Синдром любви к человекомясу

Мы называем себя - гаспи

1

— Нет ничего. Лишь бескрайняя Пустота. Лишь космическая пыльца, что щекочет твои нейронные отростки, отдалённо похожие на человекомясо. Располагайся поудобнее. Путь будет долгим, — раздался древний, могучий и прокуренный голос. — Насколько долгим? — уточнил я. — Невъебенно долгим! Мы отправляемся на остров «До-пизды»! Времени будет больше, чем в любом другом вагоне летоисчислений. — Даже больше, чем от рождения Бога? — ЗАБУДЬ ПРО бОГОВ! В этом чёрном «Ничего» их нет… Здесь с большой буквы пишется только «Пустота». — Кайф! — Не то слово! — А чем писать-то? У меня только одни нейронные человекомясные отростки. — ЗАБУДЬ! Погрузись в полное забвение… — Да, точно. Так будет куда лучше… Давай ещё заедем в город «да-ебись-ты-в-три-колена»! — Будет сделано, amigo! Пристёгивай ремни! Чу-чу! Мы отправляемся «протемняться»! *** *** *** — Мы уже долго дрейфим… Как там твоё разложение? — спросил всё тот же прокуренный голос. — Пока не получается… — Ничего. У тебя обязательно получиться проебать абсолютно всё!.. Но что это за пронзительная вонь? Кажется, это алкогольное наводнение! — В чьей это пасти?! — В твоей… — Что же я за такое ужасное существо?! — Человекомясо. Кажется, я тебе уже об этом говорил. — Не помню… Я же ушёл в забвение! — Если бы ты в него ушёл — тебя бы не пронзала это истошная боль. — Господи! Я вижу свои руки! — Ха-ха-ха! Ты уже?! — Что «уже»?!.. — Давай! ДАВАЙ! ГОРИ ЯРКИМ ПЛАМЕНЕМ! Жги сердца всех человекомясов! Будь тем самым мудаком, что встряхнёт обывательскую пыль. — Нет-нет-нет! Я же уже почти всё проебал! Мне ничего не надо делать!.. — Дружочек, у тебя уже появилась шея, трахея, связки и прочий диафрагматический бред, а это значит только одно — звук. — Какой к чёрту звук?! Я не хочу иметь отношения к этому звуку. — Да, это очень странная материя — звук. В нужных нейронных отростках он способен творить чудеса. — Какого рода чудеса? — Техногенного рода чудеса. Ты же мудак, забыл? — Да. Да! Конечно забыл! Я погрузился в тёмное и липкое «Ничего»! — М-м-м, какой же ты первостадийный мудак. Прими это! — мудакам нельзя в страну «Забывляндию»! — Что, почему?! — Ты горишь, дружище… Ты хоть понимаешь, где ты сейчас находишься? — ГДЕ Я!? — Сцена? Подмостки? А-М-Ф-И-Т-Е-А-Т-Р? Нет. Это вокзал, на котором можно к Тёмному Духу купить билет. Тебе дальше нельзя. Пора сойти. Остановите, вагоновожатый! Пассажиру туда больше нельзя! Он идёт к вывеске, где кровью налитые буквы гласят — зеленная! Здесь! Вместо капусты и вместо брюквы… мёртвые головы продают… — Господи, я нахожусь в одной из этих голов! Кто-нибудь, отрубите мне её скорее! Я не хочу чувствовать эту пылающую боль. — Тебя никто не услышит — мы в «Пустоте». — Я испытываю тоску! Я таю! Скорее отрубите её! Высвободите меня! — Уже слишком поздно! Ты снова становишься презренным человекомясом! Никому не нужным человекомясом! Страдающим… — Нет, только не им! — Эх, мы опять не посмотрели на «Чёрные-моря-стенаний»… Тебе пора. — Нет! Пожалуйста… — Проснись!

2

— Проснись! — этот голос был мне знаком, однако ничего древнего и прокуренного я в нём не услышал — кажется, он женский. — Я же вам сказала его перевернуть! — Прости… я… мы просто слишком сильно напились… и нам было смешно, — говорил второй, икающий голос. — Смешно?! Вам было смешно от того, как человек захлёбывается собственной рвотой?! — Ну, скорее смешно было от вероятности, что подобное может случиться… — пошутил третий голос. — Ты вообще заткнись! Я с тобой не разговариваю! — закричала девушка, после чего она со всего размаху бьёт ладонью мне по щеке — я невольно дёрнулся. — О! Ну-ка!.. У него есть пульс! Слава богу! — Видишь! Всё обошлось! — сказал третий голос. — Лучше бы ты… помолчал, — встрял икающий. — Да, лучше бы помолчал! — ответила девушка, После чего она ещё раз дала моему неподвижному телу взбучки и громко приказала: — Несите его в туалет, быстрее!       Пока меня поднимали, послышалась до боли знакомый шлягер: «И вот именно поэтому из окна! Гостиничного номера…». — …СВОЕГО! Боже, я обожаю эту песню! — восхитился третий голос. — Почему она звучит именно сейчас?! — Неси давай!       Шум. Дребезги паникующих голосов. Пьяных весельчаков. Танцевальных песен. Ложки-вилки, бабы-кони. Всё расплывалось… Ничего не виделось. Я был разбит. Всё тело… Моё тело! Да, это точно моё тело так сильно болело.       Его кое-как собрали, отлепили от пола. Кажется, в прошлом я много прилипал к полам… Настолько много, что, кажется, в прошлом я мог отличить линолеум от кафеля, а кафель от паркета. Но это не был ни кафель, ни паркет… Даже на голый бетон не смахивало.       Мысли «на каком же и где же я так удачно лёг?» — начали меня укачивать. — Это процесс очищения, брат! — сказал непонятно чей голос, сильно пахнущий кинематографическим снобизмом.       Я ненавижу снобов. От неприязни к данному типу я "высказал" всё, что о нём думаю. — Твою ж!.. Он прям на меня!.. Сама неси его! — закричал икающий парень слева. — Эх, я промахнулся… — Неси, говорю! — приказала девушка.       Меня кое-как затолкнули в дверной проём. О нём рассуждать не буду. Я в дверных проёмах некомпетентен. Парни что-то хрюкнули. Я хрюкнул в ответ туалету. Слёзы пошли так некстати. А после, с Божьей, видимо, помощью, я оказался в душе. На кафеле. — Ребят, кто-нибудь, сходите за таблеткой! — сказала она. — А лучше за двумя… — со слезами на глазах прибавил я.       Сноб сказал: «Будет сделано» — и скрылся за дверным проёмом вместе со своим другом, который был вымочен в какой-то странной жидкости. — Почему он мокрый? — спросил я у девушки. — Кто? — Ну, этот… заика. — Он не заика, а в стельку пьяный, — ответила она. — А-а-а!.. Это многое объясняет. — Ты как, нормально вообще? — спросила девушка. — Ну, как видишь, — сказал я, показывая головой на свою выброшенную у кафельного берега тушу, — нормально. — «Нормально»… — задумчиво повторила, — Ты только что чуть не погиб самой идиотской смертью! «Нормально»! — Да? Бывает же… — Я тебе говорила столько не пить. — Прости… Спасибо тебе, кем бы ты ни была. — Что? — Что? — повторил я. — Совсем алкоголь глаза залил?! — недовольно воскликнула она. — Я… у меня плывёт всё. И я… ничего не помню. — Вообще ничего? — спросила назидательно. — Не знаю… — Ну как же ты не знаешь-то, а?! — Не требуй от меня многого!.. — Ты себя помнишь?! — Ну… — Да или нет? — Да. — Замечательно… — сказала она. — А меня, пьяная ты башка, помнишь? — уже чуть более обеспокоенно, но всё так же воинствующе она требовала с меня ответа. — Ну, ты мне кажешься знакомой…       После этих слов забежал один парень, дал таблетки со стаканом воды и убежал прочь — хихикать надо мной. Девушка тяжело вздохнула, дала две таблетки со стаканом воды. И так же тяжело произнесла своё заветное: — Аня. — А, Аня?! Как же я тебя не признал? Спасибо тебе, Аня! — мне от этой информации стало, определённо, легче — теперь я знаю врага в лицо. — И тебе, Фил, спасибо! Очень «весёлый» вечер задался! — Видно и вправду он был очень весёлый… Ни черта не помню! — Неудивительно, — процедила она сквозь еле открывающиеся губы. — Который час? — спросил я, выдержав небольшую цезуру. — Два часа, тридцать три минуты. Посвят продлится до четырёх. — Значит, я буду ещё полтора часа валяться… — пробормотал я, располагаясь поудобнее на кафеле. — Да хер там плавал — тебя крипанковцы гонят! — Что, блять? — Не «что», а крипанковцы. — За что? — За сильное опьянение. — Но мы же сюда бухать пришли! — Нет. Не сюда. А в соседнее здание. Вообще ни черта не помнишь? — Вообще… ни черта… — Тогда, завтра на досуге повспоминаешь, — сказала она. — А пока тебе надо уйти отсюда. — Ладно… — вздохнул печально. — Значит, посижу на улице, наверняка там должна быть лавочка. Ну а потом… к кому-нибудь подсяду на ночёвку. До меня таксу заказывать дороговато будет.       После этих слов я взглянул на Аню и на её конопатом лике увидел искривлённую гримасу. Непонятно, правда, какую — изнеможённую dance macabr'овую или просто отвращённую сей Босховской картиной. И этот её взгляд… я явно сказал что-то исключительно глупое. — Значит так, — начала Аня, придя в себя. — Я тебе закажу такси. Деньги есть? — Нет. — Я тебе оплачу такси, — недовольно сказала она. — И дам ключ! Слышишь меня внимательно? — Очень. — Я тебе дам ключ. Ты, главное, попади, хорошо? — Хорошо. — И не заблудись! — Хорошо, но куда я еду? — Ко мне домой.       Её. Слова. Были. Многотонны. — Что? — крикнул я. — Успокойся, а то опять тебя укачает. Я переехала не так давно — на Ленина, рядом с Оперным, там ещё магазин круглосуточный с жёлтой вывеской. Я попрошу заехать во внутренний двор. В углу дома — зелёная подъездная дверь. Второй этаж. Дверь слева. И не усни раньше времени, чтобы открыть мне дверь. — А может проще вместе поехать? Или ты хочешь?.. — Да, я хочу остаться до конца, — перебила меня. — Всё запомнил? — Зелёный подъезд. Второй этаж. Слева. — Верно…       Из-за угла послышался чей-то очень грубый, мерзкий голос: — Слышь! Уходи отсюда! — Сейчас! — ответила Аня. — Э! У него сигарета? Совсем охерел курить здесь?! — продолжил мерзлявец. — Нет, у него окурок в руках. — Анафемцы, блять! Не дай Бог тут ещё пожарка сработает! — Да это просто окурок! — крикнула Аня.       Да. Просто окурок. Я что-то был не в настроении курить. — Пошёл отсюда! — продолжила Аня. — Или я завтра декану расскажу, что ты тут устроил! — Всё-всё, ухожу, — пугливо ответил грубиян. — Я так понимаю — это один из крипанковцев? — спросил я после ухода мерзлявца. — Да, — ответила Аня. — Самый выдающийся из них!.. Ну, пойдём!       Если бы не соседние стены, то Аня подымала бы меня так вплоть до окончания посвята… Следующего года. Она меня подвела за ручку к выходу. Дала денег. Ключи… Кажется, это были её последние деньги. Чёрт бы побрал эту женщину! Её доброта всё только усложняет!..       