Держи меня ближе

После нескольких ночей, проведенных порознь, объятия Криса становятся одновременно благословением и проклятием. Это напоминает Феликсу о том, что у него есть, и о том, что он может потерять. Ему говорят, что всё хорошо, что он ничего не испортил, потому что Крис вернулся, и Феликс прощён, и всё в порядке, или, по крайней мере, так будет, он повторяет это как попугай, как в первый раз. Но Феликс не может в это поверить. Он всё еще всхлипывает, дрожит и продолжает царапать ногтями воспаленную кожу, а извинения громоздятся кучами, достигающими неба. Пока не наступает кромешная тьма и он не оказывается на грани гипервентиляции или разрыва лёгкого, а Крис беспокоится и спрашивает, стоит ли им ехать в больницу — но в конце концов всё Феликс просто выматывается. Он засыпает в руках Криса, наконец, мёртвый для всего мира, и на этом дерьмовому шоу конец. Но около пяти утра той же ночи он просыпается с неослабевающим и сокрушительным чувством раскаяния. Он спрашивает себя, какого чёрта он делает, и не находит ответов. Ну, точнее, он находит множество, но у него нет возможности даже начать распутывать себя. Вместо этого в голове появляются возникают возмутительные идеи. Это как открыть бутылку соджу и утонуть в ней. Убежать от всего этого, от осознания того, что он так близок к тому, чего он хочет и одновременно боится. Одиночество. Крис мирно дремлет. Феликс утыкается лицом в подушку в попытке заглушить свои рыдания и заставляет себя погрузиться в беспокойные сны. Когда он снова моргает, просыпаясь, комната снова залита резким неприветливым светом, и лучше не становится. На самом деле только хуже. Где-то в районе висков начинается апокалиптический, постепенно усиливающийся стук, вынуждающий его подняться из постели. Это не исчезает полностью, никогда не исчезает. Обезболивающие притупляют боль, заворачивают в пузырчатую ​​плёнку, чтобы она была менее заметной, но она всё равно остаётся. Точно так же, как и всё остальное. Всё то, что вечно сидит в нём, гноится и никогда по-настоящему не забывается. В гостиной ломаные лучи утреннего солнца пытаются проникнуть сквозь плотные шторы. Пустая коробка из-под салфеток и сплющенные подушки — единственные признаки того, что за последнее время здесь происходило что-то необычное, а прошлая ночь — всего лишь вспышка. Однако собственный голос Феликса, пропитанный ядом, сохранился на стенах, словно точная запись всего, что он сказал. Уходи, уходи, уходи, ты мне не нужен. Он хочет отмотать назад, это слишком больно. Но он быстро проходит мимо, прежде чем воспоминания снова затянут его в бездонную пропасть, и открывает шторы. Босыми ногами ступает по линолеуму, находит ибупрофен, открывает холодильник. Недопитая банка пепси стоит на полке в самом дальнем углу, с выпущенными газами, но сойдёт. Но прежде чем он успевает дотянуться до неё, позади себя чувствуется тёплое присутствие, знакомые пальцы скользят по его шее. Крис. Он и его растрёпанные ото сна огненно-рыжие волосы, торчащие во все стороны солнца. — Спокойно. Всего лишь я. — Бля, ты меня напугал... — Что делаешь? — Я просто... я... эм.. Феликс смотрит на две таблетки в своей ладони, но не успевает ничего сделать. Настойчивые пальцы разжимают его кулак, который он протестующе напрягает. — Ни за что. Ты не будешь пить их натощак. — У меня болит голова, и я не голоден. — Мне искренне всё равно. Дальше всё превращается в непонятную тарабарщину, потому что Крис просто притягивает его к себе. Феликс неохотно обнимает его в ответ и позволяет себе уткнуться носом в его шею. Чувствует, как Крис шевелится, напряженные мышцы перекатываются под пальцами. И немного пьянеет от этого запаха утреннего Криса. — Даже не пытайся, — звучит предупреждение на попытку Феликса возразить, когда его ведут к столу. —Ты ешь, а потом мы разговариваем. С таким же успехом он мог бы сказать: ты ешь в последний раз, а затем идёшь на гильотину. Но Феликс замолкает. В любом случае, он не имеет права спорить, особенно после прошлой ночи. Не тогда, когда Крис всё ещё здесь, обнимает его и терпит по какой-то немыслимой причине. — Подожди, — приходит ему осознание, и он морщит брови. — Подожди, сегодня вторник, и... ты не на работе? И у меня сегодня утром были занятия, и я не... Но пока он что-то бормочет и трёт заспанные глаза, Крис пользуется случаем, чтобы осторожно надавить ему на плечи и усадить на стул. — Спокойно. Всё в порядке, я взял выходной. А ты был не в состоянии пойти на занятия, всю ночь плакал и психовал. Вот. Вскоре Феликс роботом отламывает кусок за куском кислого мандарина, отправляя их в рот и запивая малюсенькой порцией американо, которую