ASPID

Патроны тратятся по мере того, как они пытаются выехать из города. Невообразимое количество ночных, которые как обезумевшие кидаются на машину, издающую так много звука. Будят дневных, и мертвецов становится еще больше. Набрасываются на окна, особенно на лобовое стекло, так как там видны люди, клацают пастями в попытках поймать жертву, оставляют жуткие разводы и царапины. Чан давит на газ, так как боится, что зараженные могут продырявить колесо. И даже если запасное у них имеется, они просто не смогут покинуть салон, не отдавшись на растерзание. Было отдано указание стрелять только по крайней необходимости, так как они все еще в относительной безопасности с закрытыми дверьми и на скорости пятьдесят миль в час. И как бы Чан не пытался, быстрее ехать просто не удается из-за неровной дороги, мусора и мертвецов, что пытаются накинуться прямо на лобовое стекло. От них отбивается Минхо, высунувшись наполовину из окна. Скидывает их с машины своей битой, пару раз чуть не срывается из автомобиля, но удерживается. — Все, блять, сядь обратно, — тянет его Чан за плечо, когда на капоте не остается зараженных. Слышится еще один чей-то выстрел, и они продолжают ехать вперед. — Нужно ехать по Т-3. Там река, — смотрит Минхо на карту. — До нее несколько населенных пунктов, но не думаю, что там будет население более двухсот человек. — Думаешь деревни? — Надеюсь. Нас возили по К-21, и я помню, что помимо деревень там были еще и поселки. Если заражение распространилось, по пути на К-21 может возникнуть проблема. Решение принято. Чан выезжает из города, и все неосознанно выдыхают, надеясь, что это конец. Что мертвецы остались только в Кенджу и Пхохане, а дорога к Йончхону и Тэгу расчищена. Что вот-вот и их встретят военные. В полной тишине доезжают до первой деревни. Оружие наготове, каждый смотрит в окна, пытаясь заметить движение. Кристофер чуть сбрасывает скорость, так же оглядываясь, и едет вперед, не намереваясь тут останавливаться. — Они… мертвы? — вдруг раздается голос Хенджина, и все поворачиваются направо, частично отклеивая скотч от окон. Обочина дороги устелена трупами зараженных. Лица такие же темные, одежда рваная и в крови, черные вены на оголенных участках кожи и отсутствие каких-либо признаков активности. — Не спят? — Не похоже. — Я думал… Они не могут умереть… — Какова вероятность, что это связано с отсутствием пищи? — предполагает Минхо. — Вокруг лес. Тоже мертвы? Или все же плоть животных слишком хреновое топливо для них? — продолжает рассуждать Сынмин, а после Чан уезжает окончательно. Делают остановку в каком-то лесу, чтобы сменить водителя и справить нужду. Чонин предлагает Чану и Минхо перекусить, так как за утро и прошедшее время дороги они ничего не ели, в отличие от остальных. Минимальное количество еды все-таки отправляется в желудок, а после на водительское место садится Минхо. Отсутствие каких-либо проблем на протяжении остальных трех часов заставляет выдохнуть, но в то же время и задуматься, почему так тихо. Если каждая деревня, которую они проезжают, полна умершими зараженными, какова вероятность, что в Йончхоне все же ситуация тоже вышла из-под контроля? Что если они едут на убой, в точно такой же город, как и их Кенджу? И если ситуация в Йончхоне плачевная, смогут ли они добраться до Тэгу? Тэгу — город покрупнее, но это может сыграть в обратную сторону. Вероятно, оттуда смогли улететь люди из-за наличия аэропорта, и, скорее всего, эвакуация и зачистка города уже была, но в то же время… Что если правительство решило оставить города побережья и спрятались на берегах желтого моря, в Сеуле в том числе? Какова тогда вероятность, что они вообще доедут?