Она помогла накинуть пальто. Всучила бутылку воды. И выкинула меня в лапы тёмной неизвестности — в лапы таксиста.       Он надо мной в тот момент был властен как никогда прежде. Я безобидный облёванный зверёк — он двуглавый и всемогущий. Языки его остры, а когти хитры, ведь на перекрёстках нет никого, кроме отдыхающих светофоров. Хоть в лес меня увози, всё равно ничего не смогу сделать против. Да я в целом был бы и не против, если он маньяк-какой-нить-расчленитель. Моя печёнка так и просилась наружу.       Но оказалось всё куда хуже. На переднем сидении я увидел прицеплённую сзади визитку. На ней, помимо прочей информации и телефонов, было чётко выведено одно слово — стихи. О нет!.. — Знаете, я пишу стихи, — сказал он, поправляя зеркало заднего вида.       Да, я уже заметил, что ты пишешь стихи. — Хотите послушать?       И, не дождавшись моего ответа, сразу же начал читать. Так проникновенно, с расстановкой. Правильно! Ведь про матушку-родину — русскую баню.       Сказать, что это было насилие — ничего не сказать. Моя шейная опухоль вздулась ещё сильнее и загудела, издавая в моих ушах звуки, отдалённо похожие на гудок инопланетного поезда. Поезда, что должен меня похитить, но пока только обязуется и этим сильно раздражает.       Слава всем святыням — до дома Ани рукой подать на пять минут!       Спасибо тебе, поэт! что высадил аккурат перед сугробом, и опухоль моя в нём остудилась и успокоилась. Осталось только найти нужную дверь и упокоится в ней. Ну, хотя бы на полтора часика.       Отряхнувшись от снега. Моргнув пару раз от света фар. И увидев всю обстановку вокруг — меня вдруг осенило. Заглянул в телефон: 29 января 2022 года, суббота, бывшая то бишь… дохера сугробов… Ну конечно! Теперь понятно, почему Аня сбагрила меня сюда. Я просто сел бы куда-нибудь на лавочку, а может и того лучше — лёг на брусчатку, уснул бы и замёрз! Так и не успев заново родиться после алко-трипа. Так вот что это был за взгляд…       Но нет! Это ничего не значит. Она просто не хотела, чтобы её спасательная миссия так скоро и так просто обнулилась!.. Да… думаю, что да… И где же эта дверь?       Она говорила, что дверь в углу дома. Только почему она красная? Она разве не должна быть жёлтой? Это точно тот угол дома?.. Да других углов-то и нет. Ладно, спишем на её рассеянность и пойдём путём, испытывающим мою удачу — то есть куда глаза глядят.       Протёртые, чуть более трезвые глаза показывают интересную картину: я как будто оказался у оплота древней красивой цивилизации. Которую человек пытается трогать как можно меньше, что видно по общей обветшалости и почти полному отсутствию пластиковых окон. Да, это Сталинка! Четырёхэтажная! С высокими потолками и таким же высоким крыльцом у входа в подъезд. Под определённым углом может даже показаться, что я в Питере! Если забыть тот факт, что мне до него топать три тысячи километров, то точно Питер!       Красота! Только вот… этот человек портит всю картину. Спит у крыльца. Пьянь, очевидно. Хотя и не мне его судить. Но боже! Эта вонь!.. Отчетливый запах мочевины, гноя… И это на морозе! Как ты умудрился так провонять? Ведь живой, вроде. Хотя надолго ли?       Немного поразмыслив, проведя поединок внутри черепа между брезгливостью и совестью — я решил затащить бедолагу в подъезд, чтоб не замёрз насмерть. Пусть живёт. Горит своей бездомной свободой… Хм, а недавно я сам хотел вот так лечь. Забавно…       Ключ открыл мне подъездную дверь неправильного цвета. Я кое-как затащил еле храпящего. И оставил возле батареи. Погрейся немного, пьяное солнышко.       Точно помню этаж был второй, а вот… Налево мне или направо? Решил попробовать направо. Повертел ключом в замочной скважине. Раз… два… не выходит. Ну, явно не та. Уже решил открыть другую, как на клацанье ключей прибежал бабий голос и завопил, что есть мочи, из-за своей правой двери: — Кто ломится?! ЩАС МЕНТОВ ВЫЗОВУ! — она притормозила свой пыл — захотела посмотреть в глаза горе-грабителю напоследок, но увидела только горе-меня, — А-а-а! Ещё один её блядский хахаль! Выметайся отсюда!       Ещё один хахаль, да?.. Хорошо, что левая дверь — та самая, и долго выслушивать эту полоумную не пришлось. Голова и без неё раскалывалась.       А вот и свет. Он мне не давал долгих полторы секунды осмотреться как следует и увидеть этого треклятого хахаля до того, как пойдут его мерзкие вопросы о сущности моей личности и о цели моего визита с последующей депортацией под батарею к тому вонючке. Секунды прошли. А за ними и ещё несколько. Но ни единого звука, кроме соседской бабки напротив.       Я прошёлся по коридору, сверху над которым висели бельевые верёвки. Сбоку был велосипед, явно хозяйки, а не арендатора — Аня буквально не умеет его использовать. Слева — кухня. На кухне круглый столик у деревянных, больших, во весь детский рост окон. На нём стояла недоеденная пицца. Рядом два скучающих табурета. Слева всякие полки, чайник, микроволновка. Рядом с последней — вход в заржавевшую ванную с навечно вымоченными занавесками. Из коридора можно попасть в спальню. Там большая кровать, напротив — телевизор. Рядом с кроватью рабочий маленький столик со стулом, служащим больше вешалкой, нежели стулом. Гитара. Стены в пастельных тонах. Отсутствующий вход на маленький балкончик. Всякое шмотьё повсюду… Всё есть. А вот хахаля нет!       Неужели расстались?!       «Нет. Всё не может быть так просто и выгодно для меня. Думаю, что не может» — с этими размышлениями я отправился в ванную, стараясь не смотреть на забытую пиццу, ведь при моём детоксе есть шанс, что она сможет выманить мои органы наружу. А мои органы мне пока нравятся. Оставлю лучше себе.       Умылся в раковине. Вытерся. Взглянул в зеркало и завис. За сегодня это моё третье пробитое дно. При «веселье», скажем так, ещё никогда со мной не было: потери памяти, возможности смерти и… полной растерянности перед зеркалом. Не то что бы я шокирован своим видом — заплыл и заплыл, такое бывает. Ещё и нос подбитый. Кровоточит немного. Ну, тоже бывает. И не то что бы я себя не узнал, но был крайне удивлён. Учитывая мой голос внутренний и на записи (они у меня идентичны), с присущим ему звонким баритоном — я бы не дал себе такую внешность. Какая-то она странная — вьющиеся волосы, всё ещё подростковая щетинка, густые брови, карие глаза… в целом лицо всё такое… в «карих» тонах. В общем, смазливый худой юнец с замашками на цыганское баронство — старый шрам под правым глазом и красная рубашка тому подтверждение.       Только не путать с узбекскими цыганами — я не попрошайка, — я вольный, Пушкинский человек с Поволжья, которому девушки отдают деньги сами! Да! с такой легендой и этой красной рубашкой можно соблазнять второкурсниц. И меня, бедного сиротку, наконец пригреют к спелой титьке. Хотя!.. Все они выходцы из Индии. Хотя!.. Все мы выходцы из Африки. Ну а негром можно и на третьекурсниц замахнуться. Вообще в малину попаду!       В общем, для моего нынешнего состояния я слишком сложной и непонятной породы.       На воротнике виднеются оттенки зелёного с жёлтым: видать, измазался гримом. Есть у нас в театральном такая традиция: делать из перваков помазанников. Четверокурсники, как самый красивый, талантливый, редкий и вымирающий вид студента, после показанных всеми капустников — выстраиваются на большой сцене ДК «Энергии» в полукруг, берут палетки с гримом и!.. херачат ладонями по мимо проходящим первакам. Те скромные, идут неуверенно, медленно, так что достаётся по лицам серьёзно. Но мы — перваши другого рода.       Во-первых, нас даже не четверокурсники посвящали. Ребята с нашей же мастерской забили и ничего не вели. Спектаклей выпускных, видите ли, у них много. Так что это бремя посвящения легло на третий курс Южнова. Во-вторых, из-за пандемии второй год подряд перваши справляют посвящение не в октябре, как это положено, а в январе. То есть после сессии. А это значит, что они не только выебаны, как девка возле трассы, и им пальцы в рот не суй, дай им только страдальчески пронести крест через всю сцену, но и знают абсолютно всех в институте. Он-то небольшой, артисты относительно штучный товар. У нас на три корпуса дай бог наберётся сотни три студентов. В том же техническом университете на Студенческой — около четырнадцати тысяч гоняющих лысого.       Но то на официальной части, так называемом белом посвяте. А есть чёрный, который… В общем, с которого я такой и приехал. Думаю, что там в клубе происходит без преподавателей и деканата объяснять не надо. Да и не помню я его. Как и официальную часть, ведь меня один недоумок надоумил начать пить с самого утра: — Ничего, — говорил он, — потихонечку будем, по чуть-чуть, чтоб разогнаться к ночи.       Только вот дедовский самогон не знает слова «чуть-чуть» и так и норовит тебя вынести вперёд ногами на сцену — показывать свой древнегреческий стоицизм по отношению к второкурсницам. Но я не стоик, да и меня уже больше интересуют четверокурсницы. Так что всё обошлось, хоть и некоторые люди странновато смотрели на наш «лимонад».       Да… Мысли мои сейчас были в броуновском движении. Бились об каждый больной угол черепушки. Стоицизм путался с чем-то пошлым, цыгане с посвятом, октябрь с девкой у трассы, Аня с… взаимностью. Единственное адекватное, что могло прийти мне в голову в тот момент — это пристыковаться своим лицом к ковру у кровати и закрыть глаза, чтобы в тот же, как мне казалось, момент их открыть, пустить хозяйку домой и лечь обратно к ковру — к единственному островку реальности во всей этой шизофрении. Вот-вот и он меня перенесёт в светлое завтра. Где, может быть, я смогу взобраться на эту высоченную кровать. Прямо к ней.