ему разрешили. Тем временем Крис твёрдо намерен разобраться во всём этом. Все тревожные звоночки собираются воедино: повторяющиеся циклы безразличия, гневное поведение. Он уже почти уверен, что Феликс прячет в себе какую-то эмоциональную травму, которую ему нужно пережить, и как можно быстрее. Судя по вчерашнему дню, нужно быть сразу слепым и глухим, чтобы не понять этого. К счастью, это не о Крисе. К счастью, он достаточно умён, чтобы считать это между строк и, натянув хлопковые перчатки, подбираться к Феликсу так осторожно, чтобы тот едва замечал. Но сначала он играет роль воспитателя по оздоровительной части. Между глотками кофе подчёркивает важность витамина D, правильного питания и качественного сна, особенно в зимний период. Это облегчило бы головные боли Феликса, он в этом уверен. И он не хочет звучать обвиняюще или что-то в этом роде, но чего именно младший ожидал, если всё, что он делает — это спит и плачет? Ага. Чего? Вскоре шея и плечи Феликса напрягаются, потому что он сидит криво, почти положив голову на стол и разрывая кожуру мандарина на ещё более мелкие кусочки. Время от времени он кивает и хмыкает. Внешне выглядит свежо и идеально. Что они будут делать сегодня? Что они могут делать сегодня? Ему скоро придется объясняться, а он не может. Ему придется придумать, как выразить это всё словами, рассказать о лице, перечеркнутом крестиком в его голове. О шоке от встречи с ним в баре и обо всём остальном. И он не может. Щелчок пальцев вырывает его из задумчивости. — Ты слушаешь? — Я... да. Во все уши. Нет, он не слушает. Крис немного выжидает, осторожно. Подбирает каждое слово с предельной тщательностью, потому что он уже понял, что есть определённые слова, которые отпугивают Феликса. — В чём причина таких перепадов настроения? Ты чувствуешь себя подавленным, выгоревшим? Знаешь, в это время года у многих так. Становится холоднее. — Честно... я не уверен. Когда он видит, что Крис готовится к контрответу, он быстро передумывает. Замечает более простой выход. — Или... может быть. Я имею в виду, да, я просто устал и напряжён, и у меня в мозгу... бардак. Во вчерашнем дне нет никакого "просто". Но Крис пока молчит об этом. — Тебе стоит связаться со своим университетским консультантом на следующей неделе. Я бы хотел быть тем, кому ты доверишься, но... я понимаю, что трудно говорить о некоторых вещах, так что... может быть, с кем-то анонимным будет проще. Я помогу тебе с этим, хорошо, но ты не можешь продолжать жить с этими приступами паники, они очень беспокоят. Феликс согласно кивает, потому что что ещё он может сделать? Крис тащит его в душ, смывает часть напряжения тёплыми струйками воды и новыми утешениями. Но независимо от того, реально это или воображаемо, Феликс чувствует его. Всё изменилось, и он снова ломается. Крис обещает ему, что он ничего не испортил, но Феликс слышал это и раньше. Когда он возвращается в спальню, его страхи играют с ним, как пинбол. Он открывает шкаф и просто стоит перед ним, обнажённый и незащищённый, царапает ногтями предплечья. Его прерывают, в миллионный раз попросив не делать этого. Ему выбирают футболку и спортивные штаны. Мягкие, такие мягкие, без колючих швов. Но он всё ещё напуган до полусмерти. И поэтому он снова падает на кровать, зарываясь в подушку, и Крису приходится его выкапывать. — Крис. — Да? — Мне правда очень жаль за всё, что я сказал тебе, я не хотел этого. Крис обрывает его бессвязную болтовню прежде, чем она успевает перерасти в паническую атаку. Стоит постараться, но Феликс, всхлипывая, позволяет усадить себя и крепко обнимать до тех пор, пока не успокоится. — Я уже простил тебя. Слушай. Я знаю, ты просто хочешь держать всё в себе и отталкивать всех, но ты не можешь. Не вечно, это убьёт тебя. Феликс неохотно кивает. Затем он наблюдает, как Крис закрывает жалюзи и поправляет простыни. Когда он заканчивает, то они сидят в маленьком гнёздышке из одеяла и подушек. — Эти стены защищают нас, — он легонько похлопывает по скрученному одеялу и подсаживается на миллиметры ближе. — Это чат "спроси что угодно". Здесь тебя никто не осудит, не волнуйся, — тихо говорит он. — Здесь нет неправильных ответов, здесь никого, кроме меня, и ты меня знаешь, а я знаю тебя. Ну, по крайней мере, немного. Мы знаем друг друга. Да? Часть про "спроси что угодно" немного пугает. Но Феликс заставляет себя хоть раз быть храбрым. — Да. Я знаю тебя. — Хорошо. Итак, могу я тебя кое-что спросить? Один вопрос? И ты ответишь честно? — Н... агх. Да. — Что случилось вчера? Чего ты испугался? Тёплые пальцы переплетаются с его, и каким-то образом Феликс говорит это. Именно то, о чем он думает. — Всего. Он на мгновение поднимает взгляд и тут же опускает. Он определённо заметил, как брови Криса приподнялись вверх, и в его словах нет особого смысла. Но по большей части это правда. — Всего? Всего на свете? Феликс сухо фыркает. — Почти. И сначала он почти рассказывает об этом Крису. Теорию "жизнь — кино", согласно которой всё предопределено и полно надвигающихся поворотов сюжета. Но он сдерживает себя, потому что не может позволить себе выглядеть ещё более странным, чем он уже есть. — Я чувствую, будто... Он снова смотрит вниз, перебирает пальцы Криса. Плотные, слегка загорелые руки. И те перебирают его пальцы в ответ, давая ему понять, что можно продолжать. — ...