сальто-мортале

VI

она, как птичка божья, в своё удовольствие беспечно перебирает не до конца цветастые наряды в своем гардеробе и времени от времени ненароком обращает грациозный взгляд в зеркало; белоснежные пальцы туда-сюда — от блюдца спелых абрикосов к жемчужным бусам, острыми зубками кусает мякоть, выразительными глазками изучает на ладонях драгоценности. её губы — новорожденное лето, оголенные ступни — изнеженный декабрь. ей не хочется театрального зрелища — громоздящих печалей и трагического кровопролития: дело в том, что не желает подчиняться натуре слабого существа, дабы не сгубить свою залитую светом душу. весь с иголочки, с напускной уверенностью у окна её большой комнаты стоит он, самодовольный и дурной, — выразительно глазами бегает по газетным вырезкам. — международная выставка гидроэнергетики и туризма в фонтенбло… — он подносит к губам палец, не отоводя взгляд от бумаги. — обещают, будет интересно. минджон, разглядывая колье из чистого золота, украдкой бросает безучастный взгляд в сторону джено: тот глазами продолжает бегать по страницам. он ведь, черт возьми, донельзя напускной и горделивый, лица его никогда не исчистить под тысячами литров холодных струй. заурядный и неинтересный, притворный и совершенно пустой. она невольно отложила в памяти один из февральских вечеров: помнится, на одной из главных парижских улиц, у груды разрушенных стен внимание её привлек пожилой бродяга. он сидел на холодном асфальте в позе, ясно говорящей о том, что у него нет сил, дабы встать. он наблюдал прохожих отсутствующим взглядом, осмысленным, но лишенным сколько-нибудь конкретной эмоции. — убирайся! выметайся, или я вышибу тебе мозги! — с отвращением в голосе вопил местный лавочник. на лице бродяги не отразилось ни протеста, ни гнева, ни надежды. минджон, слабо уцепившись за запястье джено, поймала на себе его взгляд, потом заметила, как он отвел свои глаза, будто принял её за ещё одну деталь улицы. — нам стоит помочь ему, — вполголоса произносит она и выжидающе смотрит на джено в попытке отыскать на чужом лице каплю сострадания. он окидывает её холодным взглядом, и минджон чувствует, как его ладонь медленными движениями превращается в кулак. — посмотри на него ещё раз, — он устремляет презрительный взгляд в сторону бездомного. — если человек не способен помочь себе сам, никто и ничто в этой жизни спасти его не сумеет. и сейчас, когда он с газетой в руках стоит у окна и в упор смотрит в её сторону, она прожигает его ответным взглядом и мысленно желает его скорейшего исчезновения. — собирайся, через десять минут мы уезжаем на выставку, — небрежно бросает он и скрывается за дверью её комнаты. газета остается тлеть на подоконнике под палящим солнцем. если тошнотворный принц не способен помочь себе сам, никто и ничто в этой жизни спасти его не сумеет. она оставляет постель позади, без спешки близится к газетным заголовкам. так-с… строительство новой тюрьмы на юго-востоке, очередное падение ценных бумаг на бирже, забастовки-забатовки-забастовки… один из них заставляет изумиться: «пятнадцатого июля проходят долгожданные летние олимпийские игры». и когда минджон решает покинуть свою комнату в поисках матери, джимин, с немым восторгом осматривая зеленые территории венсена, с особенной нежностью проводит ладонью по шее лошади. спустя три часа проведенные на жаре, её фигуру со множеством других спортсменов печатлеет фотоаппаратная пленка, на которой «слышатся» энергичные и уверенные, яркие «citius, altius, fortius!» со всех уголков трибун. джимин рукой крепче сжимает узду и с гордостью тянет широкую улыбку, чувствуя, как грудь буквально разрывает от нетерпения. безумные лица всюду, восторженные крики намеренно желают оглушить, а джимин, вновь с нежностью поглаживая белоснежную свою лошадь в надежном укрытии, мысленно отсчитывает последние минуты, отделяющие её от выхода в долгожданный момент, в свет несчетных тысяч человеческих глаз. конный спорт — своего рода грань между большой удачей и множеством переломов. десять лет назад она открывает для себя первое пристрастие в родной провинции, получив от своего ныне покойного дедушки маленького жеребенка, — так и начинается история, будоражащая джиминову кровь в жилах. травмы (не столь серьезные), они, собственно, сродни препятствию джокер — их учишься преодолевать. и вообще, раз на то пошло, конное троеборье представляет собой некое подобие человеческой жизни: после каждого взлета грубое падение неизбежно. citius, altius, fortius! немногие знают, но для настоящего триумфа в конкуре необходимо достичь идеальной слаженности и доверия с лошадью, что является результатом долгой и упорной работы. твое тело находится в балансе, все мышцы нагружаются равномерно. седло раскачивается, а ты почти пассивно следуешь этим колебаниям, поочередно напрягая и расслабляя мышцы бедер, спины и живота… отдаешься своеобразной инертности, потому что уж очень хочется доверять ей всецело. после окончания даты пятнадцатого июля результаты оказываются опубликованными во всех французских газетах.