3

      Какая же дрянь — это ваше… похмельное утро. Глаза слипаются, голова кружится в едином вальсе с кишками. И кажется, что ты не зря совершаешь сей подвиг и в конце подъёма на ноги будет награда или приятный сюрпризик, но… Моей милой, обнимающей банку с рассолом, на кровати я, конечно же! не нашёл. Это было бы слишком хорошо, чтобы быть правдой.       Однако у милой есть своя уважительная причина — она теперь издаёт такие же неприятные звуки, как и я прошедшей ночью в туалете клуба. Но ничего, на мне-то заживает всё, как на собаке. Да и она не сильно старая, чтоб потом неделю болеть.       Зашёл на кухню. Дверь в ванную была вежливо закрыта. Я открыл большое деревянное окно, присел на подоконник, закурил. Легонько так закурил. Мне сейчас не сигарета была важна, а морозный январский воздух, который вдыхается вместе с табаком. Есть в этом какой-то дзен. В этом ожидании борьбы своего тела с каждым движением. А пока сижу. И чем дольше сижу, тем яснее голова становится, вспоминается, что было той ночью. И что вспоминается? Пока только, как я в какой-то момент закричал: — Мы что, воду пьём?!       Тогда-то и надо было насторожиться… И больше пока ничего. Ладно, думаю, пацаны дома расскажут.       На часах — 9:34. Героизм моего режима не перестаёт удивлять. Видно, Аня тоже была ему удивлена: — О, ты уже встал?.. — сказала она, опираясь на микроволновку. — Угу, всё как по часам, — ответил я. — С опозданием минут на тридцать, правда. — В воскресенье простительно. — В воскресенье — да… — сказал со вздохом, — Что собираешься сегодня делать? — Вообще на пары надо… Но сегодня поболеть бы — жаль только учусь не на Очке… А у тебя какие-то предложения есть?.. — Я? Нет, что ты?! — выпалил я, отчего её глаза показывазали всё понимающую усмешку, — Ну, — добавил я, — Как ты? — Плохо. — Да ты лауреат премии «самого логичного человека» — мне говорила «не пить» и сама перебрала. — Я, — говорила она, — не пью такими литрами, как ты! Да и не способна я на такое. Где тут водичка-то? — И как же тебя так угораздило? — Помни, сынок, самое главное — не мешай алкоголь с противозачаточными! — Спасибо, маман, за совет! — Сейчас ещё цикл собьётся весь! Зачем я на новые перешла? — Чтоб страдала! — закричал смешливо.       Но не надо было мне так стараться над этой фразой. Она отдалась мне в каждую клетку мозга, за что те отомстили мне по всей лобной доле.       И не успела Аня посмеяться над моими охами и ахами, как у неё болезненно для нас обоих заверещала трубка. Она поспешила к ней, чтоб устранить обидчика. Глянула на имя звонящего. И поспешно удалилась из комнаты.       Да… очевидно, что ОН ей звонит. Сейчас будет перед ним отчитываться.       Что ж, это надолго. И раз уж тут намечается треугольник, а вставать с этого подоконника мне невмоготу, думаю, стоит обозначить участников… Что ж, это не выйдет. Ничего, кроме сильно надоевшего имени, я не знаю. «Алексей» ещё куда ни шло, но это уменьшительно-ласкательное «Лёша» заставляет меня тошнить. Да, это не так сложно — заставить меня тошнить, но это самое тошнотворное, что случалось со мной за последний год. Как он выглядит, не знаю. Человечек скрытный, ведь в профиле закрытые ладонями лица и неизвестные мне японские иероглифы. Вроде как имеет чёрные густые брови. Пообщаться чести не имел, да и иметь не желаю. Не потому, что я ревную. Нет. Всё из-за этого уменьшительно-ласкательного, хотя он мог быть нормальным парнем «Лёхой».       Меня и так знаешь, что тут описывать заплывшую красоту?       Ну, и третий, самый важный компонент, — Аня.       Есть такой род девушек, выглядящие в свои двадцать один на все курносые и пухлощёкие пятнадцать. Хотелось бы ей вменить детскую улыбку и невинность, но ей, мальчик, двадцать один, — подкинет тебя, малютку, в небо, выжмет, как половую тряпку, выбросит в помойку и глазом не моргнёт! Такая вот РОКОВАЯ без больших губ, грудей и вырезов на красном вечернем платье.       Хотя она порой моргает. И ещё с наездом спрашивает с тебя: «Почему ты не моргаешь вместе со мной?». Что это значит? Не вижу смысла объяснять. Зачем? Ведь я! Лично я! Семён Семёнович Подсекальников! Человек! Не буду собакой волочиться за ней!       Да… Думаю, что да. Нет никаких треугольников. Есть только какие-то странные передрузья. Вот и всё! Раньше я просто этого не понимал. А теперь почувствовал явственно… Тяжесть в груди скоро пройдёт. Рыжина эта забудется. Надо только подождать…       Однако она как-то сильно долго с ним болтала. От тоски есть верное решение — достать вторую сигарету, но это слишком тяжело для человека в моём положении, ведь вторая для меня может быть, как лошадиная. А там уж много не надо, одна капля и смерть в руках беспощадного рок-н-ролла, где каждый второй страдает «сердечной недостаточностью», если ты понимаешь о чём я.       Немного поёрзав и ещё сильнее обмякнув на подоконнике, я огляделся. В квартире нечего было оглядывать, хоть она и была похожа на экзотичную для меня питерскую коммуналку. Выглянул на улицу — и там разочарование, — нет ни единой души, что хотела бы разгуливать по улице в воскресенье утром. Нет, ну может есть такие сумасшедшие, но в этом дворе видимо только одни порядочные граждане, гордо бьющиеся с похмельем. Собственно, как и вся театральная молодёжь, граждане этого двора вызывают гордость за способность к единению нашего народа ради одной цели — выходному страданию, столь искреннему, правдоподобному и понятному каждому. И столь не помогающему мне в моей тоске.       «Что ж, придётся разглядывать дымные колечки», — думал я, доставая вторую сигарету. Делал я это неохотно и с опаской, ведь второй мыслью было: «А можно ли вообще накурится до смерти?». Поднося табачную палочку к губам, остановился. И появилась третья мысль: «О!».       Ну конечно это была: «О!». Что ещё может прийти в голову при виде разгуливающего в центре самого большого города Сибири кабана? Кабан! Самый обычный, натуральный кабан, который своей обычностью делал всю ситуацию максимально ненатуральной. Как такое вообще произошло? Откуда он явился? И самое главное: я его один здесь увидел?       Чёрная животина находилась у сугроба, где должны быть подъездные клумбы, выискивала что-то, принюхивалась, всё выше поднимая голову. И как только подняла свою морду до моего уровня, остановилась. Смотрела на меня. Прямо в мои глаза.       Я опешил. Меня его невозмутимость пугала. Хотел его отвлечь кинутым мимо окурком, но он всё продолжал меня гипнотизировать.       Чем дольше я смотрел на него, тем больше понимал только одно — животное хотело ко мне. И животное видело моё осознание. Но я ему помогать взбираться на второй этаж явно не хотел, отчего зверь заревел по кабаньи, заставив меня подпрыгнуть на месте и потянуться к щеколде — закрыть окно, как вдруг! он успокоился. Поднял левое переднее копыто, посмотрел на него, что-то высчитывая, и ушёл восвояси.       Похмелье как рукой сняло. Мне оставалось только тихо приговаривать: — Что это за… такое! — подобрать слова было явно тяжело. Хотя кому это было бы под силу?       На кухню зашла Аня. Увидела моё изумлённое лицо. Я успел прервать её вопрос своим: — Ты это видела? — Что «видела»? — Ну вот! — показал туда, где от зверя остался какой-то серый незнакомец в шубе, — Тут только что кабан был? — Что? — она не хотела верить мне и своим ушам, — Какой нахрен кабан? — Самый обыкновенный, натуральный кабан. Орал тут только что. — Что нахрен кабан забыл в центре города? — Послушай, если бы я знал, как кабаны оказываются вдали от дикой природы, обязательно провёл бы лекцию часика на полтора, прерываясь на философские изречения о сущности природы и анекдоты про выхухоль, ты меня знаешь. — И? — спросила она. — И я не знаю! Я не лесник! — Не надо быть тут лесником, чтобы знать, как звери оказываются в городе. — …Лес далеко! — Да нет же! — прервала меня. — Он из зоопарка, скорее всего, сбежал! — Да ну не, он тоже далеко! Его бы давно схватили. — Ну, — говорила она, — мог ночью убежать. Кабаны же ночные звери? — Не знаю. Из ночных зверей, живущих в зоопарке и возле него, я знаю только моих парней. — А, ну тогда это Денис прибежал за тобой, — смешливо ответила Аня. — Потерял! — Не-е-ет, Дениса с его ушами ни с чем не спутаешь кроме гориллы!       Мы посмеялись. Денис, нырнувший в беседу из ниоткуда, сразу разрядил обстановку. — Ладно, — сказала она, — может тогда в службу отлова позвоним? Или в зоопарк? — Э-э-э… — Ну им же нужно последние координаты сообщить. — Смотри, они сейчас приедут. Потом будут вопросы задавать, где именно он был и как выглядел. А ты с похмелья спозаранку, и я уже давно приехал домой — к зоопарку. Оно тебе надо? — Нет, не надо.       Мгновение помолчав, и посмотрев мне куда-то под ноги, она сказала: — Лёша звонил. — Что он так рано звонит? — Ну, он знает, что ты остался переночевать. — Ревнует что ли? — Конечно ревнует, иначе я бы его пришибла! — За что вдруг? — Не знаю, просто так.       Прошло ещё одно тихое мгновение, и я сказал: — А где он, собственно говоря? — На месяц домой уехал. Он же на заочке учится. А там… маме помочь надо.       