я слишком много анализирую. Вещи... и люди, они пугают. Ну, я социально тревожный, ты это знаешь, и я не знаю, как вести себя с людьми, потому что... все остальные так хорошо слажены. Ты самый стабильный и зрелый человек, которого я знаю, ты во всём разбираешься, а я... я... я боюсь, что ты поймешь, какой я на самом деле. Прежде чем Крис успевает спросить, какой он на самом деле, Феликс опережает его. И это, как обычно, выходит слишком быстро, слишком резко, как и каждый раз, когда он ругает себя. — Что я слишком чувствительный. Слишком странный, плаксивый, совсем не смешной и... неуверенный. Сказать это вслух больно. Он ищет в лице Криса какие-то подсказки, указывающие на то, что он согласен, но ничего не находит. Лишь тонкие морщинки вокруг его рта становятся глубже. Феликс так неправ, но Крис сжимает его руку, побуждая продолжать. — Я боюсь, что ты можешь устать от меня, — неловко заканчивает он. — И я просто хожу и жду этого момента. Крис кивает. Это всё имеет смысл и в то же время не имеет абсолютно никакого. — Значит, ты предпочёл бы просто... быть одному? Просто потому, что есть риск, что всё может закончиться? Феликс утвердительно пожимает плечами. Волосы щекочут лоб, и Крис убирает длинную челку с его глаз. — Знаешь, это делает существование довольно удручающим. — Я знаю. — Что заставило тебя так думать? Феликс ёрзает, бормоча что-то про то, что Крис говорил только об одном вопросе, и старший тут же отступает. Он должен, иначе таких откровенных моментов больше не будет. — Хорошо... хорошо. Но Феликс. Во-первых, я ещё не во всём разобрался, и ты не должен чувствовать себя... неполноценным, или к чему ты клонишь. Ты не странный. И ты действительно очень забавный, что я не могу описать это. Он этого не понимает. Некоторые вещи, которые говорит Феликс, для него как азбука Морзе, и он не хочет ничего, кроме как расшифровать это. Вчера у него появился новый страх, осознание, что он не понимает его так, как он думал, даже близко. Но он пытается это исправить. — Послушай. Ты... особенный, в хорошем смысле. Весёлый, заботливый, немного циничный... хотя я знаю, что под этой твёрдой оболочкой ты очень оптимистичный и жизнерадостный человек. Чувствительный, да. Но нет ничего плохого в том, чтобы быть чувствительным. Феликс уклоняется, хочет спрятаться. Потому что анализ довольно точен, но Крис хватает его за подбородок, сохраняя свое присутствие в маленьком пузыре комфорта, который они создали. — Никто не может предсказать будущее, ты знаешь. Жизнь такая, что всякое случается, иногда оно заканчивается. Но если ты не рискнешь, то не испытаешь ничего хорошего. — Да, но я не могу не переживать об этом, — ворчит Феликс, дуя губы. Это словно выгравировано в его ДНК: переживать. Это всё, что он делает. — Ты можешь сосредоточиться на настоящем, — предлагает Крис, как будто это так просто. — Не зацикливайся так сильно на том, что может случиться, ты не можешь контролировать будущее. И я не знаю, как заставить тебя понять... что я никуда не уйду. Никуда. Я хочу быть здесь с тобой. Руки обвивают его спину, легко притягивают к себе, так близко, что их носы соприкасаются, и они целуются по-эскимосски. И тогда Феликса переполняет тепло, и он упивается сладкими нотками голоса Криса. — Ничто не имеет значения, кроме настоящего. Зачем беспокоиться о завтрашнем дне, если у тебя есть сейчас? Сейчас. Сейчас хорошо, но завтра слишком скоро, вот в чём дело. Завтра в любом случае наступит и принесёт с собой пугающее и непредсказуемое будущее. Но Крис умеет убеждать. Феликс не может устоять перед его тёмными глазами, его заметными ямочками на щеках или тем, что будет дальше. — Сейчас я хочу быть твоим парнем. Я не хочу никого другого. Сердце Феликса заходится, и целая стая бабочек вырывается из клетки, безумно мечась из стороны в сторону. — Ты хочешь быть моим парнем? — Да, — нежно говорит Крис и целует кончик его носа. И Феликс обнажает целый ряд блестящих зубов. Парень. Какое красивое слово.