***

Йончхон оказывается заражен. Им еще не встретились на пути мертвецы, но такая пустота слишком знакома. Мусор на дорогах, разнесенный ветром, выбитые стекла и двери, разросшаяся трава и газон, сгнившие листья, которые никто не убирал. А если открыть окна — каждый уверен, в нос ударит уже привычный смрад. Зараженные, насколько известно Джисону, не ходячие мертвецы, хоть они их так и называют. У них бьется сердце, пусть и медленнее, чем у здоровых людей. Но мышца гоняет вирус по организму, и, в теории, трупного запаха от них не исходит, а разложение не начинается. Но нет ни единого зараженного без ран и оторванных конечностей. Заражение уже давно активно идет, раны, вероятно, заполнены микроорганизмами, если не чем-то покрупнее. Сепсис определенно присутствует, и, непонятно, как они «живы». Но понятного для мозга в их мире в принципе осталось совсем немного. Вакцина создавалась на основе яда змей, и только отец Джисона знает, что добавлялось еще и в каких пропорциях. — Я не знаю. Нам надо поспать, тем более, уже светло, — сдается Минхо, около получаса нарезая круги по городу. — На окраине мотель. Один этаж, всего лишь. Думаю, если закрыться в какой-нибудь кладовке без окон, должно быть относительно безопасно, — после минуты тишины комментирует Сынмин, изначально начавший оценивать места потенциальной остановки. — Давай туда, — соглашается Чан, и Минхо, свернув налево, едет туда. Он не комментирует, но чувствует, как смерть дышит им в спину. Где все зараженные? Они так и не встретили ни одного мертвеца, хотя те, по его опыту, должны были уже проснуться. Он пытается отогнать это идиотское предчувствие, предпочитая рациональные мысли, но постоянно оглядывается. То в стороны, то кинет взгляд на боковое зеркало, снова увидев пустой город. Нервно сглатывает и решает отпустить. Он не будет терять бдительности, скорее наоборот, выведет ее на двести процентов, но более сделать сейчас не может. Покинув машину, предварительно осмотрев здание со всех возможных сторон, они все ввосьмером подходят к главным дверям. Чан с Минхо идут первые, выставив вперед пистолеты, а остальные сзади, так же держа наготове оружие. Минхо толкает дверь, которая, ожидаемо, издает звук, и все замирают, прислушиваясь. Чан ему кивает, и Минхо окончательно открывает дверь, попадая в небольшой холл. Все поверхности покрыты толстым слоем пыли, из-за которого становится сложно дышать, но в мотеле стоит гробовая тишина. Даже ничего не разрушено, словно тут вовсе не было ни людей, ни мертвецов. — Налево, — командует Чан, указав пальцем на Феликса, Джисона, Сынмина и Минхо. Остальным говорит следовать за собой в другую сторону. Поочередно распахивается каждая дверь, и в короткий срок все двадцать номеров оказываются проверенными. Пусто. — Комната персонала, — указывает Чан на дверь позади стойки регистрации. — Там нет окон, поэтому давайте туда. Возьмите одеяла и подушки по минимуму из номеров, да давайте спать. Лучше быстрее уехать отсюда, — лидер, кажется, разделяет предчувствие Минхо. С самого выезда с Кенджу их путь пролежит относительно спокойно. И это не может не напрягать. «Затишье перед бурей» — лишь крутится в голове. Это самое спокойствие продуцирует тревогу и напряжение, которое слишком тяжело ложится на плечи. Что-то шепчет на ухо, что не может быть все так хорошо. Невозможно, чтобы они доехали без проблем до ближайшего зачищенного города. Чонин с Сынмином по максимуму выносят все из комнаты, чтобы им всем суметь расположиться на полу, пока парни одновременно заносят скрученные одеяла и подушки. — Не опасно уходить одному? — Джисон находит Минхо в самой дальней комнате у окна. Меж его пальцев зажата сигарета, пока тот безостановочно вглядывается в пустоту города, выпуская дым в щель. Старший кидает на него взгляд, а после хлопает пару раз по кобуре с пистолетом. — У меня к тебе тот же вопрос. Сколько комнат ты прошел, прежде чем меня найти? — один уголок губ скользил вверх. — Я видел, как ты заходил сюда, — хмыкает Хан и безмолвно просит затянуться дымом, потянувшись губами к руке. Минхо