Вскоре мы с Аней попрощались. Я хотел её обнять, но у неё есть ужасная привычка — обнимать, то есть только приобнимать, на прощание одной рукой, повернувшись полубоком. Так что мой цельный обхват выглядит неестественным и насильственным, как будто мне одному надо с ней прощаться. Кажется ей хватило бы одного, — «Давай!», и закрытия за мной двери, опять же! одной рукой. А собственно говоря, как по-другому? Ей болеть надо.       Время — 10:56.       Добрёл до метро, поглядывая высохшими, красными глазами на красивую ленинскую застройку и на взбешённых горе-водителей, которых угораздило пропустить волочащее своё похмельное бремя тушу. Эти водители очень сильно шумели. В целом, всему бы городу децибелов.       Есть у меня один друг — выходец с Забайкалья — Максимом зовут. После того как он приехал со своей деревни сюда, ему прям крышу сносило. Я его восхищения не разделял. Не впервой в этом городе. И как-то так завелось, что, проживая в области, грубо говоря, в тени этой экологической и ультразвуковой катастрофы, ты вынужден любить и гордиться им, ведь он прогрессивнее и круче Москвы с Петербургом. Да только круче он академгородком, который так и не стал новой Кремниевой долиной. Хотя мог. Да и круче он… только своей брутальной серостью.       Люблю ли я этот город? Не знаю, но теперь это моя приёмная родина. А с родиной-матушкой всегда так: люби не люби, а титьками всё равно зашибёт.       Уселся в нашу гордость — самое восточное метро необъятной. Надел наушники и вместо музыки начал прослушивать аудиосообщения от декана. Говорила, чтоб я в очередной раз, чисто по-братски, по-старостовому, спросил с курса наличие прививок и вакцин. В конце я услышал тихое и едва уловимое: — Фу, как же здесь воняет!       Последняя фраза была абсолютно инородной всему остальному холсту информации. Декан — женщина. А тут был чей-то мужской бас… Прослушал ещё раз, и ничего не было. — Ты хоть знаешь, что их можно чистить?!       Я снял наушники. Ни черта не понимая, начал оглядываться на пассажиров вагона, но все вели себя тихо. Спокойствие полуденного вагона нарушала только пара, забывшая о том, что есть вообще-то и другие люди рядом с ними.       Снова надеваю наушники, и вдруг опять: — НЕ-Е-ЕТ! СЕРНОЕ НАВОДНЕНИЕ!       Испугавшись этого возгласа, я тут же их снял и закинул в рюкзак, плотно заслонив карман молнией, а впоследствии и рукой. Ждал. Ни о чём не думая. Только пытался вслушаться в ритмичные постукивания поезда о рельсы. — Ты ещё выключи нас!       Я их выключил. И едкие нападки в мою сторону закончились. Дела! Что же это такое? Шутит кто? Больше походит, что моё воображение шутит. Да только не мог я напиться до белой горячки. Величина опыта не та. — СВОЛОЧЬ! — послышался крик вместе с кашлем после того, как я скинул окурок в мусорное ведро.       Я вновь остановился. Опять этот голос. Я готов был зуб дать, что это тот же самый голос. А на улице-то никого и не было. Только я и помойка. Я и ещё что-то смутное, что принёс ветер вместе со снегопадом. Пустая улица наполнилась звуками. «Хватит нас топтать», — говорил голос. Затем приказывал и хаял. Наверное, просто за факт моего существования. Спину прошибло потом, отчего стало холоднее. — Где он? — послышалось от фонарных столбов.       Я не отвечал. Тогда раздалась из-за угла какая-то возня. Я чётко слышал хруст снега и какое-то непонятное хлюпанье. Звук всё нарастал, проникая глубже в мой разум, пока он не дал себя визуализировать — это был мокрый, гигантских размеров, чёрный отросток. Едва уловимый взглядом. Но белая стена давала разглядеть его как следует. На нём были присоски. Отростку явно было тяжело перемещаться по снегу, но он и не думал сдаваться. Снег под ним чернел, а небо сгущалось в сплошную дождевину.       Конечно, надо уходить от этого подальше, я не дурак, чтобы это разглядывать, но и отворачиваться я не решился. Я пошёл от этого чудища задом. Как вдруг! Весь переулок зажурчал по-летнему, и на авансцену выплеснуло всё это существо! Я мог бы поклясться, что это огромный, блять, кальмар! Хотя и не было видно его головы из-за гигантских чёрных щупалец. Но какой к чёрту тут фейс-контроль? Мне не до опознания по мордасам! У меня перехватило всё дыхание… И я рванул. А чудовище рвануло за мной. Оно, и журчание, что наступало на пятки, затопляя мои ботинки.       В первые секунды я почувствовал прилив сил, достаточный для того, чтоб разбежаться как можно сильнее и чтоб выронить всё то, что я накопил в карманах пальто. Похмелье снова ушло. Пришло расщепление молекул, которые хотят восстанавливаться в тепле, под огромным и безопасным одеялом. Посмотрел наверх, пытаясь по знакам на зданиях узнать, где я, но увидел только одеяло журчания, что хотело обвалиться на мою голову. И я побежал быстрее.       Не было никого. Одни только серые бесконечные стены. Я определённо заплутал в попытках убежать. Но оно и к лучшему, пускай оно не знает об какую дверь надо расшибать голову.       Прошло 2-3 секунды, и той прыткой энергии, что заставила бежать, больше нет. Теперь в ход идёт вся та глюкоза, что я сожрал сегодня ночью. Надеюсь, я поглотил её очень много, а в туалет ушло не всё, чтоб до дома хватило.       Но, — «нет», — сказала мне глюкоза в первые минуты. Весь запас истощён. Да и печень в моём марафоне помочь никак не могла. Но я не останавливался. Неестественно чёрный снег под ногами заставлял продолжать.       Бежать! Бежать! БЕЖАТЬ! Пускай мне все молекулы АТФ, глюкозы, гликогены и жиры помогут отогнать молочную кислоту, нехватку кислорода и херню, что позади. Херню, которая не хотела чувствовать усталости и сбавлять темпы. Херню, которая смеялась над моим не развитым за годы бегом, и которой даже хватало сил издавать истошные звуки, заставляющие любого атланта испугаться и сбросить небо прямо на меня.       Чувство времени вместе с силами тоже отпало. Сколько я уже бежал? Минут 10, 30? Мне казалось, что позади уже километров 40, а секунд бегу столько же. А иначе как мне объяснить деревянные ноги и ощущение, что несу на плечах троих человек?       Повернул за ещё один угол и наконец-то увидел родное место — улицу Жуковского, что дружелюбно приглашает в зоопарк. Замечательно! Я рядом! «Но что мне делать, когда прибегу?» — в голову не приходило, было не до того. Ведь я начал оглядывать улицу, заполненную людьми. Их было очень много: бегуны, лыжники, мамы с детьми, идущие в зоопарк и все, как один — не замечали аномалии у меня за спинной. Я для них был очередным спортсменом. А если бы пригляделись получше — увидели бы, как я ужасно исхудал за эти «40 секунд».       В общем-то моему преследователю люди тоже не были интересны. Он же мой преследователь. Но ничего, осталось совсем чуть-чуть.       Я пробежал мимо супермаркета. Проскочил на красный, уворачиваясь от клаксонов. Сбил одного пешехода, даже не посмотрев на него и ничего не сказав. Забежал во двор с детским садом, перепрыгнул через ограду, напугав детишек с ледянками. Перепрыгнул с другой стороны. И вот, та самая — чёрная, ничем не примечательная, но такая желанная подъездная дверь. На поиск ключа в кармане у меня не было времени, так что я со всей дури вмазал ногой под ручкой, совсем недалеко от домофона. Дверь распахнулась. Я из последних сил туда прыгнул… и упал в судорогах. Это был мой максимум. Теперь я ничего не смогу сделать.       Всё, думал, конец. Теперь оно меня точно настигнет. Лишь бы дверь успела захлопнуться. Но кусок металла оказался слишком медленным. Существо вцепилось в дверной проём, пытаясь дотянуться щупальцем до меня. А я и отползти не могу! Всё тело сводит! Так что мне остаётся только жадно хватать ртом воздух, пытаясь избавиться от кислоты, что его заполнила.       Но!.. Всё же оно не достало. Щупальцу до меня оставался всего какой-то полуметрик. И эти полметрика меня спасли. Жидкая сволочь жадно прорычала на весь подъезд, заложив мне уши… И поползла… в обиде.       Я ещё какое-то время пролежал на лестнице, хватаясь за ноги, которые сводило судорогой. Да уж, я был создан для бега.       Я заплакал. От радости, конечно. А на лице появилась абсолютно неуместная улыбка. Хотя почему неуместная? Выжил же! И непонятно как, но сердце выдержало всё это. Хотя много чего непонятно, думал я, вытирая слёзы. Что это за херь? Кальмар?       «И почему его никто не видел?» — продолжал мысль, наконец-то встав, — «Почему он вообще появился в, мать его, городе! И зима видно ему не была помехой».       Слишком много непонятных вещей сегодня происходило. Кабан. Какой-то голос. Вот это исполинское… Может действительно белка? Откуда?       Всё! Точно бросаю пить! Больше никогда не буду! Так мало времени я пью, и тут нате! Так и с ума сойти можно!       Я поднялся на седьмой этаж, сметённый своими мыслями, отчего не заметил, что шел по лестнице, не воспользовавшись лифтом, как это обычно бывает.       Открыл дверь в квартиру, и перед моими глазами открылось хоть что-то знакомое, но и не слишком-то понятное явление — это был ползущий на четвереньках Костя. Он мотал головой из стороны в сторону, по-змеиному высовывал язык и шипел на мурчащую Сметанку, которая мешала его «зазернению». — Ты чё, — говорил я, — делаешь?       