***

Мир отдыхает. Рождество манит. Феликс откровенно не понимает, из-за чего весь этот сыр-бор, но Крис вне себя от восторга. Он даже взял отпуск на месяц в ресторане, сверхурочно работая целый год, а семестр Феликса подходит к концу. Он хочет оставаться вечным ворчуном, но на него тоже влияет всё это праздничное настроение. Было бы удивительно, если бы не влияло, когда глаза Криса сияют, как чайные свечи, когда он говорит о пряничных домиках, глинтвейне и обо всяких других вещах, которые они могут делать вместе. Наступает период затишья. Здравомыслящий-Феликс неохотно погружается во временную спячку, и морозным декабрьским утром в пятницу румяный Феликс оказывается лицом к лицу с университетским консультантом. Это почти до боли неловко и слишком рано для этого. Сев, он стягивает с себя шерстяную шапку, обнажая отросшие почти по плечи обесцвеченные спутанные волосы. Тёмные корни выдают месяцы пренебрежения, а внутренности превратились в непонятную жидкую гадость. Потому что на самом деле он не хочет здесь находиться. Если бы Крис не осыпал его ободряющими словами (ты можешь это сделать, просто расскажи ей, что ты чувствуешь), перед тем, как он побрёл в университет, он бы этого не сделал. Ни за что. Белые стены ослепляют, и хотя дама средних лет излучает материнскую ауру, это всё равно пугает. — Так чем я могу тебе помочь? Несмотря на спокойный тон, она звучит... скучающе. Да. Хотя, возможно, это всего лишь его воображение. Роясь в своей голове в поисках ответа, он сосредотачивается на плакате на стене позади нее. Круг цветов окружает пару обнимающихся людей, а под ними напечатано трогательное послание. Всегда есть кто-то, кто готов тебя выслушать. Окей. Но невозможно слушать, если никто не говорит. Пока Феликс борется сам с собой, его ногти оставляют на ладонях вмятины-полумесяцы, а тишина становится удушающей. Скажи, что ты чувствуешь себя немного тревожным, подавленным и опустошенным, что тебе трудно сосредоточиться, и ты не знаешь, что с этим делать, но теоретически это не есть хорошо, и... просто скажи это. Но он не знает, как просто сказать это, по крайней мере этому неизвестному человеку, который, вероятно, просто приуменьшит все его переживания. Поэтому он делает следующее. Смеётся, немного громко и нервно, и говорит; — Эм, знаете, я лучше зайду к вам после Рождества, в конце концов, семестр почти закончился. Извините, спасибо, что уделили мне время, хороших праздников. Он разберется с этим завтра. Завтра, завтра, завтра, всегда завтра, и стул чуть не падает, когда он резко встаёт и выбегает.

***

— Всё прошло хорошо? Спрашивает позже Крис, полный надежд. Он, видимо, совсем не знает Феликса, либо просто выдаёт желаемое за действительное. И Феликс не хочет придумывать наглую ложь, он презирает это. Но сейчас это происходит так легко, будто враньё — вторая натура. — Да, всё... прошло... хорошо. Хорошо. Чувствует ли себя ослом из-за лжи? Да. Стоит ли того выражение лица Криса, его ямочки, морщинки и видимое облегчение? Тоже да. Он не мог быть более доволен и горд. За игрой в Уно он бросается в монолог на тему психического здоровья. Феликс слушает, продолжая следить за картами, сосредоточенно высунув кончик языка, потому что Уно — серьёзное дело. Это превращается почти что в разглагольствования со стороны Криса. Но за каждым словом стоит такая страсть, и Феликс хотел бы быть таким же утончённым, как и он. Хотел бы выражать свои мысли так же красноречиво, хотел бы ставить на колени всю комнату, лишь войдя в неё, но ему остаётся только мечтать. Ему кажется, что он обречён быть тем человеком, который слоняется из угла в угол на вечеринках, сжимая в руках напиток, чтобы занять руки, а ещё потому, что в противном случае у него не хватит смелости даже пикнуть. Кто-то должен сыграть и эту роль в фильме. Застенчивый, интровертированный одиночка. С его способностью увлечь любую аудиторию, будь то караоке или какая-то проникновенная речь, Крис стал бы хорошим президентом. По его словам, эти вещи — проблемы психического здоровья — всё ещё слишком стигматизированы обществом. — Неудивительно, что говорить об этом многих пугает... — Ага. — Молодёжь выносит всё в одиночку, а порог, на котором можно получить помощь, слишком высок. — Согласен. — И дело в том, что.. — Я выиграл. — Что за... Выиграть в Уно — большое дело, большая честь. Феликс осмеливается самодовольно хихикнуть и показать язык, а Крис не тянет с тем, чтобы на него наброситься. Пять минут спустя Феликс прижат к полу и приходит в чувства после безжалостной щекотки. И у него перехватывает дыхание, когда Крис задирает его футболку и утыкается носом в его живот. Но взгляд в окно заставляет его остановиться. — Ого. Снег идёт. — Что? И правда. И вскоре они летят на улицу, чтобы стать свидетелями этого явления. Феликс надевает толстые варежки, которые на несколько размеров больше, и шарф-снуд, из которого видны только нос да глаза. Идут без какой-либо конкретной цели извилистыми улочками, обрамлёнными ёлками в гирляндах. Вокруг кружатся пушистые снежинки причудливых форм, и это настолько романтично, что почти противно, и Здравомыслящий-Феликс, неожиданно появившийся, постоянно напоминает об этом. Он тычет графиками и статистикой, постоянно перебивает и спрашивает; это правда разумно? Настоящий-Феликс прячется за углом, не зная, кого ему следует слушать. Они спорят. Потому что теперь всё хорошо и, да поможет ему бог, Феликс не испортит всё это. Нет. По дороге домой они пьют латте с корицей, и Крис кое-что вспоминает. — О, кстати, на следующих выходных у меня вечеринка. Что-то вроде рождественской встречи, просто небольшая, спокойная тусовка. Понимаешь о чём я. И мне бы очень хотелось, чтобы мой