усмехается, но позволяет Джисону обхватить кончик, чтобы после так же выпустить в щель приоткрытого окна. — Ты в порядке? Тебя что-то волнует, не так ли? — задает вопрос Джисон, подняв себя руками на подоконник, на который после садится. Минхо неосознанно укладывает ладонь на ткань плотных штанов, цепляя пальцем торчащую нитку. Задумывается, стоит ли делиться своими беспочвенными переживаниями и наводить панику на пустом месте. — Не отходи от меня, ладно? — брови Хана в непонимании взлетают вверх. — Что-то случилось? — Нет, но… Постарайся всегда быть рядом со мной, — натянуто улыбается он, после отводя взгляд. — Мне не нравится твой тон, Минхо, — не грубо, но все же прикладывая силу, касается Хан чужого подбородка. Мужчина за что-то очень переживает и словно не пытается скрыть этого, либо же просто не получается. Его лицо все такое же как и всегда, ничего не выражающее, но взгляд слишком напряжен. — Ты же помнишь про наше обещание? — Пообещай мне не сдаваться, — тихо просит Минхо. — Что бы не произошло, ты не сдашься, ты будешь дальше пытаться выжить. Он смотрит на него и действительно просит обещания, которое, если Хан даст, не сможет нарушить. И почему-то язык не хочет поворачиваться. Он настолько в себе не уверен, не уверен в своей менталке, которая в любой момент может дать сбой. Ему страшно вспоминать собственные мысли, когда они почти потеряли Чонина, так о каком обещании тут может идти речь? — Ох, Джисон-и, — разрывает руки Минхо и, положив их на чужую талию и спину, притягивает парня к себе. — Я не знаю, что будет завтра, но хочу быть уверен, что ты будешь жить. Хан сжимает в ладонях черную кофту на чужой спине и прижимается чуть ближе, пряча лицо в изгибе шеи. — Обещаю, — шепотом произносит он, слегка кивая головой. — Ты тоже, — отводит он голову, заглядывая в чужие глаза. — Пообещай, что ты тоже не сдашься. — Обещаю, — улыбается Минхо, и после недолгой тишины его взгляд падает чуть ниже, на немного покусанные губы Джисона, который сейчас так близко. Он хотел его поцеловать на крыше, и почти сделал это, но с того момента прошло достаточно времени, так что ожидаемый мандраж вернулся. Ему почти тридцать лет, но он чувствует сильное волнение только от мысли поцелуя с этим парнем. Но стоит Хану, который сразу заметил на себе многозначительный взгляд, слегка облизнуть губы, Минхо в мгновение сокращает расстояние и легко касается чужих губ. Воспоминание проносится быстрее, чем Минхо смог бы это проконтролировать. — Помню, — практически одними губами произносит он. — Мы справимся, не так ли? — улыбается Джисон, но ответа не получает. Вместо этого целует парня, сделав пару шагов поближе. Кто знает, что случится завтра, или даже сейчас, пока они будут спать, поэтому Минхо намерен навсегда запомнить вкус его губ. — Пойдем спать, — отстранившись, Ли берет чужую ладонь в свою руку, и они возвращаются к парням, что уже укладываются как можно удобнее. Каждый оставляет возле себя пистолет, и, на всякий случай, они подпирают дверь.

***

Пробуждение оказывается не из приятных. Разом всех будит мужской крик, просящий о помощи, грохот и слишком знакомое рычание. — Человек? — почти шепчет Хенджин, находящийся ближе всех к двери. Парни замирают на мгновение. — Там мертвецы, — озвучивает Чан мысли всех парней. — Его надо спасти? — совсем неуверенно произносит Чонин, покрепче перехватывая пистолет в руке. — Стреляем сразу же, — дает указание Чан, снимает пистолет с предохранителя и открывает дверь, тут же целясь в головы мертвецов. Того самого мужчины, который сюда забежал, по-видимому увидев машину, уже не оказывается в поле зрения. Зато весь холл кишит мертвецами, что тут же устремили свои вечно голодные и озверевшие взгляды на вышедшего Чана и остальных за ним парней. По одному они падают окончательной смертью, но из-за их скорости, хаотичных движений и препятствий в виде мебели, попадать получается не всегда. Зараженные меняют положение тела, прыгают, залезают друг на друга, словно сорвавшиеся с цепи, и из-за этого прицелиться оказывается очень сложно. Они расчищают