Между мной и тобой

      Июнь душный. Июнь влажный. Июнь вообще чертовски мокрый — безостановочные дожди топят города в лужах, но характерной прохлады не приносят, потому что стоит солнцу ненадолго выглянуть и оно припекает до липкого пота, ручьями стекающему по телу.       В июне всё однообразно: подъём, утренний обмен колкостями с Годжо вместо завтрака, задание от Масамичи-сенсея, дневная перепалка с Сатору на обед, совместный поход в комбини под одним зонтом после и отбой. Гето в удушливой рутине теряется, забывается, растворяется. Все действия оттачиваются до автоматической, заранее предопределённой реакции.       Бз-бз-бз. 07:48. Рука инстинктивно нащупывает будильник рядом с футоном и щёлкает кнопку выключателя. Полусонный и ещё мало что одупляющий, Сугуру собирается. Свет не включает — тело прекрасно ориентируется в комнате. Форма висит на третьей вешалке слева, надо сразу взять её с собой в душ. Зубная щётка лежит в футляре вместе с пастой на тумбочке ближе к правому нижнему углу. Полотенце он вчера вроде не убирал в шкаф, а бросил на стул. Сдёрнув его со спинки, перед уходом поднимает бамбуковые жалюзи. Кажется, сегодня без дождя. Распахивает настежь окно, выпуская спёртый воздух — он не проветривал комнату несколько дней, боялся, что его затопит.       На выходе из общей душевой сталкивается с таким же не продравшим глаза Сатору. Даже спросонья этот придурок сияет на километры вперёд. Его утренняя потрепанность не такая, как у Гето: волосы пушатся вокруг головы одуванчиковым облаком, а не липнут к взмокшей шее, под глазами не залегают фонари. Словно весь этот душно-влажный сезон его никак не касается, обходит стороной, не желая нарваться на неприятности. Годжо такой до слепящего блеска красивый, что даже не верится, будто он настоящий. И оттого только сильнее хочется понять, какой он на самом деле.       Они расходятся, не поздоровавшись. У них утро начинается с препирательств, но оба мысленно всё ещё спят.       9:01. Гето переступает порог класса. Садится на своё место — парта слева от Годжо. Сейчас воспоминания о сентябрьской трагедии «где чьё место» кажутся смехотворно ничтожными. Неужели тогда это действительно казалось ему катастрофой вселенского масштаба? Нет, конечно, нет. Просто чужая самоуверенность резанула своей беспринципностью. Сейчас всё иначе. Будоражащая кровь злость поутихла, осела золой пыльного раздражения. Годжо неисправимо подбешивает его, но уже больше в затхлых привычках, нежели по-настоящему. Удивительно, какие они такие разные и вроде бы похожие одновременно. Параллельные в своей устремлённости и упрямости. Ломанные в собственных мотивах и поведении.       Сугуру думает много. Пытается осознать — себя и Сатору, вместе и порознь. Приходит к выводу, что умом их взаимоотношения не понять. Из чего складывается их общение? Почему они не смогли изначально проигнорировать друг друга и обозначить сугубо товарищеское общение? Зачем лезли друг другу в душу? Гето — мыслями, анализируя чужое поведение и подмечая неочевидные детали. Годжо — словами, задавая неудобные вопросы и выдавая внезапные морали. Чтобы, что? Помочь друг другу? Забавно. Спасти друг друга? Ещё смешнее. А, может, всё гораздо тривиальнее?       Так просто должно быть. Не у всего ведь должна быть изначальная причина, верно? Некоторые вещи происходят просто «потому что». Скорее всего, они так цепляются друг за друга, потому что так надо. И неважно кому именно — им самим или шутнице-Судьбе. Спихивать всё на фатум, плыть иногда по течению, отпускать моменты совсем не в привычках Гето. Это больше в нраве Сёко. Однако людям свойственно перенимать чужие причуды. Они чаще всего неосознанные. Такие же непримечательные и естественные, как дынный рамунэ и пачка крепких сигарет, соседствующие на одной продуктовой ленте с шашлычками-якитори и онигири с тунцом.       