парень, конечно же, был там. Феликс не уверен, но сразу отвечает что-то утвердительное. Даже не задумываясь, потому что он слишком сосредоточен на том, как закружилась его голова от того, что кто-то его называет парнем. Но есть в нём и гложущее, непонятное беспокойство, которого Крис не замечает. Потому что Феликс искусный обманщик, он хорошо это прячет. Он довольно мычит, кивает и улыбается в ответ на всё, что говорит Крис. Срывов больше не будет, он этого не допустит. — Я с таким нетерпением жду Рождества, — радостно говорит Крис. — Не могу поверить, что выпало столько снега. В Сеуле. Типа, какого чёрта. — Да. Типа, какого чёрта. — Это знак. Что это Рождество будет самым лучшим. Ну, в любом случае, так оно и будет, потому что я провожу его с тобой. Банальность этого заставляет Феликса радостно промычать. Он устраивается на свой любимый диван, сбрасывает тёплую толстовку, когда Крис присаживается рядом, играя роль его личного обогревателя. Честно говоря, ему плевать на Рождество, но атмосфера очень уютная во всех смыслах. Поцелуи на вкус как глинтвейн с капелькой соджу, и вскоре пульс учащается, а вся кровь приливает к промежности. Здравомыслящий-Феликс тут же просыпается и убеждает вставить палки в колёса, поэтому Феликс в последний раз выгоняет его. Он убегает, чтобы объединиться с Настоящим-Феликсом. Тем временем Не-Феликс потягивается, зевает и думает, что пришла его очередь. Пора. Это больше, чем вовремя, снова с опозданием. Прошло так много времени, но Крис успешно внушил Феликсу — возможно, ложное, он ещё не совсем уверен — чувство безопасности. Воздух наполнен ожиданием пятницы. Но в этих четырёх стенах Феликс чувствует, что может сбросить защитную кожу и делать то, что Не-Феликс делает лишь в своём воображении. Не-Феликс — маленький распутник, который достойно держится и беззастенчиво флиртует. Не-Феликс просто опускается на колени и делает Крису самый хороший минет, потому что он этого заслуживает. Но это, конечно, не всё так просто, с чего бы. И Не-Феликс оставляет его в подвешенном состоянии, потому что тот раз в душе, очевидно, был просто аномалией. Он опять неловок, его движения прерывистые и нескоординированные. Но он по-прежнему старается изо всех сил. Он садится верхом на Криса, прячет замёрзшие руки под его футболку и исследует языком каждый миллиметр его рта. Но дело в том, что он не может позволить ситуации просто увлечь себя. По крайней мере, его тело реагирует, некоторые части твердеют, другие смягчаются, но ему приходится об этом думать. Беспокоиться о том, как он выглядит, не ведёт ли себя слишком зажато и не отталкивают ли Криса его нерешительность и отсутствие грязных разговоров. Но, несмотря на кажущуюся неловкость, Крису, кажется, это нравится. Он всегда изо всех сил старается создать для Феликса безопасную, тёплую и уютную обстановку. Свечи, Netflix на заднем плане показывает какую-то дурацкую драму. Глупые рождественские занавески с колокольчиками. И кого вообще может испугать такой парень? Он представляет собой идеальное сочетание твёрдости и мягкости и не выказывает никаких признаков разочарования или скуки, и Феликс просто не может этого понять. Тот факт, что он никогда не настаивает на этом, является единственной причиной, по которой Феликсу удаётся разгадать его намерения, когда их губы всё ещё слабо соприкасаются. — Может... если ты хочешь, ты бы мог... ну, знаешь... сделать это. Ну-ну. Браво. Даже если бы кто-то и попытался, вряд ли бы это могло прозвучать более отвратно. Если хочешь, мы могли бы это сделать. Кто так говорит вообще? Он вспоминает их первый раз, когда он просто сказал Крису трахнуть его. Теперь это слово даже не слетает с его губ, и всё, что он говорит, выходит писклявым и дрожащим. Крис, конечно, тщательно проверяет это предложение. — Я очень, очень хочу, но... ты уверен? Я не знаю, потому что с тех пор мы мало что сделали, понимаешь... О, Феликс понимает. Прошли недели с того жуткого позора. Поэтому он переводит тему, прижимаясь сильнее и засовывая язык в рот Криса, пока у того глаза не загорятся огнём и пока он не набухнет под задницей Феликса. Крис стонет от разочарования, когда Феликс откидывается назад, застенчиво ухмыляясь и отстраняя их. — Дразнишь, — его вердикт. И милая улыбка пропадает с лица младшего, уступая место чистому листу. Озадаченный, Крис слегка встряхивает его в попытке привести в себя. Ещё раз, и ещё. Светлые пряди волос подпрыгивают, но лицо Феликса не двигается, и в груди мгновенно прорастает корень беспокойства. — Ликс, что с тобой? Я просто пошутил, я ничего такого не имел в виду. Дразнишь. Дразнишь, дразнишь. Феликс переживает тихий кризис, но он берёт его, засовывает в коробку и отправляет в Австралию, и тогда с ним снова всё в порядке. — Прости, — наконец проговаривает он, заикаясь, — Прости, просто... нет, ничего страшного. Но этого достаточно, чтобы замедлить ход событий. Крис находится в состоянии повышенной готовности, с новой бдительностью наблюдая за движением его губ и глаз. Тем не менее, они принимают душ вместе, как это часто бывает, прежде чем приступить к делу. Тем не менее, он несёт Феликса в спальню, когда огонь продолжает течь между ними, а Феликс становится всё твёрже и твёрже, и разум его немного затуманен, и он умоляет Криса об этом. Преломленные лучи лунного света падают на грудную клетку Феликса, его волосы растрепаны и торчат во все стороны, мешаются между их губами, и Крис наваливается сверху, распластывая его на кровати и продолжая целовать, пока Феликс едва не теряет себя. Когда он отстраняется, звучит возражение. Он мог бы опуститься, но Феликс отказывается. — Нет, я хочу, чтобы ты... чтобы ты... эм... я хочу. Он не уверен, почему