Костя упал на брюхо. Разозлённо помотал головой, выругался и сказал: — Варана я делаю. — На «Зверолюдей» что ли? — А на что же ещё? — Так, а что ты на четвереньках-то ползаешь? — сказал, выставляя обувь на сушилку.       Костя явно не замечал моего ужасно красного лица. Ну, оно и к лучшему. Не готов я был на вопросы отвечать.       Он поправил очки, пытаясь что-то возразить, но он не мог подобрать подходящих, острых слов. — Ты сразу на ноги то вставай, — сказал я ему. — Ноги с захлёстом. — Вот так? — показал он, расхаживая по коридору. — Ну типа… Вес с ноги на ногу. Ага… Плечи в противоположную сторону от ноги… И головой мотай… Про язык не забывай. — Похоже? — спросил он. — Похоже. — Круто! — А что ты в этюде делать будешь? — А вот это, — ответил он, — пока не знаю. Брат, можешь подсказать? — Да хер его знает, что я могу тебе подсказать! Вараны ничем кроме сна и охоты обычно не заняты. Помнишь же?! В том семестре на «животных» я с пацанами трёх варанов принесли! И что? — Что? — Всех забраковали! У Варанов пластика интересная только. — Бля… ну я ещё подумаю. — Подумай-подумай. А где все? — За опохмелом пошли. — Что?! — воскликнул я. — Знаю, как сейчас опохмеляться они будут. Завтра пары все проспят. — Я им о том же говорил, — подтвердил Костя. — Да пошли они все нахуй! — крикнул Гриша с кухни, — Алкаши ебучие! — Здорово, Гриша! — ответил я ему. — Здорово! — всё так же с кухни кричал он. — Фил, эти суки меня бухать уговаривают! — Я уже понял. А ты вчера не был? — Не был конечно, я же не пью, как эти скотины ебливые! — Чё ты на них взъелся-то? — спросил Костя, поглаживая Сметанку. — Да потому что я знаю, что сейчас будет! Придут с пивом, всех, нахуй, посадят за стол. Макс с Деном всех заболтают, а Славик в пиво водяры подливать будет. И, ребят, болеть будем потом неделю. — Нам болеть нельзя, — сказал я, соответствуя званию старосты. — И я знаю, что нам болеть нельзя, — ответил Гриша. — Ты ж меня пинками под зад прогонишь на занятия! — Вообще, Филя, про Славу правда. Вчера как он тебя споил-то. — Ни черта не помню, — ответил я. — Даже так? — удиввился Костя. — О-о-о! — закричал Гриша, — Сейчас они тебе расскажут, значит… Пока водку подмешивать будут. — Нет, парни. Я вчера слишком сильно перебрал. Опохмеляться нельзя. — А «Полисорба» нет, — сказал Гриша. — Как нет? — Закончился видимо, — подумал Костя. — Или спрятал кто, — с ехидной улыбкой ответил «противник алкоголя».       В дверь постучались. — Вернулись! — крикнул Гриша.       Костя отворил дверь. Из-за неё показались три замученных похмельем лица. Замученных, но всё же довольных. — О! — воскликнул Ден. — Филька вернулся! А мы уж думали: «Где ты потерялся?». — Да так… у девушки одной! — Э-э-э, брат, хорош! — заорали разом все пацаны. — Ну, за твои похождения нужно выпить! — продолжил Денис. — Нет, я вчера сильно перебрал. — Пацаны, я этюд завтра хочу показать, — отговаривался Костя. — Идите нахуй! — прогудел Гриша. — Ну с тобой-то, травокуром, всё понятно, — говорил Денис, выставляя пакеты с пивом на кухонный стол. — А где водка? — спрашивал Григорий. — А что, — сказал Макс, — ещё и водки надо было взять? — Не пизди, а! Вон, по любому у Славы в рюкзаке хранится! — Да нет же! — ответил Слава, раскрывая рюкзак с чипсами. — Я всё равно чувствую подвох… — Да нет подвоха, Гришаня! — говорил Денис, водя ладонью по его длинной чёлке. Тот отмахивался от него руками что-то приговаривая про укладку, — Ну, что, — сказал Ден, — Пьём?!       И тут я вынужден сделать Гоголевскую ремарку, так как по нынешнему контексту и по следующим событиям может показаться, что мы просто алкаши, и нас на актёрский факультет драматического театра взяли «по объявлению», как любит выражаться Максим.       А как тут, собственно, не пить? Во-первых, это груз любого студента, и каждый студент должен продолжать дело, заложенное нашими предками. Спроси у своего отца, какие у него в эти года были банки с ячейками под водку, и какие у него были залежи неогранённых дедовских самогонов. Во-вторых… ну… мы наконец-то дождались своего посвята! Мы его слишком долго ждали! И на радостях, конечно же, мы пьём. А потом уже печалимся, что не все после декабрьской сессии дошли до этого посвята, и пьём за тех, кого уже с нами нет. Не чокаясь.       Считай, что мы студенты только второй день. Ведь перваш становится первашом только после посвящения. И обряд этой инициации проходит достаточно просто: посредством обливания спиртным всех юных дыр, до которых только четверокурсники могут дотянуться. А всё остальное, — капустники, поздравительные речи, грим на лицах до 12 часов ночи — это всё мишура. Мишура, которая позволяет почувствовать себя принадлежащим узкому, избранному кругу театралов. Но опять же! это мишура. И основа всегда и везде будет неизменна.       И мы, как люди, обучающиеся на артистов — не приемлем лжи. Мы всегда добиваемся правды! Правды жизни! Правды в наблюдениях за ней и за людьми, что эту жизнь создают! Так что мы цепки до этой голой правды, и вот в чём она заключается: хороший студент — это вечно молодой и вечно пьяный студент. Вот мы этого кредо и придерживаемся.       Однако за этой несоизмеримо крупной целью есть и другая, которую мы в этом рассуждении успели упустить. Обряд инициации ещё не пройден. Маленькому африканскому парнишке из племени Сатере-Маве после «тукандеры» с перчатками, в которых находятся адские красные муравьи, ещё, помимо прочего, нужно встать. И только тогда он становится мужчиной. Не проронив ни единого слова от адских мучений. И встав. Так и мы. Должны встать. И чтобы встать, нужен целебный напиток, наполняющий твою голову, живот, да и всю твою сущность жизнью. Ну, и конечно же, при этом нельзя говорить хоть что-то против.       И это не я придумал. Такую тираду развёл Денис под восхищённые хлопанья глазами Максима и Славы. Всё это было сказано в упрёк Грише. Чтоб не пиздел против их общей «инициации».       Гриша на всё это сказал конкретно и просто — он послал парней куда подальше и ушёл к себе в комнату. Это означало только одно — он вернётся через полчаса. Мы уже слишком хорошо друг друга знаем. Ведь жизнь наша двухдневная укладывается в один.       С Костей всё ещё проще: ему сказали, что этюды под пивас будут думаться лучше. И это действительно правда! В половине случаев… Но всё же он решил рискнуть.       Вообще забавные они все. Много истории и краеведения скрывается в их прошлом. И один парадоксальнее другого. И все как на подбор!.. Ну да не о тёмных судьбах поведём речь. Весь стол в сборе! Григорий прибудет к совещанию позже! На повестке дня у нас расследование! Дело №419-20. То есть «Как наш староста Филипп провёл ночной посвят». Выделяем это, конечно, жирным фломастером, с мерзкой аккуратностью почерка, дабы уделить внимание запутанности дела.       Давно мы так не смеялись. Точнее, парни давно так не гоготали, над моим изумлённым, красным лицом. Красное оно, конечно, от мороза, что не хочет сходить с моей кожи после недавнего интенсива. Но им кажется, что старосте «пиздец как стыдно». Я даже не знаю, с чего начать. С того, как ворвался пьяной ногой в клуб? Или с найденного мной недоумка, что склонил меня на тёмную сторону утреннего охмеления? — Ладно, если вы с утра ещё бы пива бахнули, — говорил Денис, — но САМОГОНА! Сколько, говоришь, там градусов? — Да хер знает! — отвечал Слава, — В районе 50-70! — Нормальный такой разрыв!       Мне только оставалось приговаривать: — Боже мой… А почему так много?! — Ну, — гордо заявлял Слава, — мой дед варил! — Это ты, сука, заставил меня с утра начать? – спрашивал я. — Ага, конечно! — отвечал он, — Я прихожу на пару. Ставлю тебе его в стеклянной такой бутылке, из-под «Дюшеса». А ты, не понюхав, не вникнув, взял и хряпнул. — Серьёзно? — Да, долбоёбик, ты спутал его с лимонадом! Ну, после этого грех было не начать пить! Градус же… был поднят! — Потом, — спрашивал я, — что было? — Да в общем-то всё спокойно, — отвечал Макс, — Никто вашего запаху не учуял. Но капустник! — Что с капустником?! Я на сцену не вышел?! — Хуже! — приговаривал Костя, который в капустнике не участвовал и видел всё с первого ряда. — Я вышел на сцену?! — Но как вышел! — приговаривал довольный Забайкалец, — Во-первых, ты забыл белую тряпку на греков. Ладно, Бог с ней, нашли огромную, сука, в три метра, чёрную кулису. Нормально! Ты как раз был древнегреческим богом, нужно было тебя выделить… пойдёт! Но она вся грязная! Ты сказал: «пох» — и обернул на голое тело. — И нормально даже смотрелось? — Да погоди, не перебивай!.. — кричал Макс, — Нет, конечно! Бог ты был ущербный! Кулиса никак не хотела цепляться на плече, а у девчонок закончились все заколки! На записи видно, как ты сиськой светил. — Это ещё и записывалось… — Слушай, — обратился Макс к Косте, — ты расскажи. А я пока схожу покурить. Всё равно я там по истории начал готовиться на выход.       