В погоне за ответом Гето во времени совсем теряется. Не слушает даже вполуха, что им на сегодня уготовано. Всё равно ведь будет как обычно. Их заберёт чёрный седан. Сёко захочет покурить перед их отъездом, но быстро бросит эту затею, потому что пачка снова вымокла насквозь из-за дождя, и в итоге только даст им доброго пинка на прощание. Её теперь редко пускают с ними на задания, и Иэйри погрязла в своей проклято-медицинской рутине. Она останется, а они уедут. Где-то между делом заключат пари — кто-то обязательно разорится. Потеснятся немного под общим зонтом в ожидании того же чёрного седана, что теперь должен уже отвезти их обратно. По приезде надо будет не забыть поставить сушиться ботинки. Пускай дождь и смоет с них мерзкие остатки поверженных проклятий, но вместе так вымочит обувь, что подошва скоро отклеится.       Будильник прозвенит ровно в 22:10, напоминая о том, что пора ложиться, если хочет выспаться. И Гето ляжет, но заснуть сможет далеко не сразу. Будет вслушиваться: в стук дождя за окном, барабанной дробью стекающего по стеклу, в шаркающие шаги Годжо за стенкой, в звенящую тишину собственной спальни. А потом он провалится в бесконечную чёрную мглу, без сновидений и иллюзий. И на следующий день всё повторится.       Июнь цветёт под продолжительными ливнями. Он пахнет гортензиями и сыростью. Июнь медленно размывает границы, позволяя июлю стереть их окончательно.       Июль начинается с самостоятельности — доверяют одиночные миссии в зависимости от сложности, проводят более индивидуальные, узко направленные тренировки. Когда дают открытый выбор — остаться в общежитии при техникуме или снять собственное жильё. О документах говорят не беспокоиться — при их желании техникум всё устроит. Ну да, выдворят их, как бездомных щенков за порог, а там и поминай проклятым словом. Хотя, по словам Масмичи-сенсея: «детишки взрослеют, умнеют (но не все) и должны уметь выживать, а ничто в этом мире не закаляет самостоятельность, как плата ежемесячной аренды». И всё равно в такую опеку верится с трудом.       — Но вы всегда можете действовать так, как захотите, — тут же добавил мужчина. — Можете остаться. Можете уйти и вернуться, если поймёте, что вам тяжело. Техникум всегда будет пристанищем, которое может стать домом. Никто не собирается вас выгонять, мы лишь даём право найти наиболее подходящий вам путь развития.       Они и впрямь начинают идти своими дорогами: Годжо незамедлительно пакует чемоданы и переезжает в собственную двушку, Сёко с твёрдым намерением не вливаться в суету Токио остаётся в женском крыле, Гето запоздало собирает вещи. Но не все. Оставляет минимальные пожитки: один комплект полотенец, дорожную зубную щётку, пару домашних штанов и футболок. Договаривается с Масамичи-сенсеем, чтобы комната осталась нетронутой. Он не уверен. Не понимает, как следует поступить. Поэтому сначала решает навестить маму, которая всё знает лучше него. Чувствует интуитивно. Так всегда было: она догадывалась, что с ним что-то не так, когда Сугуру начал видеть проклятия; была рядом, когда его дробило на кусочки от лихорадки после первого поглощенного духа; помогла ему найти выход, согласившись отправить в техникум религиозную школу, когда к ним пришёл Масамичи-сенсей.       Мама сначала не узнаёт его. Сколько прошло времени с момента их последней встречи? Гето уже и не помнит точно, когда именно Масамичи-сенсей забрал его из родного дома. Но по глазам матери догадывается, что в её глазах он теперь совсем другой человек. А вот она совсем не изменилась, только постарела гораздо заметнее: вокруг глаз собрались паутинки морщинок, на лбу проступили хмурые складки, уголки губ печально смотрели вниз.       