причастие в начале прохода. Он чувствовал, как она наблюдает за ним, чувствовал на себе взгляды полной залы людей. Почему он не двигался? Неужели боль в мышцах была настолько сильна? Тошнящий голод, терзавший его ранее, скребся по стенкам его груди, и он не мог ничего поделать; Гризз больше всего на свете хотел оказаться снаружи — подальше от этих четырех стен, возвышающихся над ним, и моря людей, в котором он был всего лишь еще одним тусклым лицом.       — Просто посиди тут. Я попрошу отца Томаса принести твою порцию причастия.       Она еще не договорила, а он уже почувствовал, как мать отстраняется от него, острое прикосновение ее ногтей скользнуло по краю куртки, царапая ткань. Он удивился, что она не чувствует запаха гниющего мяса, который, как он предполагал, исходил из его кармана. Она выскользнула и направилась вниз по проходу, и он изо всех сил старался не осуждать ее, пока она уходила.       Над ним, вставленная в стекло, Мария смотрела на него и плакала. Там, где мгновение назад она была яркой и полной цвета, кожа была бледной и тусклой. Ее слезы больше не были прекрасными лучами света, вместо этого они стали пустыми, словно борозды, вырезанные на плоскости ее кожи. Она была идеальной иконой — картиной скорби. Мать, потерявшая сына, чья душа была принесена в жертву ради тех самых людей, что предали его смерти, ради нее. Канонизированная и запечатленная на каждой свече, каждой картине, каждой стене часовни, чтобы другие могли видеть ее страдания, ее горе, и молиться ей о своем спасении и своей благодати. Потому что, даже хотя Иисус был тем, кто умер, разве часть ее души не была тоже потеряна с его смертью? Потому что, кроме нее, кто действительно знал его? Или он был просто мессией, чем-то, что должно быть принесено в жертву для блага других.       Гризз много размышлял о религии. Не только потому, что его мама была религиозна — набожна до абсурдности, — но и потому, что сама концепция бесконечно интересовала его. Он часто задавался вопросом, хватило бы у него сил прожить жизнь с такой же верой, как у его матери, да и у самой Марии. Быть готовым отказаться от того, что дороже всего, чтобы другие могли обрести спасение.       Но тогда у него не было ничего, что он назвал бы самым дорогим. Ему не от чего было отказываться.       Сидя там и глядя на мать Христа, он размышлял, задавалась ли его мама когда-нибудь тем же вопросом. Могла ли она поставить других выше собственного сына.       Гризз почувствовал, как скамья поддалась под ее весом, словно по зову. Отец Томас снова заговорил, и, хотя он так и не повернулся, чтобы посмотреть на нее, он почувствовал, как мама что-то вкладывает ему в руку, почувствовал ее дыхание на своей шее, когда она прошептала ему:       — Убедись, что съешь ее. Я не хочу, чтобы люди думали, что я позволяю тебе ничего не делать.       На вкус было как бумага, плесень растворялась на языке, как это бывало миллион раз прежде.       За спиной Марии хлынули первые капли вечернего дождя. ---       Он попытался улизнуть после службы, прежде чем кто-либо мог его остановить, но из-за голода и ушибов он был медленнее обычного.       — Ты выглядишь ужасно, — заметила Хелена, прислонившись к двери. Она провела тыльной стороной руки по воротнику его куртки, кожа там была нежной и ухоженной, обнажая его шею. — Это след от поцелуя?       Он съежился от прикосновения, не в силах удержаться, чтобы его глаза не забегали по сторонам от этого обвинения.       — Тренировка, — ответил он он, поправляя ткань обратно. Синяк все еще болел там, где на поле в него врезался бутс Кларка. Он бы разозлился из-за этого, если бы не был уверен, что инцидент был случайным. — Разве тебе не пора запирать Иисуса в его коробке?       Он кивнул в сторону алтаря, где причастие все еще ждало своего часа. Она как-то раз сказала ему, что его привозят в картонных коробках, наполненных набухшими пакетами с этой штукой, как семейная пачка чипсов. Тогда эта идея показалась ему забавной: кто-то вдавливает миллион крошечных распятий в облатку тоньше бумаги, чтобы переправить ее через всю страну. Теперь он знал, что все это автоматизировано.       — Эх, они уже давно просрочены.       Она скрестила руки на груди, прислонившись плечом к косяку двери, словно она была кем угодно, только не дочерью пастора. Ее свитер сбился странными вздутыми складками на груди, так что казалось, будто он пытается проглотить целиком висевший там крестик. Словно пытался пожрать его.       — Серьезно, — сказала она, и та же рука теперь нервно легла ему на плечо. Ее хватка была сковывающей, крепче, чем, возможно, она хотела. — Ты выглядишь неустойчивым. То, что твоя мама ходит каждую среду, не значит, что ты должен ходить с ней. Иисус не будет против, если ты пропустишь один раз, я уверена.       Он фыркнул, сам того не ожидая, и удивился, насколько низко это прозвучало в его ушах.       — Не Иисуса я боюсь, — он бросил взгляд через плечо туда, где его мама стояла с отцом Томасом. Когда он повернулся обратно, Хелена не смогла скрыть недовольную гримасу, исказившую ее черты. Гризз не мог не думать о тех временах, когда в детстве она корчила такую же гримасу, когда он плакал, наступив на улитку. Она ругала его, но потом помогала похоронить ее. Он задавался вопросом, была ли та маленькая девочка еще где-то рядом, или она, как и он, была вынуждена повзрослеть. — Кроме того, тебе положено мне такое говорить?       Она лишь пожала плечами, все еще хмурясь.       — Наверное, нет, — признала она.       Ее нос сморщился от этого признания, и он не мог не беспокоиться, что запах sloppy joe из его кармана донесся до нее. Он почти полностью пропитал карман его куртки, и он был уверен, что ему придется отдраивать его часами, чтобы вывести вонь. Если это вообще возможно. Скорее всего, придется выбросить куртку. Эта мысль заставила его нахмуриться. Ему нравилась его куртка с буквой.       — Я буду в порядке, — заверил он ее, стремясь увести разговор.       Через плечо он видел, как улыбается его мама, жемчужно-белыми зубами. Что-то, сказанное отцом Томасом, заставило ее рассмеяться, и звук прозвенел по залу, как церковные колокола. Он не мог ничего поделать с тем, как ему стало легче дышать от этого звука.       — Просто… позаботься о себе, — Хелена выпрямилась и расправила одежду, складки исчезли, золото ее кольца было насыщенным в угасающем свете. — Мне нужен кто-то, кто будет держать Люка подальше от неприятностей, когда меня нет рядом.       Сначала он не был уверен, шутит ли она, учитывая, что она не смеялась, но взгляд, которым Хелена его удостоила, сказал ему все, что нужно было знать.       Она еще раз сочувственно похлопала его по плечу, прежде чем пройти мимо него и вниз по проходу. Место, где она коснулась его руки, казалось, долго еще жгло, и он обнаружил, что ждет, пока призрак ее тоже не уйдет, прежде чем сможет двинуться с места. Лишь когда это случилось, и он услышал красноречивый звук шагов, исчезающих за дверью позади него, он вышел наружу. Голоса последних оставшихся в церкви растворились в эфире, когда двери распахнулись вокруг него, и он ступил на зеленую лужайку.       Вокруг него небо обрушивалось тяжелыми бусинами дождя, и земля уже начала пахнуть петрикором. ---       Если у него и был до этого аппетит, теперь он исчез. Смыт в унитаз вместе с любой надеждой, которая могла у него быть, на получение футбольной стипендии.       — Меня отчисляют из команды? — Слова были горькими на его языке, едкими, как желчь, и такими же жгучими.       Подумать только, все эти часы тренировок, доведения своего тела до предела и дальше, дальше, чем он, возможно, и должен был быть способен. Синяки и порезы, волдыри и ссадины… Мама будет так в нем разочарована.       Он прищурился, глядя на Люка снизу, с позиции на траве, скрестив ноги так, что они сплелись, приковывая его к земле своим весом. Над головой раннее послеполуденное солнце палило вовсю, и, несмотря на прохладный осенний воздух, было ослепительно ярко. Длинные полосы пота пропитали его толстовку, и он уже чувствовал, как холод начинает подкрадываться между складками ткани и в дыры на его шортах.       Когда Люк попросил его позаниматься на свободном уроке, он не придал этому никакого значения.       Каким же он был глупцом.       — Я тяну свою лямку, так? — Он не мог сдержать недоверчивости в своем голосе, отсутствующего тона, пока смотрел на пустое поле. Дело было не в том, что он не хотел смотреть Люку в глаза, просто он не мог заставить себя это сделать. В его желудке зияла яма, которая, казалось, тянула его вниз, всё глубже и глубже в него, в разверстую пасть земли под ним, которая, как он был уверен, вот-вот разверзнется и утащит его вниз; которая согнет его самого в себе, пока он не сломается. Еще больше, чем уже сломлен.       — Дело не в этом, — ответил Люк.       Он смотрел на Гризза сверху, присев на корточки чуть выше него, вытирая пот, запертый между его вечно нахмуренными бровями. Они не так давно разминались, и, даже с разительной разницей в их атлетизме, Гризз был удивлен, как легко Люк бегал вокруг него кругами. Даже сейчас, казалось, тот едва запыхался, тогда как он сам рухнул в основном по необходимости. Не говоря уже о шоке от осознания, что его отчисляют из команды, капитаном которой был его лучший друг.       Он знал Люка — знал очень давно — для него не было чуждым думать, что тот отведет его в сторону, чтобы сообщить плохие новости, но… если новость заключалась лишь в том, что он теперь запасной, разве не логичнее было бы, чтобы тренер сказал ему это? Если только остальные еще не знали.       Люк был сострадательным, это было одной из тех вещей, что позволяли Гриззу действительно открываться ему, по крайней мере, относительно. Конечно, по сравнению со всеми остальными. Но утруждать себя тем, чтобы оттащить его в сторону на свободном уроке?       Он проигнорировал то, как другой парень — потому что теперь они были парнями, несмотря на то, что все еще были лишь старшеклассниками — уклонялся от вопроса, и продолжил, яма в душе все разрастаясь.       — Так в чем же тогда дело?       Словно предчувствуя ответ до его появления, его желудок, казалось, сжался, сжимаясь в себе перед лицом своей пустоты.       Он наблюдал из-под ложной тени поднятой ладони, как Люк поджал губы, нахмурил брови и вникал в себя в поисках нужных слов, словно они вывалятся наружу вместе с содержимым его черепа.       — Дело не в том, чтобы тянуть лямку. Но в каком-то смысле, да?       Это звучало больше как вопрос, чем ответ, и, конечно, это никак не облегчало то глодающее ощущение, что, казалось, намеревалось пожрать Гризза изнутри. Судя по выражению его лица, казалось, Люк тщательно продумал этот разговор в голове задолго до того, как они начали его, и Гризз тащил их на неизведанную территорию. Словно вина за беспорядочные слова в его голове, не находящие себе места, тоже лежала на нем.       — Я запутался, — признался он, чувствуя себя неловко от того, как лицо Люка, казалось, с каждой секундой все больше искажалось, свежие морщины отмечали его лоб и хмурили брови.       Люк что-то утаивал от него. Что-то, к чему он не знал, как подступиться, и эта мысль была ужасающей.       Это могло быть что угодно.       В его голове пронеслись видения Сэма, и мамы, и все это дело с тем, что он гей, и он не совсем понимал, куда их все деть. Его пот начинал холодать на позвоночнике, и у него возникло внезапное желание найти место, где его вырвет, или помолиться, или, возможно, и то и другое, словно что-либо из этого спасет его от реальности, в которой его лучший друг знает о нем что-то, несмотря на то, что он так долго хранил все это при себе.       Он не мог ничего поделать с тем, как его дыхание застряло в груди, или с тем, как он молча умолял Люка просто сказать что-нибудь, чтобы он мог либо выпустить его, либо задержать, пока оно не прекратится вовсе. Но вместо любого из миллиона вариантов, что проносились в его мозгу, словно белье, попавшее в ураган, когда другой парень заговорил, это было о чем-то, к чему он был совершенно не готов.       — Я поговорил с Хеленой прошлой ночью, — просто сказал он. Теперь была его очередь избегать лица Гризза. Он, казалось, был полон решимости смотреть куда угодно, только не на него прямо, одна рука поднялась, чтобы провести по волосам, словно от нервов.       — Окей?       — Она сказала, что видела тебя… в церкви? — Снова вопрос. Больше неуверенности.       — Да? Я хожу туда с мамой. Ты об этом знаешь.       Неужели это какая-то детская ревность? Он говорил с Хеленой, даже не по своей воле, а потому что она его загнала в угол, и теперь Люк… что? Злится на него?       — Она сказала, что ты был не в порядке.       И внезапно горький привкус желчи снова стал свежым на его языке.       — Верно, — ответил он, его язык казался чужим во рту. Ему не нравилось, куда двигается этот разговор.       Люк все еще не встречал его взгляд. Со стороны могло показаться, что он внезапно увлекся самой заурядной ботаникой, с тем рвением, с каким он вдруг принялся изучать каждую травинку на предмет дефектов. Он крутил их между большим и указательным пальцами, останавливаясь как раз перед тем, как вырвать из земли, довольствуясь тем, что завязывал их в тугую спираль.       — Просто… Боже, как бы мне начать, — пробормотал он.       Они и вправду выросли, не так ли? И все же это было почти так же, как когда им было по одиннадцать, и они встретились в средней школе. Словно они будут такими вечно. Словно те дети навсегда заперты в них. Словно они навечно будут царапаться в стенах своих клеток, умоляя, чтобы их услышали, чтобы их увидели.       Когда Люк наконец посмотрел на него, его глаза были глазами того же одиннадцатилетнего парня, которого Гризз помнил. Детские голубые и полные такого сострадания, что его тошнило.       — Просто я тоже это заметил. Ты не ешь, и сначала я подумал, что, может, это что-то типа диеты — или — ну, ты всегда был худым, но… — Слова вываливались густо и быстро, и они, казалось, соскальзывали с него, как шелк, не в силах проникнуть сквозь стену, которую он так крепко держал, словно если он не позволит им просочиться внутрь, то их не существует. — Боже, я пытаюсь сказать… Чувак, похоже, ты себя убиваешь.       Он не мог ничего поделать с тем, как онемело все его тело. Словно оно отключалось от этой информации. Это было слишком, перегрузка. Его защита дала сбой, и каким-то образом Люк — черт, даже Хелена — увидели его насквозь.       — Что? — просто ответил он, его голос прозвучал пусто в его горле.       Люк тяжело вздохнул, наконец позволяя себе опуститься на колени перед ним, словно умоляя.       Он отдал бы все, чтобы вернуться на тридцать секунд назад, когда Люк смотрел куда угодно, только не на него, потому что теперь он просто задыхался во всей этой синеве.       — Ты не ешь, — повторил он, словно Гризз не слышал его в первый раз, — и я не знаю, делаешь ли ты это и дома, или это просто что-то типа стресса, но я вижу, как ты медленно исчезаешь, и каждый раз, когда мы на поле, я боюсь, что что-то собьет тебя с ног так, что ты уже не поднимешься. Я имею в виду, тебе и так уже требуется больше времени на восстановление, и тебя меньше, чем кого-либо из нас. Я просто- Я просто переживаю, чувак.       — Так ты отчисляешь меня из команды? — Он не мог сдержать праведного гнева, что проплыл сквозь него, поднявшись, чтобы заполнить пустую яму в его груди. Это помогло ему устоять, укрепило его, и он уже почувствовал это в том, как его голос прозвучал в его ушах, уже не пустой, а переполненный негодованием. — И как это должно мне помочь?       Что-то в удивлении, застывшем на лице Люка, говорило, что он не ожидал такого развития разговора. Потому что он никогда раньше не видел Гризза злым, не был уверен, что он вообще может злиться, словно он не человек, с горечью и яростью, кипящими прямо под поверхностью, едва сдерживаемыми вечным страхом стать тем, кем он, казалось, все больше становился — неудачником, прозрачным для всеобщего обозрения. Он поднял руки в знак капитуляции, словно это могло его спасти.       — Гризз, я просто пытаюсь…       — Что? Сунуть свой нос туда, куда не просят? Принимать решения за меня, для моего же блага, даже не спросив для начала меня? — Он не мог ничего поделать с упоением, что плыло по его венам, с отвлекающим ритмом пульса в шее, отвлекающим от правды, что маячила за ним. Которая грозила посмотреть ему в глаза. Наполнить его пазухи, как роса после грозы.       Правда заключалась в том, что Люк был прав, беспокоясь. Что все вышло из-под контроля. Что он больше не заботился о себе. Ни так, как он убеждал себя, что заботится, ни так, как должен был.       Ему пришло в голову, что причина, по которой тренер не сообщил ему новость, была в том, что решение было не его. Оно было Люка. Высказанное как авторитетной фигурой. Как кем-то, способным навязать свою волю Гриззу. Его жизни. Его существу.       — Бьюсь об заклад, ты даже не спросил тренера, что он думает. Ты просто принял решение, потому что думаешь, что знаешь, что для меня лучше. Словно то, что ты сказал, — закон, а остальные из нас должны просто мириться с этим.       Он видел это, то, как Люк встретил его враждебность уже не с состраданием, а с таким же гневом. Это было ясно по скрещенным на груди рукам. Нахмуренным бровям. Языку в уголке рта. Словно он сдерживал искру ярости.       Однако, вместо того чтобы позволить ей поглотить себя, он лишь тяжело вздохнул и встал, глядя мимо Гризза на школьное здание.       — Слушай, свободный урок почти закончился. Мы можем поговорить об этом позже, — сказал он, прежде чем протянуть Гриззу руку, чтобы помочь ему подняться.       Эгоистичная часть взревела при виде этого жеста, пусть и небольшого. Вечно Люк — больший человек. Словно он был так уверен в себе, так собран в миллионе отношений, каким Гризз никогда не был — не мог быть. Он оттолкнул руку и поднялся самостоятельно. Он не хотел помощи. Он никогда ее не просил. Все, о чем он когда-либо просил, — это оставаться незамеченным, чтобы его оставили в покое. Чтобы ему позволяли делать то, что он хотел, в обмен на то, что он всегда угождал всем остальным.       Казалось, что даже этой мечте теперь не суждено сбыться.       — Нет. Думаю, на этом все, — сказал он.       Вокруг него погода, казалось, переменилась. Солнце спряталось от неба, зарывшись за облаками, и осенняя прохлада стала лишь острее с его уходом. Она пробиралась по всему его телу, и он изо всех сил старался не вздрогнуть, несмотря на нее и на парня перед ним, словно не желая показать еще один признак слабости.       И все же искренняя печаль, которую Люк предложил ему в ответ, подтачивала его решимость. Словно он не мог поверить, что все так быстро зашло в тупик. Словно он не узнавал человека перед собой.       Не то чтобы эта идея удивила Гризза; он усердно работал над тем, чтобы быть неузнаваемым даже для самых близких. Как только маска спадет. Если она когда-нибудь спадет.       — Неважно, — предложил Люк, звуча так же измотанно, как чувствовал себя Гризз. Затем: — Увидимся в классе.       Он прошел мимо, оставив его стоять в кильватере другого парня, все еще прикованным к месту, с дыханием, все еще запертым в пустоте его груди.       Лишь когда его шаги полностью исчезли, Гризз обнаружил, что снова может дышать, что гнев спал с него, словно костюм, натянутый на кожу, но не застегнутый до конца, сидящий плохо и нежеланный. Лишь тогда его сознание вернулось к нему, и все, что оно могло ему предложить, была мысль: «Когда я позволил всему зайти так далеко?»       Невольно мысль вернулась к нему снова.       Мама будет так в нем разочарована. ---       Прошли годы с тех пор, как он прогуливал урок.       В последний раз его уговорили сделать это на втором году страшей школы, когда Кларк умолял его присоединиться к игре в «охоту на людей» на четвертом уроке, с оправданием, что они прокрадутся обратно во время обеда. Но затем игра затянулась дольше, чем кто-либо мог предположить, а Кэмпбелл Элиот, казалось, вовсе исчез с лица земли. В конце концов выяснилось, что он просто сбежал с игры и прокрался домой, но в итоге большинство парней получили выговор за прогулы. Поскольку это затронуло почти всех, это не попало в его постоянное досье. Тем не менее, это не спасло его от нагоняя от мамы, и уж точно не укрыло от разочарования в ее тоне. Он помнил, как той ночью плакал так горько, не только от вины, но и от стыда, что поклялся больше никогда не прогуливать.       Тогда ему казалось, что мама часто использовала свое разочарование как нож. Она вырезала в нем куски, которые ей не нравились, обдирала мясо с ребер и оставляла его пустым и свистящим существом. Честно говоря, в этом отношении в ней мало что изменилось.       После разговора с Люком у него просто не было сил идти на урок. Ничто не звучало хуже, чем сидеть в комнате с тридцатью одноклассниками, потными и гормональными, отчаянно жаждущими сбежать из тюрьмы, в которую их поместили на последние восемнадцать лет, жаждущие начать свою жизнь по-настоящему — и все это, зная, что его собственная жизнь была разбита молотком всего тридцать минут назад. Конечно, он, вероятно, все еще мог бы поступить в какой-нибудь колледж без футбольной стипендии, но это означало более высокую плату за обучение, а он никак не мог себе это позволить. Так что, даже если у Люка были благие намерения, сделать его козлом отпущения прямо перед концом сезона было так же плохо, как если бы он сам совершил убийство.       Если пропуск пары уроков означал, что он сможет прожить остаток дня, не видя его; не видя никого из них, то он так и сделает. Даже если это скажется на его идеальной посещаемости. Какая разница, что он отдавал каждую секунду своего времени, чтобы быть там, присутствовать и быть презентабельным. Чтобы посещать тренировки, встречи, занятия и церковь, больной или нездоровый, несмотря ни на какие условия. Не то чтобы это принесло ему что-то. Все это было почти забавно.Или было бы, если бы не было так жалко.       Вместо того чтобы плестись обратно в школу, поджав хвост, он решил объявить это неполным учебным днем. Схватив свою сумку, которую он припрятал поодаль, он отвернулся от здания и пошел прочь. Пот на его коже остыл и создал пленку, которая в сочетании с исчезающим солнцем, скрывающимся за облаками, заставила его дрожать от холода, кожа на его обнаженных ногах горела от гусиной кожи.       Решение уйти не было отвагой. Он даже не был уверен, что оно было осознанным. Просто он не мог заставить себя встретиться с ними. С командой. С Люком. Даже если он знал, что лучший выбор — снова опустить голову. Отступить за свои стены, словно они когда-либо защищали его и будут продолжать это делать. Вести себя так, словно ничего не произошло. Словно его не оставили голым и удрученным на пустом поле. По крайней мере, эмоционально говоря.       Он даже дошел до края футбольного поля, прежде чем к нему вернулись его настоящие чувства, отгоняя примитивное, рептильное «я», которое не хотело ничего, кроме как бежать. Они приковали его к месту, бьющиеся в пустой оболочке его груди; у них был весь мир, чтобы делать это, несмотря на его слишком стройное телосложение. Вдалеке до них донесся звук колокола, возвещающего конец свободного урока, за которым последовала толпа слоняющихся студентов.       Без сомнения, они набросятся на него, прежде чем он успеет моргнуть, и в этот момент уже не будет возможности улизнуть незамеченным.       Может быть, он просто был неуверен или не способен отбросить то «я», которое так тщательно выстраивал последние восемнадцать лет, но он обнаружил, что бессознательно тянется обратно к склону холма. Кем он был, если не хорошим учеником? Если не надежным перед лицом невзгод? Конечно, Люк видел его насквозь, видел те части его, которые он позволил исчезнуть, но на самом деле в этом не было никакого злого умысла. Не то чтобы он сказал Гриззу, что мир рушится.       Так почему же ему казалось, что это так?       Вдалеке послышался звук свистка, без сомнения, урок физкультуры выходил на поле, последний урок перед обедом. Пройдет всего несколько секунд, прежде чем он увидит их, горстку подростков, которых, как он подозревал, они и будут, поднимающихся на холм по направлению к нему. Тогда ему, без сомнения, не избежать нагоняя.       Как он видел, у него было два варианта; уйти из школы — просто уйти и разобраться с последствиями позже — или вернуться внутрь и встретить музыку.       По правде говоря, ни один из вариантов его не привлекал, но оставаться на месте, парализованным нерешительностью, тоже не казалось жизнеспособной альтернативой. Итак, стремясь избежать гнева любого учителя физкультуры, ведущего свою орду потных малышей в его направлении, он выбрал самый быстрый из двух путей — наружу и через поле.       Больше не на автопилоте, он смог пересечь поле несколькими длинными шагами и незамеченным покинуть территорию кампуса, трава под его ногами уступала место земле, затем гравию, затем камню, пока он полностью не освободился от нее. Школа уменьшалась вдали позади него, пока он направлялся куда угодно, упоение от непослушания наполняло его вены адреналином.       