Как вы понимаете, так дела не делаются. И если кто-то один идёт курить, то вся толпа идёт за ним же на балкон, предварительно взяв из пачки Дениса по одной. Ничего страшного! Так издревле повелось: пачка Дениса — это общая пачка! Так что он не в обиде. Слава, как последний зашедший, был направлен держать балконную дверь за болтик, чтоб не тянуло. А мои детективы распахнули запылённое окно, чтоб вся улица слышала о моих приличиях и целомудриях. Костя продолжал… И Славик продолжал… Денис… У всех было, что сказать. Даже Гриша зашёл на балкон, сменив Славу за болтиком. Он вытащил пакетик из-под верхней губы и сказал: — Где моё пиво, ублюдки?       Много всего мы вспомнили… Как я, например… а, пожалуй, я не буду этого рассказывать. Нет, не надо. Это слишком грязно. Слишком пошло. Давай не будем о белом-трезвенном. Я всё ещё хочу сохранить лицо представителя культуры. И, вообще-то, даже старосты! Я комсомолец! Ну и что, что перебрал? А какой комсомолец не бухал? Ты просто об этом не знаешь. А тем временем груз ответственности слишком сильно давит. И каждой силе есть своё противодействие!.. Короче, давай будем знать, что я, на белом посвяте, на этом обеденном водевиле, был звездой! И никто меня пьяным даже не запалил, но!..       Но бляха-муха!.. Но этот чёртов самогон! Для справки: мы его брали у Славиного деда. И всё было бы хорошо, если бы я послушался его алко-заповедей. Он так и говорил: — Пацаны, я всё понимаю… но есть три… нет, четыре правила! С самогоном: нельзя закусывать (жирным и сладким тем более), нельзя смешивать, «между первой и второй — перерывчик небольшой», и не будьте идиотами — не понижайте градус! Не смешивайте! И тогда на следующее утро будете огурцом.       Александр Николаевич, простите! Я подвёл вас!       И что греха таить? Конечно, ворвался я в клуб не в первой стадии, где я немного весёленький. И не во второй, где я гиперактивненький. А сразу в третьей — в любвеобильненькой! Это значит только одно — назад пути нет!       У входа я сразу козырнул своей улыбкой перед Соней Кожиной. А я терпеть не могу Соню Кожину! Я этой режиссёрке на каждое её экспертное мнение насчёт наших групповых работ говорил просто: «Иди ты в пешее эротическое и не возвращайся оттуда». На что она, конечно, взбешённо прибегала к моему левому уху и оглушала его до похода к ЛОРу. Поэтому она была в шоке от моего желания с ней сделать совместную фотографию. И я теперь тоже в недоумении, как только узнал сей вскрывшийся факт! Зачем я это делал? Я тогда объяснил очень просто: «Соня, ну ни хрена ты красотка! Айда сфотаемся!». Боже мой, и я ещё обнимался с ней под её истерический смех, который так и приговаривал: «Что вообще здесь происходит?». Подруга, тебе со своим 0,5 Essa до осознания этой всеобъемлющей любви ещё топать и топать. И это только у входа! Дальше только больше.       Помнишь, я говорил, что за первые полгода мы почти со всеми успели познакомиться? Так вот! Моя печень боялась каждого мной увиденного знакомого! Чаще мне попадались ребята с нашего Очно-Заочного курса, где как раз по выходным учится Аня и ребята со второго Буратовского, что с нами учатся в одном корпусе. Хотя был и один с Крипанковского. Но он потом вскоре куда-то пропал. Лица не запомнил – уж сильно хорошо пили… Эх, я буду долго вспоминать того великодушного юнца, читающего «Ананасы в шампанском», которые, конечно, были съедены мной с его барского плеча.       Короче! Как это было, по словам парней: я вижу какого-то знакомого, радуюсь ему, говорю, что надо выпить за встречу, иду за своим самогоном… А по пути! встречаю другого знакомого! С которым, вот так неожиданность! надо тоже выпить за встречу! И про первого встреченного… я забывал… Что ж, поздравь меня, товарищ, я вывел у себя новую, скажем так, подстадию — «пьяную рыбу»! Посмотрим, приживётся ли это название вопреки моему обещанию, данному в подъезде, никогда не пить. И которое через полчаса я благополучно нарушил под гнётом возвышенных речей. Однако я зашёл вперёд.       Первыми на чёрном посвяте, как и на белом, идут показывать капустники перваки. И дабы не шокировать, сразу предупрежу — там можно делать всё! Всё, что твоей извращённой, грешной душе угодно! Хоть голым выйди — тебе только аплодировать будут! Ну… мы были близки к этому, и я, к сожалению, был к этой мистерии причастен. Это был настоящий испано-стыдливый ритуал оккультизма. Парни выходили в «животных», на поводках у девушек под улюлюканье толпы. Я присобачился к Маше Дунай. Вслед за этим зрелищем приглашались парни с других курсов на стульчики для стриптиза. Самыми дикими оказались пацаны с Крипанковского. Они думали, что наши девушки будут им танцевать! Ага! Конечно! Им, ничего не подозревающим, завязали глаза и… спустили парней с поводков.       Я, к счастью, в этом не участвовал. Но вот Костя!.. Костя где-то умудрился перебрать сверх моего. Так что рубашка с него слетела так, будто ждала этого всю свою недолгую жизнь. Надо ли говорить, какой поднялся скандал? И как плевался тот, что был под Костей? — Костя, — удивлённо восклицал я, — ты же божился, что в своей Иркутской области ты был ровным пацанчиком! — Ты не понимаешь! — отвечал он, — Я почувствовал зов своего звёздного часа! — Вот что значит — «театральный меняет людей»? — говорил сквозь слёзы Максим.       Месть от Крипанковцев достаточно быстро последовала, ведь их выход был совсем скоро. Они не были такими исхищрёнными, как мы, и сделали всё просто — они со сцены в микрофон крикнули нам: — Пошли нахуй, Анафемцы!       И первый крикнул это, конечно же, тот, кто плевался от мифологически стройного тела Константина – Дима Хилач. Скандал усугубляли и их подначивания детсадовскими оскорблениями по типу «чмошников», которые делали только хуже. Тут уже подключился Денис. Как и все мы — поддатый, он не понял юмора. Хотя сложно понять того, что нет. Он начал бычить, в прямом смысле, на этого парня, сверля своим лбом его. Хотел от него таким образом добиться пояснения за свои слова. И начался сущий цирк, который мы будем проходить только в следующем году, но эти второканы уже имели с ним дело.       Слава, понятное дело, где-то куковал со своим давним другом с Крипанковского курса. Максим пытался успокоить Дениса, но ссыковал от него ещё больше, чем парень со второго. Так что обходился только охами и ахами, поднимая свои культяпки вверх, пытаясь не попасть под удар Дениса. Повезло, что девчонки у нас не из робкого сорта, и полезли под его руку, ведь знали, что наших красавиц бить он не будет. Так что между конфликтующими была стена из: Сони, Маши и Аси Токаревой, что является моей правой рукой, то есть второй старостой. А где я был в это время — вообще неизвестно! Наверное, искал парня с Крипанковского, что угощал меня шампанским. Также неизвестно, где были эти суки-охранники! Так что их должность заняли на время третьи Южновцы, что организовали данное мероприятие. Они поступили просто: выгнали из клуба парня с Крипанковского курса, выгнали Костю на всякий случай, чтоб больше никого не провоцировал. Костя был очень обижен этим. Им оплатили такси до дома… но вот Дениса они не нашли! Между какими стенами он спрятался — никто так никогда и не узнает, ведь в этом укромном местечке он умудрился потерять память.       И что, конфликт так просто сошёл на нет? Нет, конечно. Этот набор Крипанкова славится своей гоп-культурой. Какие же мы были идиоты, забыв про все старые обиды. Помни: в политике нет друзей, а лишь только ситуативные союзники. А эти даже и союзниками никогда и не были.       Они решили поступить просто — раз Дениса и Кости не было, а братуху их тоже закрыли, значит, стоит отыграться на остальных Анафемцах, сказав им: «пойдём — выйдем». Ну, конечно, это было не так тупо и прямолинейно. Скорее там было: «Пойдём, развлечёмся в другом месте, тут сильно скучно». Хотя были все настолько пьяны, что даже и на первый вариант подозрений никаких бы не легло.       Собралось человек 30-40. С Крипанковского и Анафемского. Даже парочка нашлась с Южновского курса. Всей оравой вышли из клуба. Но тайно, чтоб можно было спокойно вернуться обратно в клуб. И так же тайно проникли в соседнее здание — в строящиеся новое здание НДТ Анафема. Как мы это сделали — уму непостижимо.       