Зато привычки её остались неизменны: вместо приветственных тёплых объятий она награждет его крепким подзатыльником и бранится тем, что совести у него нет, раз матери даже ни разу не написал; дёргает его за заметно отросшую челку, хмуро приговаривая, какой же он лохматый; насвистывает под нос мотив какой-то телерекламы, заевший много лет назад, пока ровняет ему кончики.       — Я скучал, мам, — слова срываются с губ быстрее, чем Сугуру успевает их ощутить на языке.       Она молчит, ничего не говорит в ответ, замирает в безмолвии. Краем глаза Гето видит, как застыла в воздухе её рука с зажатыми в ней ножницами, а потом слышит, как что-то капает на парикмахерскую пелерину.       Поздно вечером возвращается с работы отец. Он окидывает хмурым взглядом спортивную сумку, с которой приехал Сугуру, и спрашивает, «что же такого натворил его сын, раз даже терпение Будды закончилось, и монахи в этой религиозной школе развернули его». Заранее подготовленная ложь о том, что их отпустили домой на несколько дней в связи с Танабатой, срабатывает почти идеально — отец с сомнением говорит о негосударственных праздниках, но в этот же момент мама звучно шлёпает его по руке, предупреждая не брать ничего со стола, пока она не закончит готовить ужин. Русло разговора меняет своё направление, и Сугуру выдыхает с облегчением. Врать хотелось меньше всего. Он поэтому и не написал ни единого письма — лучше быть неблагодарным сыном, который «совсем забыл про родителей», чем всё время вариться в собственной лжи.       Мобильник Сугуру оглушительно трезвонит ровно перед тем, как мама ставит последний деревянный поднос с ужином на стол. На крышке телефона бегущей строкой значится неожиданное «Белобрысый пижон».       — Чего тебе? — спрашивает Гето, подцепив палочками колечко дайкона. Маринованный редис хрустит в ушах, заглушая голос Годжо.       — Где ты сейчас?       — Дома, — коротко отвечает, попутно отправляя в миску щедрую порцию риса и несколько кусочков томленой в бульоне говядины.       — О, отлично, я загляну на ужин?       — Нет! С чего бы это вдруг? — протестует, давясь вставшим поперёк горла мясом.       — Поздно, я уже перед дверью.       — Сейчас вернусь, — коротко бросает Сугуру родителям и бросается в коридор.       Дверь распахивается одновременно с трелью входного звонка.       — Ты маньяк? Как нашёл меня? Не припомню, чтобы говорил, где живу, — Гето всё ещё не до конца верит, что он здесь.       Главный нарушитель его душевного спокойствия и психологической уравновешенности. Сверкает широкой улыбкой и голубыми сапфирами глаз за тёмными линзами очков. Выглаженный и до хруста лака прилизанный — белые волосы всё ещё наряшливо торчат в разные стороны, но с первого взгляда заметно, что над укладкой старались, каждая прядь на своём месте, ни единого лишнего волоса не выбивается. Сатору Годжо во всей красе.       — Секрет клана Годжо, — он смотрит с привычным лисьим прищуром, подмигивает заговорщически и смотрит Сугуру за спину. — Конбанва, Гето-сама!       На его памяти Годжо никогда (никогда!) не кланялся кому-либо, зато сейчас сложился едва ли не пополам. Сугуру оборачивается и замечает в дверях маму.       Его мать, эта суровая на вид, но теплом под сердцем припекающая своим отношением женщина, приглашает Сатору зайти и присоединиться к ужину. И пока Сугуру обомлело наблюдает, как белобрысый пижон рассыпается в извинениях и пытается отказаться, она уже накладывает четвёртую плошку риса. Ну нет, это не может происходить на самом деле. Может, он съел что-нибудь не то и у него галлюцинации пошли? Шиитаке точно недавно купили? Надо будет проверить срок годности…       Гето наблюдает за ситуацией словно со стороны. Смотрит на всех, включая себя, из дальнего угла кухни, и в груди странно ноет от того, насколько естественной кажется ему эта сцена. Годжо у него дома не кажется чем-то неправильным или чужеродным. Всё совершенно наоборот — как если бы было на своих местах, пазл к пазлу. Поначалу это наводит страх. Как до такого дошло? Почему всё ощущается вполне обычно? Разве бывает так, чтобы человек просто приходил в твою жизнь, без штормового предупреждения без приглашения?       