холл, потратив уйму патронов, закрывают входную дверь, и продвигаются в разные стороны по коридорам. Мертвецы, услышав выстрелы, вылетают из номеров, протягивая деформированные ногти к парням, теряют конечности, но продолжают пытаться укусить хотя бы часть. Пистолеты перезаряжаются с сумасшедшей скоростью, пока они продолжают серию выстрелов по головам. Коридоры окрашиваются черной жидкостью с бордовыми просветами, на стенах оказываются царапины от когтей, так как мертвецы отталкиваются от них, явно выигрывая в узком пространстве, а руки, держащие оружие, дрожат. Они буквально только что проснулись, проспав, наверное, часа четыре, и тут же начали стрелять. Вновь начали бороться за свою жизнь, наплевав на эмоции и страх. А он непременно есть. Звуки выстрелов глушат, но даже так слышно бесконечное рычание и постоянные удары зубов мертвецов друг о друга. А потом наступает тишина. — Хенджин! — раздается нечеловеческий крик Феликса, который тут же бросается к длинноволосому парню, который, сморщившись в лице, оседает на пол из-за очевидной боли. Все мигом оборачиваются и не видят никаких повреждений у парня, но то, как он сжимает зубы, пытаясь, кажется, сдержать крик от боли, говорит совсем о другом. — Нет-нет-нет-нет, прошу, нет, — Феликс, отбросив пистолет, падает на колени рядом, обдумывая, как он может помочь. Как он может спасти Хенджина от заражения. Мертвец, буквально за пару минут до конца, вцепился в его голень, разорвав ткани и пустив яд из своих зубов. Хван тогда и звука не издал, тут же застрелив зараженного и понимая, что теперь ему нужно успеть по максимуму помочь парням, чтобы обезопасить их. А сейчас, кажется, пришло время прощаться. — Блять, Хенджин, — первым видит укус Джисон, падая рядом с Феликсом. Руки тут же начинают дрожать, а дыхание сбивается. — Я помогу, я помогу тебе. Мне только, только нужен жгут… жгут и… вода, да, вода. Я сделаю так же, как и с Чонином, все будет хорошо. Хенджин, все будет хорошо, клянусь, сейчас, сейчас я… — словно не в себе тараторит Хан, отрывая от чужой ткани полосу ткани. — Джисон, — собственное имя словно заставляет оглохнуть, когда слышится холодный голос Минхо. Без единой эмоции, словно все чувства разом высосали из мужчины. Но не успевает он договорить, как его перебивает Хенджин. — Джисон-и… — касается он его руки. — Вам нельзя тратить питьевую воду. И… — оттягивает он ткань от своего тела, обнажая грудь. — Уже все, Джисон-и, — в глазах Хенджина влага. Но он улыбается другу, после переводя взгляд на рыдающего Феликса, который действительно задыхается от истерики. Не пытается помочь, кажется, смирившись, но одновременно и не желает принимать жестокую реальность. — Прости меня, — слышится сверху голос Чана. На нем нет лица. Лидер практически падает на колени, те ударяются о пол с глухим звуком, но мужчина не осмеливается даже коснуться Хенджина. Сейчас он словно окончательно разочаровался в себе и в своих способностях. Опять не смог уберечь. Снова подвел близких, не спас, хотя обещал им светлое будущее. Обещал, что они выживут все вместе, все справятся, а сейчас на его глазах вирус течет в венах Хвана. И он с минуты на минуту превратится в чудовище. — Ты отличный лидер, Крис, — чуть ли не шепча, произносит Хван, — и в этом нет твоей вины. Я… я был слишком не осторожен. Простите, ребят, — поднимает он глаза на остальных, стоящих чуть дальше. Они молчат, но в глазах слезы. У всех. Видно, как Сынмин хочет отвернуться, но вместо этого лишь зажимает ладонями рот, с силой сжимая лицо. Крик рвется наружу, но Ким всеми силами сдерживает его в себе. Не хочет тратить последние минуты с Хенджином на собственную истерику, хочет запомнить улыбку этого слегка придурошного оптимиста, у которого с рождения встроен прицел. Чанбин вспоминает, как неоднократно Хван спасал их, как постоянно страховал, уберегая от цепких лап смерти из-за чужой неосторожности. Как разбавлял обстановку в их небольшом коллективе, как заполнял тишину иногда совсем бесполезными разговорами, но именно благодаря его болтовне создавалось впечатление, что