это так важно. Чтобы доказать что-то самому себе, что он может это сделать. Крис соглашается, убедившись, что это правда то, чего Феликс хочет. Но как только они оба раздеваются, а палец Криса оказывается внутри него, у них возникают проблемы. Спина Феликса выгибается на матрасе, пальцы ног поджимаются от дискомфорта. И это совсем не так гладко и легко, как в тот раз. — Дыши... ты напрягаешься. Глубоко вдохни для меня. Феликс знает, и он хочет этого, он точно чувствует, что хочет этого. Но его тело похоже на ржавый механизм и не привыкло никого в себя брать. Прикосновения Криса такие, такие нежные, и его пальцы едва ощутимо движутся вперёд-назад, открывая его, но Феликс не может не поморщиться от боли. — Я в порядке, правда, ты можешь продолжать, — уверяет он прежде, чем Крис успевает спросить, потому что язык его тела кричит об обратном. Несмотря на то, что Крис шире раздвигает ноги Феликса и осыпает горячими поцелуями внутреннюю поверхность бёдер, это не особо помогает. Несмотря на то, как умело он работает своими руками, как спокойно разговаривает с Феликсом и всё делает правильно. Это не так приятно, как должно быть. Феликс борется сам с собой, сжав в руках простыни, и Крис останавливается. — Больно? Шипящие вздохи становятся ответом, хотя Феликс изо всех сил отрицательно качает головой. Парадокс. — Нет, я в порядке. — Не ври, — Крис наклоняется, влажно целуя его в щеку. — Мы можем сделать что-нибудь ещё, всё, что ты захочешь. Не заставляй себя, ты не хочешь. — Нет, я хочу. Раздается раздраженное ворчание. Крис вздыхает от упрямства младшего и сам уже думает отказаться от всего этого. Он может сказать "нет". Не секрет, что с той первой ночи он влюбился, внутри и снаружи, в то, как раскрываются напряженные линии Феликса, когда он позволяет себе расслабиться, и как его баритон ломается, когда Крис прикасается к нему. Но он не сделает этого. Он никогда не сделает того, чего Феликс не хочет, и его беспокоит то, что он не может быть откровенным. Что-то во всём этом не так. Или нет? — Пожалуйста, я хочу, — умоляет Феликс. Крис сдаётся, потому что не может отказать ему. — Можешь попробовать лечь на бок. Так более удобный угол. Уложив его, Крис снова дразнится, добавляя второй палец, пока дыхание Феликса не выравнивается. — Хорошо... хорошо, расслабься. Подожди секунду, добавлю ещё смазки. Феликс весь скользкий. Язык Криса водит по бледным изгибам его шеи вверх и вниз, целуя и всасывая кожу до тёмно-красных пятен. Ослабляя все узлы, почти все, пока Феликс не превращается в плавленый воск под ним. — Так лучше, да? Приятно? — Да. Всё хорошо, я выдержу это. Крис бормочет: — Хорошо, хорошо, — член в руке, он входит в Феликса едва заметными движениями. Феликс лежит неподвижно в его объятиях. Вздрагивает, задерживая дыхание, но выдыхает, когда Крис говорит с ним. — Хорошо? — Да... — Я начну медленно, если будет больно, скажи мне. Он настолько спокоен и расчётлив, что Феликс понятия не имеет, как он так хорошо контролирует своё тело, каждую конечность. Но он контролирует, его руки и губы повсюду. Пальцы поддерживающе скользят по вспотевшей коже, тихий ласковый шёпот едва заметно обдувает шею Феликса. Ни на дюйм его тело не сдвинулось, пока Феликс не убедил его, что он может. И он делает это неторопливыми, размеренными толчками. Для Криса это борьба с самим собой за то, чтобы просто толкнуться глубже, потому что Феликс такой мягкий и живой вздрагивает в его руках. Но и уязвимый. Крис играет с ним правильно, в секунды заставляя его бесстыдно хныкать в подушку. — Ты такой замечательный, детка, — хвалит он, как всегда одурманенный, и Феликс встречает его неровный поцелуй с боку. — Такой горячий, с ума меня сводишь. Всё ещё в порядке? — Да... Не то чтобы Феликс планировал просто лежать бесполезной куклой, но так получается. Крис обхватывает его рукой поперёк ключиц, другая приподнимая бедро вверх и удерживая его в воздухе. У него полный доступ к шее Феликса, он осыпает её поцелуями тут, там и везде, где достаёт, а подушка пропитывается влажными стонами. Феликс чувствует, как что-то внутри его пульсирует, пульсирует, пульсирует — и он отключается. Он должен это сделать, потому что время идёт не так, как надо. И тогда Крис берёт в руку его член. Феликс растворяется в нём, прижимаясь спиной к его груди. Он изгибается в поисках большего контакта, напрягаясь каждой мышцей. Туманно. Всё так туманно. Липко. Он наклонился ближе, чтобы Крису было удобнее двигаться. Он сбивается с темпа, впивается пальцами в бёдра Феликса за несколько мгновений до своего освобождения. Что-то быстро и хрипло бормочет Феликсу на ухо, тот не смог разобрать что именно. Возможно, извинился за то, что так крепко сжал его, но всё в порядке. Феликс слышит звуки их тел и тяжелое дыхание Криса прямо за своей спиной, притягивающего его к себе за бёдра, руки скользят по груди. Жар волна за волной пронзает его тело, и они оба расслабляются. Следующее, что замечает Феликс, это как Крис нависает над ним, наклоняясь поцелуем к уголку его рта. Он выглядит измотанным. Рука, на которой он держит опору, дрожит. Внутри Феликса распускаются цветы от того, что Крис сказал, что ему хорошо. — Ты в порядке, детка? — Да... мне понравилось. На этот раз он честен. И он очень хочет, чтобы всегда было хорошо. Как в кино, где люди просто падают на постель, и всегда так горячо и идеально, и неважно, реально это или нет. Он хочет довести чувства Криса до предела, хочет быть его единственной мечтой наяву, хочет удовлетворять все его потребности, хочет, чтобы тот никогда и никуда не уходил. Это противоположность тому, чего хочет Крис, противоположность просто быть самим собой. Но Феликс ничего не может с этим поделать.