Да, наверное, иногда именно так и случается. Просто Сугуру к такому не привык: у него до Сатору всё размеренно и примитивно в рамках привычной рутины, облачно-унылый штиль в гавани жизни. Без тайфунов, с редко набегающими волнами — невысокими, но достаточно мощными, чтобы чувствовать себя откровенно хреново от понимания, что медленно сходишь с ума.       Сатору Годжо волнует его внутреннее море. Переворачивает в нём всё с ног на голову, поднимает со дна обломки, выбрасывает их на берег.       Сатору Годжо похож на шторм. Очищающий. Обновляющий. Шторм, после которого обязательно рассеются тучи и выглянет солнце. Оно ласково обнимет, пригреет ненавязчиво тонкими, пробивающимися через пока ещё плотные, густые облака лучами.       Июль щиплет морской солью. Может быть неприятно, но надо стерпеть и принять — потому что необходимо. Июль бередит немного ссадины невидимые, заживляя, чтобы в августе уже не болело.       Август не болит — он сжигает и сушит изнутри. Не припекает нежно материнским теплом, а беспощадно палит, нагревая асфальт едва ли не до раскалённых углей. Дышать в августе нечем. Воздух густой, словно наваристый бульон. Август липкий и удушливый. Он заставляет снять форменные пиджаки, вороты которых ощущаются весельной петлей вокруг шеи. Требует отправиться в комбини, туда, где спасительный кондиционер задувает под влажную рубашку, мурашками по взмокшей пояснице пробегая. Туда, где хочется просто прислониться лбом к холодильнику с напитками и постоять вот так немного. Туда, где начал постепенно таять лёд.       Стоя под козырьком магазинчика с полным пакетом мороженого и фруктового льда, уже постепенно тающего, они принимают единственно верное решение — доехать до квартиры Годжо. В женское крыло техникума их втроём всё равно не пустят, как и в мужское. Пока доедут до дома Гето в Сайтаме, вероятно, умрут от жары. Так что остаётся только съёмная квартира Сатору.       Сугуру в просторной двухкомнатной с удивлением озирается по сторонам. В основном, потому что думал, что обстановка тут будет не такая стерильно чистая. Ожидал ли он увидеть голую кухонную стойку, заставленной пустыми картонными коробками из-под рамёна быстрого приготовления? Вполне. Думал ли, что раковина будет полнится грязной посудой? Определённо. Возлагал ли надежды не переступать через разбросанные по коридорам носки? Скорее нет, чем да. Поэтому, оказавшись просторной гостиной, обустроенной, как и вся квартира, на европейский манер, был знатно поражён. На полках не стояли многочисленные безделушки. На диване не громоздились подушки, только был скомкан небрежно в углу флисовый плед. Здесь не было ничего лишнего, потому квартира и казалась чистой. И чистота эта ощущалась голой и пустой. То была чистота одиночества.       Сугуру об этом только подумал — сказать вслух так и не решился. Теперь, когда очевидные ожидания не совпали с реальностью, кажется, что он совсем не знает Сатору. Хотя как он мог чего-то ожидать, если даже в техникуме ни разу не бывал у него в комнате? Тогда, может, всё, что он думал о нём раньше, тоже — одно большое заблуждение?       И хотя квартира просторная, они всё равно теснятся на раскладном диване. Кондиционер ещё не установили, а вентилятор у Годжо только один. Вынутый из морозильника фруктовый лёд похож на внезапной найденный посреди пустыни оазис. Иссушенное горло смачивается долгожданной прохладой сначала с водянистым привкусом арбуза, потом — молочно-дынным шариком мороженого в вафельном рожке. Гето опадает на диван, забирается холодными руками под взмокшую футболку, одолженную у Сатору.       