Крипанковцы оценили новое здание. Им понравилась и плитка из Непала, и люстры из хрусталя. Короче: «ебать дорого, а где у Анафема тут душа-то хоть?». Выпад был не понят, но прощён. — Да надо было им сразу пиздячиков вломить, — встревал в повествование Гриша. — Совсем там охерели. — Ну, — говорил я, — не прям же в обители культуры. — Прям в обители культуры, — отвечал Гриша. — Чтоб с ударом по голове им просветления до конца жизни хватило. — Не, Фил, — говорил Макс, — Гриша прав. Прозвали себя ценителями, а сами хер пойми кто. Вообще не знают, о чём говорят. Дай только о высоком попиздеть. А на деле-то… — Но не бить же их, — отвечал я. — Вот! — восклицал Макс. — Не бить — это ты, конечно, может и прав. Да только они по-другому думают. На деле-то они… — В смысле? — В смысле — они высокие в речах, и вообще хуй Толстой!.. А на деле-то! Нос свой видал? Болит всё ещё? — Да ну… — говорил я, — неужели они мне по носу-то… — Ага! — крикнул Гриша. — Въебали! — Как это произошло? — спрашивал я. — Как это было, — продолжал Макс. — Они значит поиздевались какое-то время над дороговизной нового театра Сергея Натаныча. Ну и пошли в пизду, нищеброды сопливые. Потом такие: «А давайте чё-нить сыграем! Ну мы ж театралы!». Забежали на большую сцену, включили свою переносную колонку, где играла всякая херь, по типу… Я даже не знаю, что там было. — «Из окна»?.. — спросил я. — О! — ответил Максим. — Начинаешь вспоминать? Не-а, это сильно позже было. Ну, короче, херь какая-то клубная. Прям очень подходит для сцены, — язвительно улыбался Макс. — Ну и начали разыгрывать не то «Мастера и Маргариту», не то «Гамлета». Короче, помесь и буффонада. Они потом это объясняли, что в будущем, на этой сцене, так тупо, непонятно и наигранно артисты Анафема играть и будут. Суки, в общем. — А дальше что? — А дальше появился ты. Представляешь себе. В клубе потерялся, а тут на сцене внезапно появился. Стоял с одним из парней Крипанковских – жевал ананасы, запивал шампанским – шиковал, короче говоря. И первому на глаза попался этому… ну, которого прогнали после конфликта в клубе… Ну, на котором ещё Костя танцевал… Ну, этот, как его?.. Слав, как этого чмырдяя зовут? — Дима Хилач? — Во! — говорил Макс. — Дима! Как, кстати, тебе он? — Дима-то?.. — переспросил Слава. — Да нормальный чел. Ну, способный. Много интересных этюдов таскал на первом курсе… Конфликтный, конечно, бывает. Хотя храбростью при этом не отличае… — Чмырдяй, короче, — прерывал его Макс. — Ч-м-ы-р-д-я-й, Слава, просто чмошник. И фамилия у него под стать. Хилач! Хватит уже всех оправдывать. — Ну, это твоя правда. — Объективная правда!.. по правде-то, говоря, — ответил Макс. — А что он сделал-то? — спросил я. — Он увидел тебя. Признал в тебе нашего старосту. Потом сделал что-то на манер поцелуя Иуды, только в лоб. А ты такой ошарашенный был, прям смехота. Начал Иисуса отыгрывать. Ну, опять Бога, как ты любишь. И опять потрёпанного. — И? Что ещё? — Ты сказал: «Что делаешь, делай скорее». Он не понял. Тогда ты на Цезарский манер ответил: «И ты, Иуда?». И как влетело тебе после этого. — Он что, верующий? — Не знаю, — ответил Макс. — В целом, ему это не мешает быть идиотом. Ну, Фил, молодец. Был там живее всех живых при этом поцелуе. За своё мастерство и поплатился. — М-да уж… — Ну, а потом начался сущий кошмар. Все начали драку. Пара Южновцев ещё пытались всех разнять, но было без толку. Один человечек вообще пропал!.. Всё ещё ничего о нём не слышно. Ну и пускай! Хороший Крипанковец – отсутствующий Крипанковец. И представь себе. Ты драку начал — ты её и закончил. — Меня рвать начало?.. — Да. Ну, а дальше ты видимо помнишь. — А мы не знаем, что было дальше, — сказали Костя с Гришей. — Хорошо, — говорил Макс, — расскажу. Только давайте обратно зайдём. Холодно уже.       На этом парни свой сказ прервали. В последний раз стряхнули пепел в горшочек. Выкинули бычки. Плюнули в кактус. И ушли. За пивом. — А ты, брат, как в итоге до дома добрался? — спрашивал Макс у Дена. — Прикинь, про меня все забыли. Меня управляющая только под утро нашла, да и прогнала.       В коридоре послышался смех.       Казалось бы, всё самое стыдливое позади. Но как мне объяснить ночёвку у Ани?.. Слава, который никуда не торопился, по уходе остальных дал мне это объяснение: — Скажи, а что между тобой и Аней? — С чего ты решил, что между нами что-то есть? – спросил я. — Ты же у неё ночевал?.. — А это ты откуда взял?! — Ну, я же вижу всё! — отвечал довольно, — Глаз-то намётан! Искорку-то всегда увижу! Поверь мне, опыт-то у меня большой! — Какой опыт?! — говорил я. — Ты меня всего на два года старше! — Ну, я же в твои годы чуть не женился, знаешь же! — Ой нет! Мне такой опыт не нужен, советчик ты херов! — Да! Может я и херов, но что-то да знаю! Я к тебе бы трезвым не лез поперёк твоей воли, но во мне, понимаешь, сейчас пиво играет, ничего с собой поделать не могу! — В тебе, — сказал я, — опять романтик проснулся? — Угу… — задумчиво ответил Славик. Выдержав небольшую загадочную цезурку и посмотрев куда-то на прокуренное бельё, висящее над нашими головами, он сказал, — Сейчас бы бабу. — Не разделяю я твоих хотелок! — ответил ему, доставая вторую сигарету с расчётом на долгую беседу.       Славик тоже достал из пачки: — Да? А я этой ночью видел совсем иную картину… — Ну хватит! Не томи уже! Что видел?! — Значит так! — причмокивал он, — Ты. Дошёл. До отключки. — Это я уже знаю. — Да погоди! — воскликнул Слава, — Не до той, что думаешь! Ты сказал, что перебрал, ну… такое со всеми бывает, понимаю. Я тоже в сторонке не остался, и, как ты, уснул, прилёг у твоих ног, на коврик! — Как мило, — сказал я иронично. — Ага! — манерно ответил Славик, — Пошёл ты нахуй, гомик! Я вертолёты на площадку усаживал!.. И всё бы ничего, но вдруг появляется эта рыжая мамзель, с корсетом поверх белого сарафана, и куда-то тебя вытягивает, чуть, нахрен, не наступив на меня! Я в стороне от этой дерзости оказаться не мог. И последовал за вами, чтоб вернуть хотя бы твою туфельку, что служила мне подушкой. — И? — Понимаешь, как бывает — не дошёл. Встречный диван меня гоп-стопнул. Но зато с него виден был весь танцпол. И на нём, представь себе, прихрамывал ты, пока Аня пыталась крутиться под твоими руками, которые, к слову, она же и подымала. — Бляха-муха, ёбанный пиздец! — Как точно ты охарактеризовал ваш танец! Браво!.. Видно она тоже хотела так высказаться, но только смеялась с твоих движений… А потом уже и вся та потасовка в театра Анафема произошла. — Я не верю, что Аня пошла за нами на эту дичь. — Любовь порой творит интересные вещи. Видел бы ты, как она за тебя переживала. Мы с Максом стояли, а она мне в руку вцепилась, не отпускала всё. — Вы с Максом в драке не участвовали? — Нет. Я был не в той кондиции. — А Макс? — Ну ты же знаешь его. Он в драку никогда не попрёт. Ну, чё так смотришь? Не вини его. За такое и отчислить могут. Так что умнее прочих оказался. — Чё, думаешь, кого-то числанут? — Навряд-ли. Хотя может Аня донести на Диму деканату. Но я бы не советовал ей этого делать. Иначе нам всем административка. Это же проникновение! — Не-а, Аня такого не сделает. — Если ты так думаешь, то ты очень плохо её знаешь. Видел бы ты, как она командовала мной и Максом, чтоб унесли тебя со сцены. Думаю, ещё чуть-чуть и врезала бы Диме… Мы с Максимом тебя, конечно, унесли оттуда, а ты, сука! в этот момент взял и на меня всё выблевал! — Прости… — Ладно, так и быть прощаю, но я твои брюки уже взял. Мои нескоро отстираются. — Справедливо, — ответил я. — Так всё же, — продолжил он, — что между тобой и Анютой? — Э-х-х… Если б я знал… Мы ещё до поступления познакомились. На подготовительных курсах. Ну, на весенних. Я был первым её другом в этом городе. — А откуда она? — С Благовещенска. У нас… Сразу общение пошло. Спустя три недели позвала на ночёвку. Потом через месяц, во время пасхи, на вторую. И там мы уже оказались одни в квартире. — Ах-х-х! — крикнул Слава, — Переспал?! — Нет, в этом-то и весь прикол. Уехал я тогда уже с ней в ссоре. А понял это уже поздно. — А чё не воспользовался моментом? — Понимаешь, неловко было. Она к тому моменту уже два года как встречалась. А её парень с Благовещенска должен был приехать в июне. Как подготовишки закончатся. — А! Ну и нахер её! Поматросила и бросила бы! — Да я бы рад её послать. Вот только не идёт она никуда. Ни ко мне, ни на хер! То есть порой она идёт на хер! Только вот через пару месяцев возвращается и внимания мне уделяет с утроенной силой! — И сколько за год вы уже расставались? — спросил он. — Дважды… Последний раз в октябре… Вот и считай — весной общались, потом в конце лета (до октября), и вот недавно… девятикратно, получается, давит на мой спермотоксикоз. — Не, брат! Он-то лечится побыстрее года, — после этих слов Слава впервые за разговор искренне глянул мне в глаза, — Влюбился ты! — Угу… Будь здоров! — Я серьёзно говорю! — А я говорю — иди ты нахер!       Глаза Славика вновь приняли ироничную манеру в намерении стебануться надо мной: — Прости, брат, но не здесь и не сейчас! Давай сначала вон те уйдут и тогда… — Отстань, пожалуйста! — А ты в любви ей признавался? — Дважды! Не помогло! — А, ну да… Видно тогда вы и прекращали общение! Патовая ситуация выходит! — Да отвали ты уже! — Да ладно, ладно, — смеялся он, — Уже ухожу. Только знаешь, что думаю! Наверное, она просто гештальтик не закрыла и того… — Слава неопределённо поматал рукой, в надежде, что я пойму, однако понимать я не хотел, и, увидев мои злые уголки, сразу сказал, — Всё, всё! Ухожу!.. Жду тебя на кроватке, пупсик! — и тут же закрыл балконную дверь.       Я крикнул вслед: — На ковре сегодня спать буду!       Из коридора послышалась усмешка. Непонятно, правда, кому он её адресовал: мне или Грише с Деном, сидящим на кухне и бойко перебивающим тирады Максима о спектакле из «Зелёного факела» на тирады об аниме. За последние полгода — это уже обыденный уклад нашей пьянки. Скажем так — ещё одна стадия. Стадия, ведущая в скором времени к жарким дискуссиям и придумыванию новых этюдов до часа ночи.       Стадия, после которой нет пути назад.