***

Уже поздно, когда они забираются под одеяло, и Феликс, только что вышедший из душа, чувствуется себя, словно в космосе. Но и на этот раз ночь обошлась с ним нехорошо. Его разум становится смертельной ловушкой, внутри назревает буря. Потому что как могло быть иначе. Около часа ночи, ни с того ни с сего, разбор полётов закончился. Здравомыслящему-Феликсу есть что сказать и о чём напомнить. Феликса кидает в водоворот кошмаров, он прорывается сквозь слои, пока не достигает обломков запретной сцены. Водоросли обвивают его лодыжки, тянут назад, пока он отчаянно пытается выбраться на поверхность. Он не может туда добраться. Вес океана давит на него. Ему некуда идти, некуда бежать, пока Здравомыслящий-Феликс играет за него. Последняя встреча. Его голос звучит, как голос священника в подводной церкви. ---- Это звучит так: --- Студенческая квартира Феликса, 15 сентября. Феликс потратил несколько часов на выпекание торта (два шоколада и малина). Воротник футболки колется, но эту футболку ему купил Сонхо. Тёмная полуоблегающая ткань струится по его стройной груди. Их фильм, некогда главная романтическая комедия, испорчен и практически не подлежит восстановлению. Но Феликсу всё равно. Куда более важно то, что он не готов к тому, чтобы это закончилось. Потому что, несмотря ни на что, где-то между его ребрами застрял крошечный розовый узелок под названием "любовь". Если его отобрать, от него ничего не останется. Но тридцать минут спустя в дверях появился Сонхо, даже не обративший внимания на старания Феликса. Он не удосужился снять пальто. Всё, что услышал Феликс — это короткое и сухое "привет". Это был последний акт. Феликсу было просто недостаточно. Взбитые сливки медленно таяли. Когда никто из них так и не заговорил, Феликс сделал неуверенный шаг вперёд. — Эй, так что... — Мы закончили, — прозвучало грубое заявление, вставшее между ними стеной. — Ты только и делаешь что ноешь и плачешь по любому поводу да липнешь ко мне, как пиявка. Ты как ребёнок. — Я стану лучше, — мгновенно выпалил Феликс. Итак, он знал, что они медленно катились под откос, но отчаянно пытался спасти ситуацию. — Я стану лучше, правда стану, — но его голос звучал слабо и виновато, в нём не было ни капли убедительности. И Сонхо, скрестив руки на груди, смотрел на него с таким ядом в глазах, что Феликс не мог понять, как у кого-то может быть столько разных лиц. — Прошли месяцы, а ты так и не изменился. Всё это время ты говорил, что хочешь подождать, что не хочешь торопиться с сексом, хотя флиртовал со всеми как шлюха, когда мы были в клубе. Уверен, ты тоже мне изменял. Я задолбался. Последнее слово практически порезало Феликса. Итак, финал. Всё, что он пытался делать, это быть дружелюбным к людям, потому что это было сложно, социализироваться — сложно. Он не хотел, и если бы только Сонхо дал ему ещё один шанс, всего один? — Не изменял, клянусь, я даже не... это был просто танец… это ничего не значит. Я был пьян. — Господи Иисусе... Поднятая рука заставила его замолчать. Феликс не успел сказать, что он всегда был неуверенным и застенчивым, а алкоголь помог, вытащив его из скорлупы, и... неужели он действительно так себя вел? Как шлюха? Он не был уверен, но всё, что он знал, это то, что Сонхо смотрел на него с отвращением, так что, должно быть, так оно и было. — Прости меня, — предпринял он попытку, готовый сказать что угодно, всё, лишь бы загладить свою вину. — Я не хотел, мне правда очень жаль. Слёзное зрелище было встречено равнодушной насмешкой. — Ты невыносим, ​​и у тебя серьёзные проблемы, — заявил Сонхо, не проявляя ни капли сочувствия. — Ни у кого не хватит на это терпения. Я всё, пока. И вот он развернулся и ушёл, окончательно хлопнув дверью. Он ушёл. Торт на столе остался нетронутым. Две ложки и две тарелки. Без свечей. Феликсу двадцать. С днём ​​рождения. И мир вдруг показался таким же запутанным, как когда он был маленьким и смотрел небо с любопытной невинностью. Он задавался вопросами как небо не падало, как облака плыли, казалось, сами по себе. "Наверное, кто-то прикрепил небо булавками", — подумал он. Тем не менее, он просто согласился с тем фактом, что