Честно говоря, он не имел ни малейшего понятия, куда он собирается идти, он мало об этом думал. Но теперь было слишком поздно поворачивать назад. Решение было принято. Могилы были выкопаны, и собакам было позволено спать. Теперь его единственный вариант — довести дело до конца и убедиться, что они остаются как можно более нетронутыми. Что означало не идти домой. По крайней мере, пока. Вместо этого он обнаружил, что направляется в единственное другое место, куда, как он мог подумать, можно пойти. Единственное место, которое, как он знал, не будет многолюдным. По крайней мере, не в обычном смысле. Там не будет пешеходов. По крайней мере, в середине дня. Это заняло у него всего двадцать минут, но за это время он ни разу не остановился. К тому времени, когда он добрался до моста, был почти полдень, и солнце стояло так высоко, как только могло, даже если его все еще скрывала толстая серая стена облаков, казалось, покрывавшая небо. В последнее время часто шел дождь, и сегодня не было исключением, когда первые толстые капли воды упали на землю, покрывая асфальт гулыми лужами. Он ускорил шаг, пробежав последний отрезок, чтобы добраться до укрытой части моста, где бетонные опоры возвышались, образуя укрытие, которое могло защитить его от худшего. Не то чтобы дождь лил как из ведра или что-то в этом роде.       Пойти на мост было относительно легким решением.       Это было место, значимое для него; и не только потому, что это была единственная дорога, ведущая из Вест-Хэма. Ночью здесь было тихо, никаких машин ни въезжало, ни выезжало. Обычно он приходил сюда именно в такое время. Тогда можно было найти подростков, обычно его друзей, собравшихся, готовящихся к игре в «охоту на людей». Это также было место, где обычно собиралось бездомная часть населения Вест-Хэма, когда позволяла погода или когда единственный приют в городе был полон. Свет и цвет танцевали под ним, теплые и разрешающие, а вдали за всем этим наблюдали леса Коннектикута.       В детстве он провел много времени в тех лесах, и еще больше сейчас, будучи молодым человеком. Они были особенными, хотя бы из-за уверенности, что, скрытый в них, он останется нетронутым остальным миром. Пока же моста было достаточно. Он направился к опоре на самом дальнем краю, ближе к лесу. Она возвышалась под углом, обеспечивая достаточное укрытие от дождя над головой. Он все равно промокнет, но, по крайней мере, будет частично защищен от стихии. Только приблизившись, он заметил кого-то, очертания фигуры которого были резким силуэтом на горизонте. Они сидели, прижавшись к бетону, явно придерживаясь той же идеи, что и он, только более смелой, поскольку сидели между перилами, свесив ноги так, что они болтались над пустотой. Сначала он подумал отвернуться от них, возможно, перейти на другую сторону моста и сделать то же самое, но затем он заметил цвет их волос. Это был медный.       Сэм.       Снова что-то похожее на адреналин пронеслось по нему, словно ликование. Он не мог ничего поделать с тревожным порханием бабочек в груди, еще одной неразрушенной «чем-то», ни с тем, как он вдруг стал стесняться того, как он, должно быть, выглядел. Весь в поту и наполовину промокший от дождя, с обнаженными ногами, словно он не подумал о погоде.       Подумать только, он пришел сюда, чтобы побыть одному, и вот он случайно нашел… ему внезапно пришло в голову, что у Сэма, вероятно, было то же намерение. Что, разглядывая его, он, вероятно, вторгается в нечто, похожее на уединение. Но любопытство все равно глодало его. Разве он не должен быть в школе? Разве они оба не должны быть там? У Гризза, по крайней мере, было оправдание в виде свободных уроков, он мог улизнуть незамеченным, но Сэм был на год младше его, по крайней мере, академически. Что могло привести его на самый край Вест-Хэма?       Прежде чем он успел остановиться и спросить себя, что же он делает, он подошел к другому парню, громко кашлянув, чтобы объявить о своем присутствии. Когда это, очевидно, не сработало, он вместо этого подошел к перилам, стараясь не наступать на Сэма напрямую, а появившись на его периферии. Последнее, чего ему нужно было, — это напугать парня и отправить его кувырком через перила на рельсы внизу. Так что вместо этого он просто ждал. Сложив руки, глядя в горизонт, всем весом опираясь на них, чтобы можно было слегка наклониться вперед и уйти от дождя.       Он сначала беспокоился, что Сэм все еще не заметил его. Этого неуклюжего проступка; вторжения в его утешение. Но затем, краем глаза, он разглядел, как другой парень наблюдает за ним, с любопытством, глаза прикованы к нему, словно он ждет.       Он повернулся к нему лицом, изучая его выражение. Это было не раздражение, словно он был расстроен, что Гризз прервал его явное размышление, как он был теперь уверен, что именно это было причиной его присутствия здесь, но и не достаточно простое, чтобы его объяснить. Что бы он ни чувствовал, очевидно, это было нехорошо, если судить по большому волдырю вокруг его глаза. Он распух до уродливых размеров и был желтовато-фиолетового цвета. Как он его получил, он понятия не имел, но выглядело это так, словно это было намеренно.       — Ты в порядке? — спросил он, прежде чем смог остановиться. Он поднес руку к своему глазу, указывая, на что именно он ссылается.       Надо отдать Сэму должное, он не выглядел смущенным, просто расстроенным. Он тяжело вздохнул и снова повернулся лицом к горизонту. При этом он скрыл от него ту сторону лица, что была распухшей, отвернув ее.       Глядя поверх перил, как он это делал, его профиль был резким и красивым. Капли воды тяжело висели на его ресницах, словно роса на ангеле. Вид этого заставил Гризза резко вдохнуть, и дыхание застряло в клетке его груди. Он был, эгоистично, благодарен, что у Сэма не было возможности услышать это.       — У тебя есть братья или сестры? — спросил Сэм, глаза все еще были прикованы к горизонту.       Гризз покачал головой, полностью повернувшись к нему, чтобы действие было ясным, хотя бы движением на его периферии. Гризз говорил с Кэмпбеллом Элиотом всего дважды, несмотря на то, что они были в одном классе. Это было совершенно неприятное существо, состоящее из острых углов и злобы, и его присутствие не было тем, что он бы предпочел.       Второй раз был на вечеринке, где он случайно прервал Кэмпбелла и какую-то девушку, которую он не узнал и не хотел узнавать, занимающихся сексом в комнате родителей Гарри. Он ворвался внутрь, только чтобы извиниться и быстро ретироваться, и тут же обнаружил, что парочка крадется наружу, с штанами на лодыжках, шепчась вполголоса о том, что ему лучше никому не говорить, что он их видел. Либо они были хорошими судьями характера, либо у Гризза было просто лицо труса, потому что он оставил этот опыт при себе.       Первый раз был во время игры в«охоту на людей», когда Кэмпбелл повернулся к нему и сказал: «Смотри» прежде чем исчезнув полностью или почти подвесив всех парней их второго курса.       Он не завидовал Сэму, которому приходилось страдать с ним по жизни.       И все же образ избитого и распухшего лица парня не делал ничего, кроме как подпитывал в нем ярость. Ту, что заставляла его презирать собственную трусость. Ему следовало рассказать Гарри о нем. Добиться, чтобы его запретили на всех вечеринках. Ударить его, если он когда-нибудь снова его увидит, посмотреть, понравится ли ему это. Это горело в нем, даже если это была вся бравада.       — Мне жаль, что он так с тобой поступил, — было все, что он мог предложить. Этого казалось недостаточно.       Сэм просто пожал плечами. Даже не в его сторону. Просто в целом. Словно он уже смирился с этим. Со всем этим.       — Бывало и хуже… — ответил он, не утруждая себя завершением мысли, и снова то пламя взревело внутри, собственное безразличие Сэма раздувало угли его ярости. Он хотел возразить, кричать и требовать возмездия; против Кэмпбелла, против мира. Вместо этого он прикусил язык и ничего не сказал, лишь покачав головой. Затем словно включился свет. Что-то в Сэме изменилось, внезапно, словно он осознал, что вокруг есть другие люди, и он не один в своем размышлении. Он слегка подвинулся, стал более оживленным и бодрым, выпрямился. Он подтянул колени к груди и развернулся на месте, так что оказался лицом к Гриззу. Легкая, неискренняя и отработанная улыбка скользнула по его чертам.       — Так почему мы прогуливаем? — спросил он, и Гриззу показалось, что его втягивают во что-то, в чем он не имел никакого намерения участвовать, — Ты загрустил, что не получится посмотреть, как я ем, да?       Он чувствовал, как румянец подкрадывается к его шее сзади, горячий и покалывающий в кончиках ушей. Видел, как Сэм наслаждался властью, которую это ему давало. Ощущал внезапную нервную сухость языка, немого и беспомощного во рту.       — Э-э-э… — пробормотал он, только чтобы быть прерванным звуком эхом раздавшегося смеха Сэма. Он пронесся над железной дорогой и заплясал в дожде, и ему вдруг стало очень грустно. Какая трагедия, что он не может слышать такую прекрасную вещь. И все же он видел, какую тяжесть это сняло с другого парня, с какой легкостью он теперь держался. Улыбка на его губах стала увереннее — и правдивее тоже. — Откуда ты мог быть уверен, что я смотрю на тебя?       Это должно было быть поддразниванием, но тон, казалось, полностью прошел мимо Сэма.       — Бекка заметила тебя. Сначала мы подумали, что ты смотришь на нее, но потом каждый раз, когда она пыталась заговорить с тобой, ты едва ли уделял ей внимание.       Гризз не мог не поморщиться. Это была правда. Лучшая подруга Сэма пыталась поговорить с ним, не раз, и он обычно отмахивался от нее. Дело было не в том, что она была непривлекательной, или что он игнорировал ее, просто он обычно был сосредоточен на других вещах.       — Меня выгнали из футбольной команды, — слова вырвались из него прежде, чем он успел даже обдумать это. Должно быть, это ударило Сэма как грузовик, потому что он выглядел таким растерянным.       — Что? — просто ответил он, смех все еще замирал на его губах.       — Меня выгнали из футбольной команды. Ну, посадили на скамейку запасных, но это одно и то же, — повторил он.       Сэм просто склонил голову набок, распухший синяк на глазу ловил свет таким образом, что было почти тошнотворно видеть это. Что-то в этом действии заставило тревогу пронзить его, словно в этом признании он потерял часть своей привлекательности — если она у него вообще когда-либо была.       — Ты в футбольной команде? — было все, что Сэм сказал в ответ, и он не мог сдержаться — это было смешно. Смех вырвался из него, как гром, прежде чем он успел остановиться. — Что? — просто спросил Сэм, абсолютное замешательство омрачило его черты, намек на улыбку все еще изгибал уголки его губ.       — Был, да.       В этом было что-то прекрасное, отстраненность от реальности, его, казалось бы, вечной реальности. Он пришел сюда, чтобы изнывать от горя, от неудачи и от своего недостатка, и в одно мгновение, для кого-то вне его реальности, это было просто смешно. Незначительный анекдот о ком-то, кого ты никогда по-настоящему не знал, но всегда видел. Что-то новое и важное, но при этом старое и законченное в мгновение ока, прежде чем перейти к следующему. Сэм снова пожал плечами, и Гризз обнаружил, что ему нравится это движение, то, как его плечо поднимается к шее, его небрежность. Вокруг них дождь, казалось, прекращался, и солнце наконец начало пробиваться сквозь стену серого. Он не был уверен, не обман ли это меняющегося света, но, казалось, это придавало другому парню воздушность, которая была заразительной. Он чувствовал это в собственной коже.       — Это никогда не было моим, — предложил Сэм, — Бекка пыталась затащить меня на игру, когда она встречалась с каким-то парнем из другой команды, но… это было не для меня.       Гризз не мог удержаться. Возможность представилась.       — Думаю, ты мог бы найти в этом что-то, что тебе понравится.       Это было сказано так быстро и таким озорным тоном, что он боялся, Сэм не расслышит. Что он будет слишком отвлечен тем, как тот закладывает волосы за ухо, и озабоченной морщинкой на его лбу, когда он это говорил, всегда хотя бы немного боясь быть отвергнутым окружающим миром.       Но он понял его. Только это, видимо, не показалось ему смешным. Его брови нахмурились, и по нему пробежала тень глубокой обиды.       — Что это значит? — Он скрестил руки на коленях, сжимаясь в себе.       Паника резко возрасла внутри Гризза, и будь он храбрее, он бы нырнул головой с моста, лишь бы избежать того, что, как он был уверен, станет воспоминанием, которое будет жить с ним вечно, заляпанным смущением и стыдом.       — Просто… ну… просто потные- или э-э-э — м-милые парни?       Затем Сэм снова засмеялся, и та паника улеглась так же быстро, как и появилась. Он выпустил дыхание, застрявшее в расщелине его груди, обнаружил, что оно застряло и не хочет уходить полностью, предположил, что это правильно, что Сэм оставит его задыхаться.       — Так что, ты согласен? Ты думаешь, что ты милый? — поддразнил его Сэм, и Гризза охватило желание, чтобы эти поддразнивания никогда не заканчивались, если это означало слышать его смех вечно.       — Согласен? То есть ты думаешь, я милый? — быстро спросил он, слишком ошеломленный признанием, спрятанным в дебрях этого, чтобы замолчать.       На этот раз очередь краснеть была за Сэмом. Румянец расползся по его лицу, держа его за подбородок и заставляя отворачиваться от застенчивости. Гризз снова был поражен красотой его профиля, само солнце теперь вышло, чтобы лишь очертить его силуэт на фоне бетона позади. Если бы только мгновение могло длиться вечно. Вместо этого ему придется просто сфотографировать его в своей голове, приберечь на потом, прижать к груди, как волшебство, секретное и священное.       — Я-я думаю… — Он повернулся, чтобы посмотреть на Гризза, и в его глазах была та же магия, тоска, выходящая за рамки школьных влюбленностей. Это было желание сбежать. Фантазия, которую он бы осуществил, если бы мог. — Я думаю, нам стоит уйти с моста, пока день не кончился и тут не стало действительно людно.       Это было не тем, чего он ожидал или на что надеялся, но это имело смысл. И все же он не мог сбросить улыбку, что, казалось, овладела им.       — Да, звучит неплохо.       Он встал, осознавая воду, что собралась на сиденье его шорт и в волосах, без сомнения, заставляя его выглядеть чем-то вроде утонувшей крысы. Хотя Сэм, казалось, не заметил, все еще глядя на него с чем-то похожим на благоговение, выражение, которое, без сомнения, он видел отраженным в себе.       Вдалеке послышался звук двигателя, навязчивый и громкий, приближающийся к ним со стороны города. Гризз сделал вид, что не заметил его.       — Хочешь пойти перекусить? — спросил его Сэм.       Знакомый укол дискомфорта впился в него, вместе с чем-то новым — стыдом. Он неловко поджал губы.       — Я, эм, не голоден, — затем, увидев разочарование на лице Сэма, добавил: — но мы все равно можем пойти. Просто не хочу есть.       — Ох, окей, — ответил Сэм, брови слегка нахмурились, словно он складывал что-то воедино.       Ему надоело, что люди так легко это делают. Видят его насквозь. Насколько бы он не был обеспокоен, он отлично справлялся с тем, чтобы оставаться незамеченным всю свою жизнь. Он не был уверен, как справляться с тем, что это оказалось неправдой. Может, Сэм был просто наблюдательным. Так или иначе, он не прокомментировал свое открытие, поэтому Гризз решил проигнорировать это.       Вместо этого его лицо поникло, и его глаза устремились мимо Гризза к машине, что мчалась к ним обоим. Инстинктивно он оттащил Гризза от дороги, обратно к перилам, и вместе они наблюдали, как BMW средней ценовой категории отца Сэма пронесся по улице и затормозил рядом с ними. Он занесло, слегка заскользило, и в итоге он остановился на неправильной стороне дороги, тонированное стекло со стороны водителя оказалось прямо рядом с ними.       — Сэм? — спросил Гризз, не замечая хватки, которую другой парень все еще держал на нем, глаза пристально смотрели на автомобиль перед ними.       Медленно окно начало опускаться, обнажая самодовольную ухмылку Кэмпбелла Элиота прямо за ним. Даже его взгляд был пустым, словно он смотрел сквозь них обоих.       — Вот ты где, приятель, я везде тебя искал, — сказал он, певучий тон его голоса был неестественно зловещим, — Отец послал меня забрать тебя, отвезти домой.       Сэм не двигался. Все его тело застыло, словно окаменев, и было похоже, что он никогда больше не сдвинется с места. Была ли это ярость или страх, невозможно было сказать. Он молчал. Бесстрастный.       Когда он не ответил, Кэмпбелл перевел свой взгляд на Гризза.       — Спасибо, что присмотрел за ним. Я знаю, он бывает трудным, — сказал он, словно обращаясь к тому, кто согласится с ним. Сама эта мысль снова заставила кровь Гризза вскипеть. — А теперь, давай, Сэм, садись в машину.       — Ему не обязательно-       — Окей, — ответил Сэм. Его голос был тихим, почти неслышным из-за треска двигателя машины. И все же звук его резал плоть Гризза, как ножовка.       Он отошел, все еще застывший, прежде чем снова резко остановиться. Затем он повернулся к Гриззу и протянул ему руку.       — Дай мне свой телефон, — сказал он, под нос, — быстро.       