Вентилятора надолго им не хватает — редкие порывы сквозняка не спасают, и он просто гоняет по квартире горячий воздух.       — Нет, это невозможно! Просто невыносимо, меня сейчас расплавит, — Годжо первым не выдерживает сгустившуюся в духоте тишину. — Нам срочно нужно к морю. Как можно скорее, иначе мы точно умрём.       На пляж им удаётся выбраться только незадолго до закрытия купального сезона. Отчасти поэтому, видимо, Сатору решил отметить это с размахом — с энтузиазмом золотистого ретривера он тряс перед Сёко и Сугуру билетами в Окинаву (как если бы билеты бронировал он сам, а не Масамичи-сенсей) и купленными на троих совершенно идиотскими гавайскими рубашками.       Морская вода щипала им глаза, высыхая, стягивала лицо, и они ныряли снова. Дёргали друг друга за ноги под водой, пытаясь утянуть на дно. Старались скинуть Иэйри с надувного круга в виде пончика, а когда им это наконец удалось, спешили поскорее выплыть на берег, потому что она наверняка утопила бы их обоих, ведь солнцезащитный крем ещё не впитался.       Щёлкал затвор фотокамеры в тени деревьев, чтобы снимки вышли не слишком уж засвеченными. Они истратили недавно купленную плёнку в первый же день, и им в срочном порядке пришлось идти покупать новую. Сёко снимала всё подряд: виды, еду, их — вместе и порознь.       Годжо, в красной гавайской рубашке и своих фирменных очках, ест дыню, стоя по колено в воде (потом, на проявленных уже снимках, сзади можно будет угадать в смазанном силуэте Гето).       Сатору, уже без рубашки и очков, трясёт мокрой головой, точно лабрадор после прогулки под дождём, а Сугуру с истинно кошачьим недовольством смотрит в сторону, потому что белобрысы пижон забрызгал его водой.       Сёко, Сатору и Сугуру у входа в океанариум Тюрауми, на фоне огромной китовой акулы из зелёного мрамора — Иэйри на ломаном английском попросила какого-то мимо проходившего туриста сфотографировать их.       Они теряются в аквариумных залах, расходясь. Годжо, узнав, что можно потрогать морские звёзды, тут же отправился проверять. Сёко устремилась в «Глубокое море», вычитав в брошюре о воссозданной глубоководной экосистеме. Гето решил просто следовать указателям, посещая один зал за другим.       Мимо коралловых рифов к тропическим рыбам, дело рассекающим вдоль аквариумов. От исполинских морских дьяволов до китовых акул, флегматично проплывающих прямо над головой. Он легко затерялся среди посетителей в темноте, сглаживаемой морской синевой за акриловыми стенами. Но присутствие Годжо почувствовал моментально — Сатору ощущался мурашками по позвонкам, нехваткой воздуха в лёгких.       Так странно. Он всегда находит его, где бы Гето ни оказался.       — Пообещай мне кое-что, — не отрывая глаз от плавных движений огромных плавников манта, тихо проговаривает Сугуру, уверенный, что его слышат и слушают. — Мы обязательно сюда вернёмся. Ещё раз. Будем объедаться арбузами и замороженными персиками. Я столкну тебя в воду, а потом мы вместе вытолкнем Сёко из этого детского пончика. А вечером будем смотреть на фейерверки и жечь бенгальские огни, прям как тогда на пляже Синдзюку.       — Мы обязательно вернёмся, — нет необходимости смотреть на Сатору, чтобы услышать, как он улыбается. Своей фирменной годжовской усмешкой: широкой, обнажающей ровные ряды зубов, (немного) самоуверенной, но не насмешливой, не самоутверждающейся — такую он приберегает для противников. Ему, Сугуру, он никогда такую не показывал.       Лето чеканит клятвенные монеты прямиком в копилку обещаний, принимающую не разменную валюту, а только искренность в словах и сердце.