***

солнце изрекает прощальные речи уходящему дню, а нин усталым взглядом обводит гостиную нового убежища и неспешным шагом близится к входной двери. — здравствуй, — растерянно шепчет минджон, и старшая сестра угадывает про себя, с какой скоростью та бежала к заветной цели. — здравствуй, — ответно здоровается нин, жестом приглашая войти без всякого энтузиазма. и минджон, конечно, торопливо входит, следуя за старшей прямиком на кухню да по пути оглядывая незнакомые стены чужого ей дома. совсем неудивительно, что жилище старшей дышит неперерабатываемым сумраком вперемешку с холодной отстраненностью: в гостиной на столе стопкой громоздятся неразобранные книги, небольшой коридор живет жизнь единственной настенной лампой без единого намека на пополнение любыми картинами, кухня давит на виски отсутствием аромата приготовленной пищи. минджон, не отводя глаз от старшей, самой себе обещает не выдавать неуютство на своем лице. — цель? — ниннин спиной опирается о деревянную кухонную тумбу, выжидающе наблюдая за младшей сестрой; та смущенно усаживается на стул и нервно теребит пальцы. — цель? — непонимающе переспрашивает минджон и в случайности роняет взгляд на соседний стул, на котором угадывает знакомые ей предметы одежды — белое льняное платье и легкая рубашка, а после в немом оцепенении застывает. — ну, цель твоего визита, — старшая складывает руки на груди и шумно выдыхает. в минджоновой памяти без стука всплывает чужой образ: горящие глаза и яркая улыбка, смеющие вызвать бурный поток совсем невяжущихся друг с другом мыслей. она знает, она чувствует, что сидит в ней что-то такое, что непреодолимо к чужим рукам тянет; это что-то заставляет сердце качать кровь по организму в разы быстрее. возможно, она получает заветное — романтику, ворвавшуюся шумом самолетного двигателя в однообразные будни светской жизни. ощущение того, что это состояние вряд ли повторимо, наверняка совершенно подлинно, иначе… иначе к чему вся литературная «писанина», которой с таким упоением зачитывалась она вечерами в уютном уголке своей комнаты? она знает, она чувствует неповторимость, непревзойденность, чертовскую уникальность. — что происходит, минджон? — чьи это вещи? — заставляет себя спросить минджон, поднимая растерянный взгляд. — мои, — простодушно пожимает плечами нин. — нин… — младшая вновь скользит глазами к белому платью. в ответ на это сестра лишь ухмыляется и издает негромкий цок языком. — я ведь знаю, что ты больше по темным… — это джиминовы, — прерывает ее нин, вопросительно всматриваясь в лицо напротив. и когда минджон, опустив голову, понимает, что ожидать уже нечего, то встает и незамедлительно ускользает из кухни вон. — я… мне… — обрывками бросает она, проносясь по коридору прямиком к входной двери. — мне нужно идти… взгляд цепляет июльская зелень, раскинувшаяся за порогом дома, зелень с утонченным ароматом натурального искусства, пахнущая кленовыми листьями, влажным деревом и сплошной ягодной массой. середина лета совершенно точно стоит того, чтобы жить. жить, проживать и уповать над величием всего земного, ведь… ведь красота природная и люди так чертовски дивны своим изяществом. она в эти секунды горит желанием покорить земные богатства и расцеловать руки любого незнакомца. о как она счастлива… — минджон, это вы? и она, секундой назад намереваясь покинуть двор холодного дома, резко оборачивается и застывает от услышанного-увиденного. в длинных руках ютится лошадиная узда; великолепие развевающихся по теплому ветру густых джиминовых волос, беспечная улыбка и глаза, смотрящие на минджон с предельной вежливостью и чистой ясностью, удивлением и вопрошением. высокая и статная красота, усиливающая жгучее чувство быть ею поцелованной. — ах, джимин, здравствуйте, — ей так не хочется выдавать волнение на