4

      Если ночью все кошки серы — что же это за чёрный кот сидел на моей груди? Он явно был не похож на Сметанку. Кажется, ночь блекла по сравнению с ним. У него членистоногая тень, она расползалась по всей моей комнате. Кот глядел за окошко в мурчащую темень. Она отблёскивала там, где должно было находиться глазное яблоко.       Он открыл то, что когда-то было пастью.       Из пасти доносились помехи, которые перещёлкивались по воле кошачьего, одинокого века.       Я хотел было шелохнутся, но меня словно парализовало. И единственное, что у меня получалось делать — это жадно хватать улетучивающийся кислород.       Помехи сменялись на неоднородные звуки. От горения автобусных покрышек, до пронзающего пения глухарей — всё было едино в своём безобразии и внесистемности. Во время этой какофонии он периодически посматривал на меня. — Latine Loquor? — произнёс он.       Увидев в моих глазах непонимающий отказ — он продолжил свои поиски: — Ah, haec lingua iam mortua est… Il est trop top. Qui vivos… 日本人？いいえ、日本人ではありません。Français, je suppose que tu ne comprends pas non plus? ¿Inglés? English? What does it say? English, motherfucker, do you speak it?! Ah, you understand English! But not enough.       Я ему и ответить не мог. Рот совсем не открывался. По всем признакам можно было сказать, что это сонный паралич. Да только чудище уже до меня добралось и расчленение вершить не спешило. А в воспалённое воображение как-то проникли неизвестные мне языки. — А вот так? — пробасил кот, — Да! — сказал он, — Так ты понимаешь!.. Да шучу я! Знал про твой язык. А то испугался так… Ну, что ж, здравствуй. Давно мы тебя искали!       Я не ответил. Да он и не ждал ответного приветствия. — Где ОН?       Кто ОН? Как мне надо было отвечать-то? — Ах, точно!       Он поднял лапу, и я смог раскрыть свой рот в жажде воздуха. Наглотавшись, насытившись как следует, я вновь оказался под опущенной лапой кота. Он надавил как следует, провернув своей лапой так, что, кажется, моя кожа на груди начала закручиваться вокруг его Дамоклова меча.       Однако его пасть тихонько произносила: — Где он?.. Только не говори, что не знаешь.       Мне даже и не нужно было с чудовищем говорить. Кот всё видел по моим глазам. Он был индейцем, что общался без трубки мира. Он — мастер, просматривающий этюд, и знающий по твоим глазёнкам: есть в тебе хоть капля правды или нет.       Он тихонько поднял свою гневную лапу: — Ты даже не представляешь, с каким чудищем ты встретился. И не смотри так на меня. Я ещё не страшный. А вот ОН! ОН самое мерзкое, что могло выродиться! Хотя… может и «высмертиться», в его случае.       Я хотел было задать вопрос, но кот был против и придавил меня лапой так, что я замычал от боли. Для него это был лишь аккомпанемент, под который он методично осматривал моё туловище. Лучше бы я не видел, как он проводит осмотры. Кот поднял свою голову. К нему спустилась одна из паучьих лап, что ранее распласталась тенью на моём потолке. Кот сожрал часть этой тени, отчего та завизжала. Я провертел своими глазёнками и нигде не смог найти Славу. Налакомившись, кот отрастил себе шею таких исполинских масштабов, что упирался башкой в потолок. И кинулся своей шеей ко мне. Он начал с ног, проникнув под одеяло и щекоча мне пятки. Затем своей мордой пополз под футболку. Поднял вновь свою левую лапу. И… лучше бы я так жадно не открывал своего рта…       От гастроскопии это ничем не отличается — так же чувствуешь его в своём желудке и хочешь прикусить смердящий шланг, а лапы паучьи не позволяют. Кот щекочет, падла, и пугает до усрачки, когда щекотку начинаешь внезапно чувствовать в печени, селезёнках и в сердце одновременно. Тварь нарушала все законы анатомии, и человеческой тоже, на что ей явно было наплевать. Когда эта блевотная процедура закончилась и когда он вновь присобачил морду туда, где и должны быть все нормальные морды котов, остановив тем самым мои позывы, он сказал: — Мы все в отрыве от почвы слепы, а на ней будто тощий стебель! Но ты! Ты, видно, потолще будешь, ка бы не был ты слепцом! Что ж, поздравляю! Ничего кроме воспаления в некоторых органах я не нашёл. Поразительно, — говорил он. — Впервые вижу, чтоб зараза не распространилась! Я тебя даже могу простить за содействие этому типу и разрешить задать мне свои насущные вопросы! — он мирно подогнул лапу, — Я весь внимание! Только учти! — после ты должен будешь сотрудничать.       Что это такое? Что он говорил? И что он вообще такое?! Я не знал с чего начать и какое «сотрудничество» за слова меня ждало… Я боялся… Я ссыкло… Ну, конечно, я боялся. За каждое слово трясся. А как тут иначе?.. — Прости, — сотряс кот тишину, — видно, я сильно тебя запутал… и запугал. Я и так могу ответить. Без твоего участия и согласия, ха-ха! Итак, вынужден признаться — мы уже контактировали с тобой. Только контакт был безуспешен. Удивлены мы твоей пугливостью. Что ж, придётся исправить эту неизвестную оплошность. Мы себя называем — гаспи. И на этом познакомились, надеюсь бегать больше ты не будешь. Поражены мы, конечно, вами. Способности перевоплощения, конечно, крайне примитивны… но да не об этом, конечно же. Мы здесь ищем кое-кого! Одну злосчастную, зловонную тварь, которой даже мороз не мешает распространять свою мочевину, гной и запах горелого мяса! Ты с ним уже имел дело — спас его от погибели, согрев в одном из ваших жилищ, чем крайне нам насолил. И чем себя объявил в розыск! Очевидно, ты не понимал, что творил. Что ж, мы проведём совещание. Думаю, многие скажут, что незнание закона не освобождает от понесения наказания. — Я даже ничего не знал о вас! — О! Заговорил! Тем не менее… — И я ничего не знаю о вашем чудище! — О какой ты болтливый! Заткнись скорее и не говори поперёк меня! — он вновь опустил свою лапу, — Так для тебя будет лучше. Тем не менее… Что я говорил? Вот не надо было тебе врать! Вот не надо было! Забыл теперь всё!..       Кот опустил свою голову. Какое-то время смотрел внутрь себя, что-то вспоминая. Глянул в окно и воскликнул: — Ой-ой! Мне пора идти! И не чуди! Не беги! На тебе теперь метка!       После этих слов он провёл своей бархатистой лапой по моим векам.       Я открыл глаза в тот же миг. Я смог зашевелится. Огляделся. Всё было как прежде до этого контакта. Слава лежал на соседней кровати. Членистоногой тьмы не было. Но кот! Его обыденную морду я увидел за окном. Обыденной она была благодаря второму веку и появившимся вертикальным зрачкам, что отблёскивали во свете фонаря. Он смотрел на меня, усевшись на водоотливе. Над ним, на окне, была нацарапана одна надпись: ЖДИ БУРМА. БОЙСЯ ЕГО ЗАРАЗЫ.       Удостоверившись, что я прочёл послание, кот спрыгнул вниз. Дела!..       Я пошёл на кухню — налить себе кофе. Время — 5:44. Теперь я ждал, когда можно будет пнуть парней на пары. Ведь мне ничего не оставалось делать.       После ЭТОГО… я больше спать не буду.