Будни первой спальни

Дилан боковым зрением поглядывает на соседа. Без изменений. Тот всё так же, как и час назад, сидит на кровати у стены, свернувшись в клубок. Смотрит в никуда и выглядит крайне... Неуютно. Нет, всё, хватит с него, нужно что-то с этим делать. Это выглядит нездорово и, к собственному удивлению, Дилан замечает, что вообще-то нервничает за соседа. Поэтому он встаёт из-за стола, сохранив заранее рабочий файл. Знает, что за стол вряд ли сегодня вернётся. Подходит к Ло достаточно шумно, чтобы быть замеченным. Ноль реакции. –Ло? Нет ответа. Лололошка всё так же не тут и не сейчас. Дилан вздыхает и осторожно кладёт руку на чужую спину. Это действие имеет эффект прямо противоположный: Лололошка вздрагивает так, что почти подпрыгивает. Отшатывается, покрываясь мелкой, но ощутимой дрожью, и смотрит на Дилана так, будто бы он–не Дилан, нет, сам Лололошка–появился из ниоткуда в этой комнате совершенно случайно. –Д-дилан? Лололошка таращится так, словно увидел убито-воскресшего старого знакомого, а не соседа по комнате. (Дилан видел, как потянулась его рука, чтобы коснуться. Не одёрнул бы–и Дилан схватился бы за эту руку сам.) –Ты в порядке? Уже час почти сидишь... Вот так. Ещё и дрожишь. Лололошка отворачивается. Снова кладет себе подбородок на колени. Мотает головой неуверенно. –Если у вас.. в порядке вещей трястись без какой либо очевидной на то причины, то... Да. Хаха. Я в норме. Улыбается криво. Надломленно. В сторону Дилана не смотрит. Закусывает губы, чтобы удержать уголки губ и не пойти по швам окончательно. Дилан напряженно, не убирая руки, садится рядом. –Ты замерз? –Мне всегда холодно. Не думаю, что проблема в этом. Дилан осторожно гладит чужую спину, и каждое движение отзывается мелким дёрганьем. Словно он трогает оголённые нервы, неприкрытые кожей. –Может, устал?–говорит Дилан мягким шёпотом, придвигаясь чуть ближе. Глаза мироходца вдруг, в секунду, намокают. Он моргает, сгоняя влагу, но это не помогает. Как бы он не старался держаться прежде, теперь он не может сдержать тихого шмыганья. –Устал. О-очень, очень устал.–Звучит на грани между задушенным шёпотом и отчаянным воем. Дилан не прекращая гладить чужую спину с ощутимым нажимом, забирается на кровать вместе с ногами. Говорит совсем-совсем шёпотом. –Ло. Ло ничего не спрашивает, не мычит и не издает никаких звуков, помимо тихих всхлипов. Лишь снова дёргается, когда его зовут. –Ты напуган.–не вопрос, констатация факта. И то, как сосед реагирует–сжимается, становясь совсем крохотным, зарывается пальцами в волосы, становится последней каплей. Дилан тянет соседа на себя, разворачивая и укладывая лицом на груди. Сжимает в объятиях, кладя одну руку на поясницу, другую–на взъерошенную макушку. И Лололошка ломается. Трещит по швам и задушено завывает. Его колотит, как при припадке. Пальцы судорожно цепляются за одежду геймера. Ло жмётся ближе-ближе-ближе, словно пытается слиться с соседом в одно целое. Пытается назвать чужое имя, но из горла рвется лишь невнятное бульканье. А Дилан не прекращает держать. Удерживает мироходца от того, чтобы рассыпаться окончательно. –Ну и натерпелся же ты...–говорит на выдохе, пока выводит круги осторожно на судорожно вздымающейся спине. Ло заходится рыданиями ещё больше. Впивается крепче. –Ну-ну.. ничего. Теперь ты здесь. Всё хорошо.–говорит тихо, мягко и трепетно.–Ты со мной, Ло. Эти слова заставляют взвыть. Дилан тихо мычит–на грани слышимости–какую-то мелодию. Колыбельную. Не попадающую ни в одну из нот, но сам только низкий голос дарит утешение. –Я рядом. –Д-ди-ла-ан... Рыдания перетекают в крик. Отчаянный, рвущий гортань, вопль. Лололошка цепляется пальцами за одежду, обнимая себя. Крепко сжимает, пытаясь повторить касания бережных рук. Гладит дрожащей ладонью по плечу и спине, зарываясь пальцами в волосы слишком резко, болезненно. Бесполезно. Трясущиеся руки едва ли способны дать хоть каплю комфорта. Лололошка сжимается калачиком крепче, подгибает ноги, сжимая себя ещё сильнее, чтобы хоть немного согреться. Бесполезно. Чужой голос сливается с гулом бесполезной аппаратуры бункера. Лололошка пытается мычать колыбельную, что осела в голове, но едва ли помнит мелодию. Его голос дрожит и выдает совсем не те ноты. Бесполезно. Он не помнит голос Дилана. Интонации, фразы–остались. Но голос, его глубина, его звучание, остались искаженной кассетной плёнкой в памяти. Он едва ли помнит его лицо. Едва ли помнит какими на ощупь были его волосы, какого оттенка глаза, сколько было родинок, что он неоднократно пересчитывал на обоих его моделях. Он должен был остаться. Он должен был остаться там, где впервые ощутил себя дома. Где впервые был ценен, как человек. И плевать на друзей, что остались позади, плевать на возможный конец света, принесённый очищением. Плевать на организацию, что один за другим стирает десятки миров, будто бы по щелчку. Сейчас, он готов отдать в жертву все десятки и сотни вселенных, лишь бы вернуться туда. В Хэнфорт. В мир чужой реальности, что стал роднее любого мира во вселенной, откуда он родом. Но теперь он дальше от дома, чем когда либо. На расстоянии сотен тысяч временных и пространственных километров. Недосягаемо далёк. Подобно одинокой холодной угасающей звезде.