Даже не думая, Гризз вытащил его из сумки и протянул ему. Через плечо Сэма он мог разглядеть, как Кэмпбелл смотрит на него, наблюдает, словно подтверждая подозрение. Ему уже порядком надоело, что люди раскусили о нем всякое.       — Тебе не обязательно ехать с ним, — прошептал Гризз, стараясь слегка наклониться, чтобы Сэм мог прочитать его по губам с того места, где он пользовался его телефоном.       — Я знаю, но если он приехал за мной, значит, мой папа и вправду его послал, — Сэм просто пожал плечами, возвращая ему телефон. Может, ему и не нравилось, когда Сэм пожимал плечами, на самом деле.       — Проще просто поехать с ним.       — У нас не весь день, принцесса, — произнес Кэмпбелл, исключительно для Гризза, поскольку Сэм стоял к нему спиной. И все же он изо всех сил старался игнорировать его, глаза были прикованы исключительно к парню перед ним.       Он сжал губы, не доверяя себе продолжать протестовать. Сэм положил руку на его локоть, прикосновение было мягким, намеренно таким.       — У тебя есть мой номер, — он указал на телефон, затем снова в на Гризза, — просто дай мне знать, когда захочешь повторить.       И затем он исчез. Он обошел машину и сел на пассажирское сиденье, хлопок двери за ним прозвучал как колокол, возвещающий конец их фантазии, Кэмпбелл все еще смотрел на него с той пустой, гнилой, полуухмылкой, дергающей уголки губ, прежде чем отъехать слишком медленно, чтобы быть чем-либо иным, кроме жестокости и желания увидеть, не рухнет ли он на колени, пока еще в поле зрения их зеркала заднего вида.       Он не рухнул.       Вместо этого он дождался, пока последний запах горящей резины не рассеялся в его ноздрях, прежде чем оцепеневший побрел домой. ---       Не было смысла думать об этом. Ни о чем из этого. Люк, школа, Сэм, мост… Если он слишком долго сосредотачивался на чем-либо из этого, это съедало его. Крало те кусочки, что все еще держались за стены его груди; оставляло его обнаженным и ноющим. Не говоря уже о чувстве вины. Вины от невозможности помочь, от того, что пришлось просто стоять и смотреть, как Сэм уходит с ним. Это было еще до того, как он мог даже заставить себя подумать о выражении лица мамы, когда она его увидит, он был уверен, что это случится раньше, чем ему бы хотелось. И все же, без ничего, что могло бы его отвлечь, и с долгой дорогой домой впереди, он не мог ничего поделать, кроме как зацикливаться на этом. Отчисление из команды, встреча с Сэмом под дождем… это была катастрофа с самого начала. Все, чего он действительно хотел сейчас, — это оттолкнуть все это, проглотить, как он делал со всем остальным в своей жизни, и заснуть. Желательно до следующей осени, чтобы они могли отправить его в колледж, и ему никогда не пришлось бы просыпаться и снова видеть Вест-Хэм.       Ирония заключалась в том, что он надеялся на Лигу плюща, но без футбола маловероятно, что у него будут стипендии, чтобы покрыть расходы на любой университет. Неважно, насколько умным, как говорила его учительница английского, он был. Ему придется довольствоваться государственным. Лишь бы он был за пределами Коннектикута.       Когда он наконец добрался до пыльной улицы, в основном с пустыми домами, обветшалыми до неприветливости, он был разочарован, но не удивлен, увидев пыльный, старый, разваливающийся двухместный автомобиль его мамы, припаркованный в нескольких домах дальше, шины все еще в грязи с дороги. Он идеально вписывался в облупившуюся краску и едва сколоченную веранду, торчащую из передней части дома позади. Гризз не мог ничего поделать с дискомфортом, который всегда чувствовал при виде этого, с тех пор как увидел дома, в которых жили Люк и Джейсон. Даже если это место было его домом со времен средней школы. С тех пор как их осталось только двое; его мама и он.       Честно говоря, его любимой вещью в доме было то, как далеко он был от традиционного пригорода. Это было идеальным оправданием, запрятанным в сорняках, у путей, с лесами на расстоянии вытянутой руки. Это означало относительную тишину. Это означало оправдание, чтобы пропускать вечеринки и пьяные сборища у Гарри.       «Извините, ребята, — думал он, — мама сегодня на грузовике. Не смогу прийти». Обо всех и ни о ком в частности.       Это был легкий выход. Тот, в который, он не сомневался, после сегодняшнего дня все видели насквозь. Но он работал и будет работать, пока ему позволяют. Он снял обувь, прежде чем войти в дом, заткнув ботинки под мышку, чтобы избежать скрипа подошв о паркетные полы. Из гостиной, дверь в которую была закрыта, плотно пригнана к косяку, он мог слышать звук старого аналогового телевизора его мамы. Он мог представить громоздкую черную рамку, картинка в которой никогда не была в фокусе, почти так же ясно, как различал библейские стихи, дребезжащие из древних динамиков.       Маленькими шажками он прокрался по коридору, стараясь избегать досок, которые, как он знал, скрипят. Если он будет достаточно осторожен, то сможет пробраться на кухню, а затем вниз, в подвал, свою спальню, так и не будучи замеченным. Без двадцати одного вопроса о том, почему он дома так скоро, так рано днем, и всего прочего. Тогда он мог бы отдохнуть и переждать солнце, вылезая обратно, только чтобы поесть, когда его тело, или, что более вероятно, его мама, потребует этого.       Однако удача, казалось, не благоволила ему. Потому что, несмотря на звук телевизора в гостиной, его мамы там не было. Он заметил, слишком поздно, шипение пара. Уже подкрадывался к кухне, когда увидел край стола, почувствовал жару утюга в воздухе.       Она заговорила с ним, когда он еще даже не попал в поле ее зрения полностью.       — Гризз, дорогой, это ты?       У него было бы больше шансов спрятаться под верандой и просто подождать, пока она уйдет.       — Угу, ма, извини, — пробормотал он, все еще медленно подкрадываясь, теперь уже от смущения, а не в тщетной попытке спрятаться.       Она была одета в свою обычную униформу, ядовито-желтая блузка была аккуратно заправлена в пояс длинной плиссированной юбки — спинка ее уже отходила запутанной паутиной складок. На гладильной доске лежал все еще испачканный фартук из закусочной, где она работала в соседнем городке. Когда-то он был хрустяще-белым, теперь же он был цвета яичной скорлупы, хотя и не из-за недостатка чистки. Ее волосы были заколоты сзади, больше для удобства, чем намеренно, пластиковые когти заколки были резко черными на фоне теплого коричневого.       Она поставила утюг вертикально на стол, прежде чем подойти к нему, звук ее шагов скрипел по полу. Затем тыльная сторона ее руки мягко прижалась к его лбу, она стояла на цыпочках, чтобы дотянуться, с выражением озабоченности на лице.       — Ты в порядке? Что-то случилось?       Он не мог вынести смущения, глядя на нее, от того, что разочаровал, даже если лишь немного. Вместо этого он сосредоточил глаза на кухонном столе, на ручке и бумаге, что лежали там, готовые быть убранными для последующего использования. Чтобы отслеживать заказы посетителей поздней закусочной, чтобы она могла положить еду на стол для него. Еду, которую он даже не ел.       — Э-э, да. Сегодня был сокращенный день, — солгал он.       Она так или иначе его раскусит, наверняка. Мог бы сразу сказать что-то, что ей пришлось бы перепроверять, вместо того чтобы утверждать, что он болен.       — Ты весь мокрый, — просто сказала она, не сводя с него глаз, даже когда выключила утюг, убрала доску и надела фартук через шею. — Почему ты не позвонил мне? Я могла бы приехать за тобой.       Он улыбнулся; движение было скованным — регламентированным. Оно говорило: «Не беспокойся обо мне». Оно говорило: «Я справлюсь».       — Не был уверен, уехала ли ты уже. Не думал, что начнется дождь, — Он мог бы перечислить миллион оправданий. Но это всегда были бы лишь оправдания. Даже если бы у него и был сокращенный день, и он знал, что она свободна и может его забрать, он бы пошел пешком. Хотя бы ради уединения, которое давало ему одиночество.       Она нахмурилась при этом, прошла мимо него, чтобы заткнуть ручку и бумагу в карман фартука.       — Ты же не врешь мне?       Это было достаточно невинно, еще что-то, что он мог бы отрицать, избежать последствий. Но он был так измотан притворством, что его ничто не раздражает. Притворством, что он хороший. От выполнения того, чего от него ожидали. Его глаза закатились сами по себе, против его собственной воли.       — Молодой человек! — начала она.       А он больше не мог оставаться, чтобы выслушать остальное. Словно что-то вне его тела управляло им, ведя его мимо нее и через дверь в подвал. Вниз по лестнице и вне поля ее зрения. Подальше от любой лекции, которую он вот-вот должен был получить.       — Я задала тебе вопрос, и я не ожидаю такого отношения! — крикнула она ему вслед, к счастью, с верхней ступеньки лестницы.       Он не собирался проявлять к ней неуважение, не был уверен, откуда оно взялось, но был рад оказаться в безопасности в пределах своей комнаты. Он не мог вынести, чтобы слушать любой вздор, что вылетит из ее рта, любой припев, который она произнесет, прежде чем исчезнуть и ничего с этим не сделать. Потому что в конечном счете она была вся из слов, и они оба это знали. Ее никогда не было рядом, чтобы увидеть все самой, она только слышала об этом. Именно поэтому он ненавидел разочаровывать ее. Это было просто еще одним оправданием.       Он дернул за шнур, включив ненадежный свет, наблюдая, как тот тускло гудит и загорается. Он отбрасывал длинные, неровные тени на полуоблезлые постеры групп, которые его друзья посчитали, что ему понравятся, когда ему было тринадцать; и которые он полюбил, потому что вырос вместе с ними, нашел в них другие вещи, которые могли принести удовольствие. Изможденный, он плюхнулся лицом вниз на угол своего открытого матраса, простыня приподнялась там, где она съежилась после стирки.       Здесь он был в безопасности. От внешнего мира. От своих неудач. От своей мамы.       Или, по крайней мере, обычно так и было.       Сегодня, может быть, впервые за всю его память, он услышал звук ее ног на деревянных ступенях позади него.       — Я ожидаю, что ты ответишь мне, когда я с тобой разговариваю, Гризз, — сказала она, густой акцент алабамского был насыщеннее от недовольства в ее тоне. — И уж точно я не ожидаю, что ты будешь от меня уходить.       Она потеряла акцент годы назад, задолго до того, как они переехали в Коннектикут. Насколько он знал, у нее его не было с детства. Но даже так, всякий раз, когда ему требовался серьезный разговор, вот он, появлялся, как плохая сыпь. Можно было вывезти девушку из библейского пояса, но нельзя было вывести библейский пояс из девушки, по-видимому.       Она заблокировала подножие лестницы, руки на бедрах в типичной ярости. Уже выбившиеся пряди волос вырвались из-под сдерживающей заколки, опадая ореолом вокруг нее. Он с отсутствующим взглядом размышлял, в какой момент она начала позволять себе седеть, и почему потребовалось резкое освещение подвала, чтобы он это заметил. В ее глазах он видел лишь истощение, то, что он глубоко чувствовал и в себе, то, что также было глубоко вырезано в морщинах на ее лице, на лбу, в гусиных лапках, по всей ее коже.       — Ты скажешь мне, что, черт возьми, с тобой происходит? — сказала она, ее губы сжались в тонкую линию.       Уже то ноющее чувство поселилось глубоко в яме его груди. То, что он отчаянно пытался проглотить. Оно сладко пело ему о разочаровании, и он умолял его усыпить его, чтобы этот день наконец закончился. Вместо этого оно вырвалось из него в форме вздоха, что мало способствовало успокоению их обоих.       — Я просто устал, мам, — взмолился он. Только это была безмолвная мольба. Отчаянная, увядающая, на которую он надеялся, что она превзойдет язык и наконец заставит ее увидеть, что в этот раз он просто хочет, чтобы все было легко. Что утром он снова станет тем, кем она хочет его видеть, но на сегодня он просто хочет, чтобы все было легко.       — Этого недостаточно, — ответила она, разбивая эту недолговечную мечту, — поднимай свою задницу обратно по лестнице. Я могу подбросить тебя обратно в школу по дороге из города. Ты еще успеешь на восьмой урок. И на тренировку.       Нет, не успеет. Даже если бы он успел туда вовремя, чтобы застать последние тридцать минут, день был окончен. Они оба это знали. Дело было не в том, чтобы ничего не пропустить; дело было в авторитете. Она ожидала, что он согнется под ней. Но что бы ни овладело им, впилось зубами в его кожу; было трясущимся и свирепым и не собиралось отпускать. Неважно, кто приказывал.       — Нет, мам.       Его голос держался, несмотря на то, что он чувствовал, непокорным спокойствием. Таким, что плевало в лицо приказу, а затем протягивало руку в доброте. Доброте, которая, как он знал, не будет ему возвращена.       — «Нет»? — спросила она недоверчиво. Судя по выражению ее лица, можно было подумать, что он только что сказал ей, что ей уготована пылающая яма — что, как он предполагал, он, возможно, и сделал, учитывая, что никогда прежде не дерзил ей так открыто. — С чего это ты взял, что можно так разговаривать с матерью?       Он просто покачал головой, не хотел расстраивать ее — все равно обречен разочаровать — смирился с этим.       — Я не собираюсь туда.       Как Полярная звезда, ясная как день даже в тусклом свете сумерек, он видел разочарование на ней. Это было так же больно, как каждый раз, когда он видел его. В отличие от гнева, фальшивого и показного, инструмента, чтобы вырезать его по форме, это было слишком реально. Оно въелось в плоскости ее лица, Рашмор, который ощущался более реальным, чем камень позади него.       Она мягко покачала головой и отвернулась от него. Она провела рукой по всей длине челюсти, словно она болела от хмурого выражения. Взглянула на него через плечо, глаза скользнули вверх и прочь к двери, сознательно медленно.       — Мы можем поговорить о том, что бы это ни было, в машине, — предложила она, уступка, которую она редко ему предоставляла. Еще одна тактика, ясно говорившая о ее намерениях — это было, в лучшем случае, отвлечением. Он уже видел, как она просчитывает, с какой скоростью ей придется везти его, чтобы доставить обратно в школу и не опоздать на работу.       Это не было просьбой с ее стороны.       Но впервые, несмотря на ее разочарование, он нашел свою решимость и остался непоколебим. Его нельзя было сдвинуть.       — Нет, — повторил он.       И вот они стояли, просто смотря друг на друга. Возмущенная женщина. Ее невозможный сын. Ни один из них не двигался.       Они могли бы оставаться так месяцами. Запутаться в сорняках и лианах, что стремились вернуть себе дом, в котором они стояли. Быть увековеченными в паутине и камне. Быть запечатленными на кирпиче в виде дымовых очертаний, призраков из донуклеарной эпохи. Все это время его сердце сидело бы тяжелым комом в горле, вкус его был грубым и медным.       Затем, словно тоже ощутив его вкус, она отвела взгляд, с болью. Ее руки принялись разглаживать выбившиеся пряди волос, расправлять складки фартука. Он неосознанно повторял за ней, даже сейчас отчаянно желая угодить. Зная, что никогда не сможет.       — Я буду дома, но позже, — сказала она, и в этот момент он полностью смог убедить себя, что она заботится о нем. Не только в целом, не только так, как должна заботиться мать, но и о нем, в частности. Как будто его благополучие было чем-то, что она ставила на первое место не по необходимости, а потому, что любила его. Как будто она любила его. — Обязательно съешь что-нибудь.       Остаток вечера он провел, глодая тревогу, что висела в нем, как обнаженное ребро. Он безучастно возился с ним, прислонившись спиной к открытой кирпичной стене своей спальни, наполовину влажный от озноба, что, казалось, плыл через единственное окно, выходившее в комнату, отчаянно пытаясь не думать.       Когда день перетек в вечер, а затем и в ночь, с ним подкрадывалась тьма. Там, в относительной тишине, не потревоженный соседями и в пустом доме, лишенном посторонних тел и тяжести их разочарования, он мог слышать, как оживает внешний мир. В его звуке он мог представить другую жизнь для себя, такую, в которой побег не был уединением подвала. Такую, где была вечное лето, и светлячки плавали вне досягаемости, и он мог наблюдать за ними в мире, жить за счет земли и быть счастливым.       Когда он зажмуривался, это было ясно. Единственным сбоем был фрактал света на другой стороне его век, лампочка, что все еще тускло раскачивалась в его комнате. Жестокое напоминание о реальности. То, что, казалось, заражало даже это видение крупицей недовольство.       Он чувствовал это, как медленно наступающую мигрень. То же вездесущее недовольство — та же тревога. Оно вонзалось в него и просачивалось в видение, окрашивая его в странный сепия его кровью, делая его аутентично им ценой его удовлетворенности.       Ему пришло в голову, что он никогда не сможет убежать от этого. Что это чувство, словно его мать стояла над ним, ее голова слегка склоненная в разочаровании, останется с ним на всю жизнь, и даже дольше, пойдет с ним, как гончая, к его могиле. Что, возможно, не было версии его, которая могла бы научиться быть счастливой — конечно, не здесь, не в Вест-Хэме. Что это не его удел в жизни.       