они живут. — Нет, нет, прошу, дай мне тебя спасти! — не успокаивается Джисон, уже оголяя ногу Хенджина. Чонин чувствует вину, что не может сейчас ему никак помочь. Даже при большом желании, он не сможет без вакцины ничего сделать. Больно видеть, как бледнеет кожа, как синяки, не характерные ему, проявляются под мокрыми от слез глазами, как с каждой секундой в нем тухнет огонек. Парень опускается на колени, цепляясь за штанину стоящего рядом Чанбина, и не может увести взгляд. Не может так просто распрощаться, так быстро и так болезненно. — Джисон, лучше убей меня. Я не хочу превращаться в эту тварь, — просит Хван, не замечая ручейков слез на собственных щеках. — Нет, Хенджин! — кричит Феликс, который, наверное, был к нему ближе всего, и падает лицом в чужую грудь, тут же промакивая ее солью. Тело трясется, а всхлипы не прекращаются. Вместе с Хенджином умирает и частичка души. — Нет! Нет, прошу, Джинни, — плачет Джисон, видя, как тот уже сам тянется к брошенному пистолету. — Минхо, — глаза, полные боли, поднимаются наверх. А мужчина, в отличие ото всех остальных, не плачет. Его глаза сухие, но, кажется, вместе с Хенджином и в нем уже умерло что-то. Разбилось вдребезги и разлетелось на осколки без возможности склеить. Даже если рана и затянется когда-то, останется рубец на все сердце. И от него будет уже не избавиться. Он не может даже посмотреть на своего друга, не может принять, что сейчас его потеряет. — Минхо, помоги мне, — и все знают, что заключается в этой фразе. Сердце пропускает удар, а слух оглушает резкая тишина собственного осознания. — Нет! — пытается закрыть его Джисон. Не может позволить убить его. Не может оставить все как есть, даже не попытавшись помочь. — Пожалуйста, времени совсем немного, — слыша крики друзей, Хенджин плачет еще сильнее, не в состоянии вынести их боль. Собственная смерть уже не кажется чем-то страшным, скорее, давно уже ожидаемым, но ощущать всей своей душой боль тех, кто находится сейчас рядом с ним — невыносимо. Он даже не чувствует жгучую боль в ноге, не чувствует пульсацию в висках, не понимает, как охолодели его конечности за эти жалкие несколько минут. — Джисон. Феликс, — первым отмирает Чан. Голос совсем потерял окраску. Мужчина поднимается с колен, одними лишь губами просит прощения вновь и пытается оторвать парней от Хенджина, хочет увести, оставив все Минхо. Он бежит. Бежит, потому что понимает, что не сможет снова собственноручно убить близкого ему человека. Не сможет нажать на курок, пока все еще человеческий взгляд смотрит в его глаза. Взгляд члена его новой семьи. И вновь неполной. — Спасибо. Спасибо вам всем, ребят. И, пожалуйста, выживите, хорошо? — с неизмеримой болью в голосе улыбается он парням, перебарывая дичайшую слабость в теле, и машет рукой. Встречается с каждым взглядом, безмолвно прощаясь, а потом видит лишь спины, постепенно выходящие на улицу. — Я не смогу, — голос Минхо дрожит. Он уже держит пистолет в руке и видит, как черные сплетения начинают проявляться на чужой шее. — Ты же меня тогда спас, да? — улыбается ему Хенджин. — Я благодарен тебе. Спаси меня и во второй раз, хорошо? И тут Минхо уже плачет. Он вспоминает, как однажды на вылазке, когда мертвецов еще было слишком много, а магазины и дома были полны вещей, заметил отбивающегося от зараженных парня. Минхо, кажется, не думая, бросился ему на помощь. Первый сдружился с ним, вечно ворчал на него из-за слишком позитивных взглядов на все происходящее и постоянно давал подзатыльники, когда Хенджин переходил грань в своих шутках. Они и по сей день продолжали подкалывать друг друга, но слишком сильно дорожили друг другом. Настолько, что все воспоминания, связанные с ним, за секунду проносятся перед глазами Минхо, и он даже жмурится. Надеется, что это нереально и все это лишь просто поганый сон. Но, открыв глаза, видит бледного парня, все еще выдавливающего из себя улыбку. Ему больно. Ему очень больно, страшно, но он старается улыбаться. Как и всегда старается оставаться позитивным, не показывая всего, что внутри. — Время, Минхо. — Прости