каким-то образом всё это имело смысл. Феликс думал, что жизнь будет такой же увлекательной и чудесной, и быть по-другому не может. Он подошёл к столу и взял одну из ложек, переключив внимание на окно. Облака на вечернем небе плывут над крышами. Слабая улыбка. Ложка вонзилась ему в грудь, вырезая нити тканей и пуская кровь, пока не достигла пульсирующего ядра. Эй, сердце. Эй, сердце, эй, я ненавижу тебя. Он вырвал его. Сердца больше нет. Наблюдал, как оно с глухим влажным стуком упало на пол и покатилось. Тук, тук, тук, всё тише и тише, пока не замолкло. Замерло, оставляя за собой тёмно-бордовые лужи. Разум Феликса — вселенная, расширяющаяся до такой степени, что ничего больше не остаётся. Пустую дыру внутри себя он заполнил всем неживым, что смог найти. Шурупы и гвозди, пыль с пола, мокрый гравий с улицы. Металл, ржавчина, грязь, синтетика. Он больше не чувствовал ничего. Тело Феликса не могло поддерживать жизнь. Оборудование сломалось, вышло из строя и, наконец, выключилось со противным скрипом. ---- Здравомыслящему-Феликсу есть что сказать. И что ты с нами сделал после этого? Что ты сделал? Только всё испортил. Всё было нормально. Кошмар воспоминаний заканчивается. Всё заканчивается неприятным ощущением падения. Феликс вздрагивает, не уверенный, кричал он или нет. Крис рядом тихо похрапывает, наводя на мысль, что "нет". Сначала Феликсу на мгновение кажется, что он проник в собственную душу, потому что вокруг так темно, темнее, чем обычно. Он ни черта не видит, и своё сердце. Его нет. Прижав ладонь к груди, он в этом убеждается. Ничего нет, сколько бы он ни пытался нащупать его в разных местах, надавливая до боли грубо. Его охватывает полнейшая паника, достаточно сильная, чтобы разбудить Криса. — Ммм... что такое?.. — У меня нет сердца, моё сердце пропало... — Что? Крис быстро моргает, пытаясь привыкнуть к покрову темноты, тянется к лампе на тумбочке. Когда он её включает, он видит Феликса, футболка натянута на его шее, а ногти в панике царапают кожу. — Что ты делаешь?! Крис тянется к нему, но Феликс уворачивается от его рук, его дыхание становится прерывистым, его разрывают рыдания, и он, чёрт возьми, ничего не видит... — Феликс. — Моё сердце пропало! — О чём, чёрт возьми, ты говоришь, прекрати... ты вредишь себе... Феликс сжимает челюсти, потому что он не понимает. Он не чувствует его, так как оно может быть на месте? Он выругивается, не задумываясь пытается ударить себя в живот, но его руку перехватывают. Крис старается не сломать его руки, бормоча инструкции, сонным и растерянным голосом, но ни разу не ставшего громче ласкового напевания. — Давай, спокойно, ты спишь. У тебя есть сердце, ты дышишь и ты живой, поэтому у тебя должно быть сердце. Феликс мечется и плачет: нет, нет, нет, не знаю, но Крис кладет ладонь ему на грудь, а другая удерживает за спину. — Вот. Как только Феликс перестанет метаться и кричать, он наконец может разобрать это. Т-т-т-тук. — Что...? Он обмякает. Когда решает, что это безопасно, Крис поднимает его, вздыхая, и прижимает к себе. Феликс едва слышит его из-за безумного стука в груди. — Что мне с тобой делать... — Это было таким реальным. — Да. Да, но это не было настоящим. Не было, это был просто сон. С тобой всё в порядке, всё хорошо. Но это было. Настоящим. Крис осматривает его царапины и убеждается, что больше ничего не кровоточит. А когда Феликс становится послушным и спокойным, Крис уговаривает его снова лечь спать. Ночь окутывает его, как и всегда, но теперь она уже не ласково обнимает его, охраняя, а болезненно крепко сжимает, сдавливает. Теперь она угрожает и насмехается над ним. — Почему он сказал, что это неправда? Он не хотел говорить этого вслух, но, видимо, сказал. Потому что позади него Крис приподнимается на локте, навострившись от его глухо прозвучавшего голоса. — Кто? Феликс, кто? Взгляд Феликса блуждает по окну. Жалюзи открыты, поэтому в комнате не так темно, как должно быть. Мигающие огни города отражаются в стекле, пролетая быстрыми вспышками, как кадры из фильма в режиме стоп-моушен. Он наблюдает за ними, а Крис подсовывает под него руку, чтобы тот снова куда-нибудь не ушёл. И ждёт.