своем лице. — соскучились по нин? — джимин хочется сократить расстояние меж ними, и потому неспешно близится. минджон почти стыдно — чуть краснеет, но утвердительно кивает, стараясь подавить восторженную улыбку. ещё мгновение она ловит на себе чужие взгляды, но после все же решает задать вопрос: — а вы? как ваше выступление? — франция заняла почетное третье место, — с грустинкой на языке отвечает джимин, пожимая плечами. — и вы расстроены? — что уж там расстраиваться, — она едва улыбается. — такой шанс выпадает единожды в жизни, и вот я оказываюсь пьедестале. — верно, все совершенно верно, — соглашается минджон, а глаза её искрятся молодыми звездами. джимин усаживается на деревянную скамью около дома, после любезно приглашает подсесть к ней и минджон. и когда их плечи разделяют сантиметры, солнце успевает скрыться за горизонтом полностью, оставляя после себя лишь апельсиновое зарево. — знаете, а я ведь так хотела побывать сегодня на играх… — наконец признается волнующаяся минджон. — и что же вам помешало? «джено… джено помешал, а ведь я могла успеть…» — спонтанная поездка в фонтенбло, — виновато шепчет минджон, опустив глаза к своим пыльным туфлям. джимин в ответ выразительно молчит, наблюдая в небе птиц. — я сбежала оттуда на огромном паровозе, — внезапно и вновь виновато. — но опоздала. — ничего страшного, — вполголоса произносит джимин, простодушно улыбаясь. получается лишь глубоко и медленно вздохнуть. минджон по-прежнему оглядывает свои пыльные туфли, напрочь позабыв о том, с какой скоростью мчалась к дому старшей сестры ещё каких-то пятнадцать минут назад. — мы как-нибудь могли бы покататься на лошадях, минджон, — джимин отрывает взгляд от зарева и выжидающе смотрит на минджонов профиль в упор. — могли бы, — тихонько произносит и боится ответно посмотреть в глаза, что рядом. — но я совершенно не умею этого делать. — чего? минджон желает запереть свое стеснение на три замкá. — кататься боитесь? — с вежливой улыбкой спрашивает джимин, легонько касаясь пальцами чужой руки. не проходит и секунды, как взволнованная минджон вскакивает и уносится к заржавелым воротам, по пути обрывками фраз извиняясь и прощаясь.

***

с упавшими на землю сумерками ниннин решает навестить родные деревья. она, заложив ледяные руки в неуютные карманы своего черного кардигана, наблюдает в выси вырисовывавшиеся оттенки ежевичного, впустую задается наболевшими вопросами, напрасными, такими безрадостно мерзопакостными.  в саду, что прямиком у дома, на фруктовых деревьях распознаются продолговатые нечто в подвешенном положении, из окон средневековых башен сыплются неизлечимые, а запертая ванная на втором этаже родного дома покорно выжидает своего поистине звездного часа — именно так ей удаётся познакомиться с первыми вспышками бессмыслицы жизни. в потоке горечи несчастливых дней она добровольно запирает саму себя в глухую темницу, однако, от ключей избавляется с тяжким трудом. успешно забывается главное условие беспечального человеческого бытия, наполненного прежде всего смыслом, — свобода, следом за свободой стремление к разумной цели. и так по кругу. бацилла туберкулеза может унести жизнь гения, бессмыслица существования, как правило, унести жизнь гения может тоже. топтать под ногами землю, пальцами припадать к чужим волосам, словами цепляться за души, изрекать-создавать-восхищать — всё в голодную пропасть. ничего острее не ощутить более. новый день, испачканный людским присутствием, — новая антиутопия.  близясь к дому, она зажимает меж двух пальцев сигарету, безучастно молчит в родительский сад. под одним из деревьев вынимает из сумки поломанные тексты и пороховые спички. когда бумага, свернутая в трубочку, будет догорать, нин в сырой земле станет обнимать собственные плечи.  