Между мной и тобой

Я будто больше жизни потерял, В тот самый день когда тебя не стало

      «Здесь покоится Сугуру Гето».       Годжо приходит на кладбище Аояма стабильно раз в неделю: стоит напротив одинокого памятника в тенях вишнёвого дерева и смотрит на надгробную плиту. Стоит и смотрит. Иногда ограничивается считанными минутами. Порой же может пробыть там и несколько часов, даже если погода ни к чёрту. Будут опадать молочно-розовые лепестки или хрустеть под ботинками пожухлые листья клёна, а может пойдёт проливной дождь или снега насыпет за шиворот, но он останется стоять, сверля взглядом захоронение. В тишине мёртвых и скорбных рыданиях живых. Всегда молча, без тени эмоций и с непреодолимым желанием кричать.       Почему это получилось? Почему всё пошло не так? Почему он вдруг?... Почемупочемупочему? Слова толпятся поперёк горла, просятся на язык, но из раза в раз остаются не озвученными, потому что вопросы предполагают ответы, а у Сатору вместо собеседника — фальшивая могила с пустой погребальной урной в склепе.       Сугуру Гето не упокоился. Не проводились поминки. Не воскуривались благовония. Не тянулась нараспев сутра. У него нет и не должно быть кайме, потому что Годжо просто не готов его отпустить. Ему нужны ответы. И он будет звать Гето по имени, проклинать его и цвести шипастыми розовыми стеблями ненависти к нему, если это поможет их получить. Вот только всё, что он в итоге делает — продолжает вглядываться в иероглифы родного сердцу имени на дощечке-сотоба.       «Проклятия рождаются из ненависти и страха, ярости и нестерпимого горя. Они принадлежат миру мёртвых, но происходят из эмоций живых. Проклятые духи сначала только формируются в тёмных чувствах, а телесную форму обретают со временем, когда появляется то, что заставляет их задержаться». Так говорил им старик Масамичи. «Прокляни меня напоследок». Так сказал ему Сугуру перед смертью. «Чтобы ты смог остаться в этом мире и вернуться ко мне?» — так подумал тогда Сатору.       Сугуру Гето не упокоился. Его тело не горело в крематории, его кости не тлели в пламени печи, а останки не передавались палочками, дрожащими в руках близких. Нет у него и семейной могилы-хака — только эта мраморная фикция под цветущей вишней в самом укромном уголке Аоямы за миллионы йен. Потому что от семьи его ничего кроме пропитавшей каждый угол квартиры крови тоже не осталось.       Годжо хотел постучать, правда — он, конечно, беспардонный, но правила приличия соблюдать умеет. Вот только не пришлось: дверь зазывающие приоткрылась сама, выпустив в тускло освещенный коридор полоску тёплого, жёлтого света. Он потянул ручку, и та отозвалась жалобным скрипом несмазанных петель, как бы прося прощения за то, что скрывала до этого и должна была показать позднее. Прихожая замерла в немом молчании. Почему так тихо? Они куда-то уехали? Тогда почему оставили квартиру незапертой? Сатору медленно проскользнул вглубь коридора, и под его бесшумными шагами предательски заныли старые половицы, выдавая присутствие постороннего. Тишина, нехорошая и гнетущая, давила на уши. Здесь не было так тихо. Он помнил. На кухне, чуть левее и дальше по коридору, шкварчало, бурлило, стучало ножами, звенело подготавливаемыми приборами и вкусно-вкусно пахло. В примыкающей к ней столовой шуршало чужой поступью, тянулось приглушенным говором старенького телевизора, поверх которого накладывались другие разговоры — не записанные для подачи в эфир, не поставленные и отрепетированные, а живые. Но сейчас все звуки бесследно растворились в незыблемой, тягучей тишине. И это зарождало тревогу. Сатору зашёл на кухню. К горлу подкатила тошнота. В глазах зарябило. Кровь. Она была повсюду. И была она и тёмно-красной, и багровой, и алой, и размыленно-розовой. Но совсем не имела запаха. Как и не было ничего другого: ни тебе растерзанных тел или орудий убийства, ни оторванных конечностей или запаха гнили. Только кровь.       Сугуру Гето не упокоился. Годжо в этом уверен, как ни в чём другом, ведь он сам сделал всё возможное, чтобы его душа осталась здесь, с ним. Ведь Сатору так и не успел задать ему ни один из своих вопросов, но всё ещё хочет получить ответ на каждый.       — Отпусти его, Сатору.       — Я не могу, Сёко.       — Отпусти. Перестань держать его за руку. Мне нужно подготовить тело к транспортировке в морг. Поступил приказ о немедленной кремации.       — Уходи, Иэйри. Оставь нас.       — Я не могу.       — Пожалуйста, просто уйди.       Так было и раньше. Когда они шли единой дорогой: задавали друг другу вопросы, но не давали ответов. Или делились моралью, хотя ни один об этом не просил. А ещё, к удивлению обоих, всегда оказывались рядом, когда было так необходимо. Они мало говорили по существу. Они в принципе говорили мало: Гето — этот придурок, как только посмел умереть, убить его мало — открывался неохотно, Годжо — тоже придурок, каких поискать, по словам Сугуру — вообще разговаривать о личном не привык. Но им это и не нужно было. Они узнавали друг друга не разговорами, а по взглядам, сжатым челюстям, сведённым к переносице бровям. Слова всегда (но не в твоём, Сатору, случае) можно удачно подобрать, но старательно скрываемые чувства всё равно прослеживаются отголосками на лице. Эмоции, они неподдельные, и как бы ты их старательно не прятал, какая-то мелкая деталь обязательно их выдаст. Но, видимо, оба настолько к этому привыкли, так изучили друг друга, что уже начали верить на слово (или это только у Годжо взгляд замылился?).       Но так уже не могло быть после. Не осталось в архивах чата дурацких фотографий, отправленных посреди ночи. Не висели на раскладушках парные брелки, выигранные у этого безжалостного уличного казино под видом автоматов с плюшевыми игрушками. Зато звонки всё ещё проходили. Просто — хотя бы — проходили: телефонные вызовы принимались исправно, но каждый раз и на том, и на другом конце молчали. Годжо говорить просто не мог — ни выцепить в ворохе беспорядочных мыслей чёткие вопросы, ни сформулировать правильно предложения, ни даже двинуть языком. Что ему сказать? Что он хочет узнать в первую очередь? Что тут первостепенно? Что к этому привело? Что он упустил? Горсти слов здесь явно будет недостаточно, а времени у них уже нет — истекло, закончилось, потратилось...       И даже так не может быть сейчас. Когда всё, что от них осталось, заключено в каких-то кусках бумаги. Подумать только, как же это смешно — искать спасение в снимках, проявленных с камеры Сёко. Вот перебираешь их, вглядываешься и слышишь, как застывшие в моменте картинки поют их голосами поздравление на День рождения, шумят беспокойными морскими волнами и криками чаек, звенят в ушах взрывом хлопушек и заходятся разномастным, но одинакового беззаботным смехом, ведь им всё нипочем. Никакого спасения тут нет и в помине. Сплошь и рядом только напоминание о том, как это тяжело — привыкать к людям. Привязанности не для сильнейших: они создают бреши и делают уязвимым. Сильнейшим нельзя давать слабину, иначе никак. Сатору Годжо — сильнейший, с малолетства закованный в латы мощной силы и уверенности в себе. Вот только сейчас он чувствует себя едва ли не голым.       — Ничто так не закаляет дух, как потеря, — сказал им как-то старик Масамичи. Чёрт, как же он любил выдавать всевозможные морали, да ещё и говорил всегда таким тоном — не поучительным, нет, а так, словно просто делился собственными мыслями с учениками. Без обязывающих советов и строгих наказов. Совсем как-то естественно и ненавязчиво. И из-за этого к нему волей-неволей прислушиваешься, проникаешься, задумываешься над его словами.       Ничто так не закаляет дух, как напоминание о потере. Обязательно в несокрушимом физическом воплощении, ведь человеческая память — штука крайне ненадёжная. Воспоминания притупляются и смазываются. Материальное существует дальше и не позволяет забыть.       Годжо возводит могилу для Гето, без самого Гето, чтобы никогда не забыть. Как ощущается беспомощность. Как выглядит неспособность вовремя распознать, предотвратить и уберечь. Как сиротеет в одночасье мир без человека. Как тяжело, оказывается, молчать, когда всё тело едва ли не вибрирует от внутреннего крика. Яростного. Обиженного. Полного того немого отчаяния, что дробит в безмолвной злости кости, сводит ноющей судорогой пальцы и пульсирует раздирающими горло спазмами.       Сатору раз за разом приходит на кладбище Аоямы в надежде получить ответы на свои молчаливые вопросы, хотя знает, что этого не произойдёт. Ни завтра. Ни сегодня. Никогда.