Оказавшись там, идея пустила корни. Или, может быть, она росла, без присмотра, в темноте, годами, и свет этого видения, этой провалившейся фантазии, лишь обнажил ее. Вывел ее на солнце, где он мог ясно увидеть ее впервые, всю извивающиеся корни и спутанные лозы. Она выстилала стены, так глубоко въевшись в них, что была повсюду, и, казалось, гудела и дышала вместе с ним, крадя у него воздух, так что он не мог дышать.       Оно спрашивало его, как он вообще сможет быть счастлив, когда все, Вест-Хэм, его мать, ее разочарование, его неудачи, его трусость и его неуверенность, всегда будет с ним.       При этом было больно. Его висок слабо пульсировал, мигрень наступала теперь быстрее, тошнота от нее и ореолы в видении его теперь открытых глаз.       У него не было другого ответа, кроме как убежать от этого. Бежать из комнаты и от всего знания о ней, и не оглядываться, может, никогда не оглядываться на нее, до того отвращения, что когда-то было его утешением. Даже когда листья ее преграждали ему выход, и ее усилия пытались обвить его, затянуть глубже в себя, пока она не поглотит его, он поднялся и вырвался наружу, взлетая по лестнице из подвала по две за раз, пока не вырвался за дверь на кухню — и снова, и на улицу. Пока не оказался под мерцающим фонарем, единственным, что еще работал, с руками на коленях и коротким дыханием.       Там, в резкости ночи, вещи казались острее.       В фокусе.       Цвет его дневной грезы, казалось, не мог достичь его, гния там, где он оставил его в ограничениях своей комнаты. Хотя остатки его, вспышка боли в голове, оставались с ним.       Здесь, под единственным уличным фонарем на дороге, тихо жужжащим от старости, как цикада, готовая к своему первому полету, до него могли добраться только реальные вещи. Они приходили как ветерок, холодный против его кожи. Они приходили как земля под его ногами, разбитая и неухоженная, насколько хватало глаз. Они приходили как-то же обнаженное ребро, с ним все еще. Он нес его, и себя, вниз по улице, и дальше.       Никакое количество ходьбы, бега или воплей не лишило бы его этого. Это было очевидно. Если он чему-то и научился, так это тому, что оно всегда будет с ним — что оно часть его, независимо от него, от его решения, чтобы это было так. Потому что, даже в резкости ночи, оно пришло с ним, как это было в первый раз, когда он был напуган. Когда, вместо того чтобы потянуться к маме или друзьям, он заглянул внутрь себя, возвел стены вокруг себя, которые так походили на кирпичи его подвала. Когда, вместо того чтобы искать безопасности перед лицом разочарования, он перестал заботиться о себе, окончательно перестал есть. Когда, вместо того чтобы просить утешения, он начал находить его в достижениях — в том, чтобы быть в футбольной команде, в том, чтобы быть лучшим выпускником, или по крайней мере стремиться к этому, в том, чтобы оставаться хорошим, что бы это ни значило.       В конце концов, невольно, он снова оказался у моста.       Он вел прочь из Вест-Хэма, и снова, так поздно, был пуст.       Здесь холод казался острее. Так близко к единственному месту, через которое он, или кто-либо другой, мог сбежать из Вест-Хэма.       Словно предупреждение.       Снова он поднялся на его край, укрывшись под той же опорой, что и днем, ноги опасно болтались над темнотой внизу.       Там, совсем один в вечности, Вест-Хэм тоже был безмолвен.       Звук его безучастно скручивал боль его ребра, наполнял его тоской уйти и быть свободным, оставить позади жизнь, которую он знал, и начать новую где-то в другом месте, но также остаться и быть увиденным и любимым людьми, которых он любил всю жизнь, которые лишь смотрели на него с разочарованием. Об отце, который украл их обоих, а затем ушел. О жизни, полной финансовых трудностей и напряжения. О тайном стремлении к тому, чтобы он, пожалуйста, был просто как другие парни — чтобы не нравился им так сильно и перестал танцевать.       Но то, чего он жаждал, никогда не было осязаемым — никогда не было реальным.       Только, из темноты, со своего укрытого насеста, он мог видеть, как кто-то появился на дальнем конце путей, силуэт был миражом во всей черноте. Казалось, человек не замечал его, довольный тем, что самостоятельно пробирался вдоль рельсов.       Его тоска пела внутри него, взмывала, как осветительная ракета в небе, падая вниз и прочь с толчком носка, что громко застучал, как камень, о рельс.       Этот человек, кто бы он ни был, последовал за его падением, его взгляд поднимаясь, как по лестнице, пока не остановился на нем. Затем он помахал рукой.       Это было нечто настолько маленькое — незначительное для незнакомца, который думал, что узнал кого-то знакомого, или просто пытался быть вежливым. Но это все равно заставило Гризза улыбнуться. Он поднял руку и ответил на приветствие, боль в груди теперь притупилась от этого действия, и наблюдал, как незнакомец продолжил свой путь, внизу и вне поля зрения.       Его поразило, как странно, что так много его жизни было потрачено на вчитывание в тонкие недоброты, в восприятие разочарования, когда на самом деле все просто пробирались вдоль рельсов. Когда день уступал ночи и проходил все равно, несмотря ни на что. Когда он пропустил свою первую тренировку за годы и наконец заметил это, несмотря на то, что был так поглощен чувством вины. Что быть кем-то для кого-то другого оставляло ему так мало времени, чтобы просто быть.       Ему не нравился футбол. Он не был уверен, что тот вообще когда-либо ему нравился. Но он любил Люка. Он любил такого друга, как он, того, кто хотел присматривать за ним, даже если не решался подступиться к этому, не знал как. Он ненавидел тяжесть ожиданий своей матери от него, даже если был благодарен за жертвы, которые она принесла ради него. Он ненавидел то, как он себя чувствовал, когда думал об этом, о своей жизни, своем будущем. Но он смеялся над пониманием, что это его. Что он так долго пробирался вдоль рельсов, боясь тех, кто стоял на станции и наблюдал за ним, никогда не думая посмотреть на сам поезд.       Эта тревога была его. Она всегда будет его. Но это не означало, что он должен подвергать себя ей. Что он должен гнуться и кланяться перед ней. Запирать себя в клетке, чтобы умилостивить ее. Жизнь была лучше, когда ее проводили, махая рукой или сидя под дождем с тем, о ком ты заботишься.       Даже если он не полностью постигал это, не мог обхватить руками его форму, он знал, что все, что делало его счастливым, не было фантазией. Оно не существовало в вымышленных светлячках и летах с сепийным оттенком, так же как не существовало в футбольных стипендиях и Лигах плюща. Оно не было вне досягаемости.       Оно было на мосту с ним.       Точно так же, как его тревога пришла с ним, остальная часть его тоже пришла. Он просто игнорировал остальное, довольствуясь тем, что дергал за свое обнаженное ребро, как его приучили.       Осознание было на самом деле абсурдным. Бессмысленным. Таким, что читаешь на обратной стороне коробок с хлопьями и в журналах о диетах — но в тот момент под частичной тенью единственного моста Вест-Хэма это была самая правдивая вещь, которую он когда-либо думал.       Но мир все равно был безмолвен.       Настолько безмолвен, что он не мог игнорировать чужеродный звук, урчание своего желудка.       Оно было чуждым ему, это ощущение. Он не был голоден так давно. Он не чувствовал голода еще дольше — подавленный вместе с остальным его существом. Лишь кружащую тошноту, что всегда жила внутри него.       Он размышлял, невинно, чувствовала ли это мама. Все те ночи, что она проводила на работе, оставляя для него еду, никогда не питаясь вместе, может, никогда не питаясь вообще, насколько он знал. Он подумал, что должен спросить ее об этом, затем остановился и передумал.       Вместо этого он достал свой телефон, свет его был тусклым, в основном разряженным. За несколько секунд он ввел слова, нервно завис над кнопкой отправки, затем проглотил свою тревогу и всё равно отправил, признание было спланировано для него, но, возможно, не для другого.       Все еще голоден? — было написано там.       Через секунду экран снова засветился, теперь более четко в темноте, ответ был именно таким, какой он надеялся увидеть. Он подогнул ноги под себя. Использовал инерцию, чтобы подтянуть колени, встать как следует и отойти от перил. А затем он повернул назад и поехал в Вест-Хэм.       Где мы сможем встретиться?