меня, прошу, прости, — Ли всеми силами сдерживает слезы, но не может. Ему сейчас надо спустить курок и навсегда потушить этот яркий огонек чужих глаз, закрыть их навеки, а после спать с этими воспоминаниями. Только тут он понимает, что на самом деле трус, если дело касается близких ему людей. Понимает, когда рука дрожит, а сам он снова жмурится, но все же старается до последнего оставаться с Хенджином. Хочет показать, как он ценен и важен ему, и как ему жаль, что такое смогло случиться. Что не заметил, не защитил, не смог спасти. — Береги их, — шепчет Хван и прикрывает глаза. Джисон, сидящий внутри автобуса, срывается на крик, когда гробовую тишину разрезает выстрел. Феликс бросается к нему, пряча в чужом плече и свои слезы, а Чонин взвизгивает, скрывая лицо руками. Когда пассажирская дверь хлопает и рядом с Чаном садится Минхо, никто ничего не говорит. Не издает ни звука, никак не комментирует и даже не хочет представлять, что испытал Ли, спустив курок минуту назад. Но Хан, все-таки отстранившись от груди Феликса, переводит мутный от слез взгляд вперед. Спина Минхо трясется от всхлипов, когда на плечо опускается рука лидера. Минхо никогда не распространялся об их с Хенджином отношениях, но Джисон уверен — они были теплыми. Теплыми и любящими как у братьев, и ему страшно даже предположить, что сейчас внутри у Минхо. Потому что сам сходит с ума. Не может принять, не может избавиться от мыслей, что он обязан своей жизнью именно Хенджину. Именно он не проигнорировал отчаянный крик Хана тогда давно, бросился на помощь и спас. А Джисон не смог отплатить. Даже имея ебаный иммунитет, не смог ничего сделать, позволив Минхо пустить пулю. Не спас того, кто стал ему лучшим другом. Семьей. Того, с кем больше всего делился переживаниями и своими чувствами, того, с кем провел не одну ночь на крыше за разговорами. Того, кто продолжал верить ему и быть на его стороне даже когда к Джисону возвращалась память. Хенджин своим позитивом заряжал Хана, помогал ему держаться на плаву, отвлекал разговорами, позволял выговориться и единственный интересовался его отношениями с Минхо. И сейчас его нет. Отсутствие Хенджина ощущается даже с закрытыми глазами. Они все так же не произнесли ни слова, но смерть друга давит на плечи. Продолжает наседать все больше, напоминая, что их теперь семь. Что Хенджина больше нет. Он мертв. Закрыл глаза навечно и никогда их больше не откроет. Не пошутит, не улыбнется ослепительной улыбкой и не засмеется сам же заразительным высоким смехом. Не назовет Чанбина тупым качком, когда тот вновь промажет по мишени. Не будет слезно упрашивать Феликса подежурить вместо него, не застанет целующихся Минхо и Джисона и не возмутится после этого так громко, как только может. Его голос забудется, а черты лица начнут стираться. Через несколько лет тяжело будет вспомнить его родинку под глазом, его пухлые губы и длинные волосы, которые тот вовсю отказывался обрезать, прекрасно понимая, что без них будет удобнее. Но в памяти навсегда останется его личность. Этот искренний человек со своими минусами, с доброй душой и любовью к крафтовому пиву и всем видам стрельбы. — Надо ехать, — спустя, наверное, десять минут тишину разрезает хриплый голос Чана. Он не поворачивается к парням, прекрасно осознавая, что увидит в их глазах, и беззвучно кладет руки на руль. Он не представляет, как смириться с мыслью, что их семь. — Давай на восток, — приходит в себя Минхо, убирая с глаз руку. — Там река. Деревни, конечно, но все же река. Возможно удастся что-то забрать из домов. Чан кивает и только хочет завести машину, как на его запястье приземляется рука друга. — Ты не виноват, — почти беззвучно шепчет Минхо. Понимает, что не окажет поддержки, так как сам на грани, но не может не сделать совсем ничего. Но видит в глазах лидера совсем обратное. Физически ощущает, как того поглощает вина, и как мужчина отдается этому чувству, принимая его. Искренне верит в это и, Минхо уверен, никогда уже переубежден не будет. Чан отворачивается и все же заводит машину, чей двигатель тут же начинает шуметь.