когда-нибудь она перестанет дышать, но вóйны шуметь будут и дальше, когда-нибудь перестанешь дышать и ты, а вóйны шуметь будут и дальше, причем с новым, более ярко-выраженным послевкусием.  в неглубокой двухметровой яме она холодной ладонью черпает горстками почву — начинает прежде всего с груди, — неторопливо посыпает, безучастно глазами трогает сумеречное небо. в крики птиц не вслушиваться не получается, — и перед ней восстает родная сена со всеми своими ценностями, перед ней восстает сена — кладезь рабочих рук. утопление в ней, конечно, кажется несоизмеримым соблазном, но — незадача — нин не желает пачкать воду. подлинный смысл всего окружающего, несомненно, навеки потерян, красным вином пролит он на деревянные полы, и они, полы эти, обязательно вскоре хоть и едва-едва, но взбухнут: в усталой голове громоздятся тонны мыслей, хаотичный поток сковывающего нечто, нежеланный и столь отравляюще-омерзительный. годом ранее книги на полках и прогулки в одиночку по полю приходились необходимой ремиссией, сейчас же «лекарства» оказываются практически бесполезны. рецидивов больше нет тоже, психическое здоровье отказывается преодолевать отметку «отвратительно»: состояние абсолютно стабильно.  отдаленный отголосок так называемого «alive» — реакция на быстротечные дни, растворяющиеся в безвестном небытии. в такие минуты очень хочется либо время остановить, либо всю планету землю напополам сломать. не понять таких вещей тому, кто в действительности умеет радоваться каждому мгновению жизни, не пытаясь при этом отыскать никаких сутей, не пытаясь перманентно заниматься пустым самоанализом. небрежно горстка за горсткой к ногам и всему остальному, а губы тем временем тянут сигарету.  когда нин выпускает дым, криков птиц она уже не слышит.  — né il sole né la morte si possono guardare fissamente, — негромко произносят чужие губы на итальянском.   над ней возвышаются твердость во взгляде и некая глубокомысленность. фигура невысокого роста закрывает собой закатное месиво яркого оранжевого на горизонте, но, быть может, тем лучше. вечерняя прохлада лениво колышет светлые волосы, незримо обводит точеный женский профиль, и руки, ставшие повешеными, не смеют даже дрогнуть. она, нин, без труда угадывает, какие тропы, какие ощущения сюда, к ней привели желанный образ.  — molte persone si danno a diavolo quando il Dio non le vuole piu', — чуть слышно отзывается нин, рефлекторно катая пальцами остывшую почву.  и спустя мгновение добавляет:  — due cose mi sorprendono: l'intelligenza delle bestie e la bestialita' degli uomini.  — tra noi e l'inferno o tra noi e il cielo c'è solo la vita, che è la cosa più fragile del mondo, — устало отвечает ей образ, и нин видит, как взгляд чужих глаз скользит к пустоте.  — sono d'accordo, — неспешно привстает и стряхивает с плеч сухую землю, тем самым рождая небольшое облако пыли.  — численность людской массы, мерзопакостных паразитов вырастает с каждым новым днём, — фигура усаживается на траву и простодушно свешивает ноги в неглубокой двухметровой яме. — власть, деньги, войны… отсутствие всякого здравого смысла на пути всех последующих веков лжи и неискренности, жестокой ненависти и алчности.   нин чувствует, как кровь в жилах бежит быстрее. она ждала этой встречи три ровных месяца.  — однако, пока ещё не вся планета усеяна бесчеловечностью, — короткая пауза. — я считаю, что жить можно ради нам похожих, — несуразные руки тянутся к карману с одной-единственной целью найти в нем пачку сигарет. — но ты, конечно, можешь со мной не соглашаться, — и на этот случай у тебя есть иной вариант решения проблемы.  и когда меж губ зажимается сигаретка, а большой палец правой руки припадает к запястью левой, сынван с холодной горечью в голосе произносит: — такая вот она — эта крышка. лезвием туда-сюда — и нет больше трагедий.