DE JURE

      Venenum in corde manet, etiamsi

labia ignoscant…

— (с лат.) Яд остаётся в сердце,

даже если губы простили…

      После того как за Джиханом закрылась дверь, Орхан еще долго оставался в кабинете. Нет, он не ждал ее, он поник, сидя молча, почти неподвижно. Локти на подлокотниках, пальцы сцеплены, взгляд упирался в пол, будто там был ответ, как вытащить себя из этой трясины. Он пытался привести мысли в порядок, вернуть холодную трезвость, но сердце глухо стучало, выталкивая наружу то, что он так отчаянно пытался подавить. Безумие жгло изнутри — не просто желание, а яростная, унизительная зависимость, в которую он сам себя загнал.       Он понимал: поступил подло. Унизил ее, принудил, шантажировал… Он никак за это не вымолит прощения, и никакое раскаяние не отмоет его от этой грязи. Джихан, всегда рассудительный и до тошноты правильный, ведая или нет, разбудил его совесть: Орхан, который всегда жил во вседозволенности, сейчас метался между тем, что хочет и тем, как правильно.       В голове мелькала трусливая мысль: бросить всё. Взять жену, купить два билета и уехать в Лондон, как всегда хотела Гюльгюн. Жить тихо, как и положено стареть с ней рука об руку, вычеркнув навсегда из памяти Ифакат. Жену брата… Но он понимал — не вычеркнет, не так быстро и не так легко. Эта жажда поедет с ним в любой город, в любую страну, отравляя собой каждую ночь…       Когда он вышел в коридор, шаги глухо отдавались в стенах. Орхан шёл, не глядя по сторонам, не слыша ничего вокруг. И это было не рассеянное забытьё — он намеренно уходил в свои мысли, не желая вслушиваться, вглядываться, боясь случайно уловить её голос или увидеть их вдвоем...       Он вошел в свою комнату, мягко освещенную тусклым светом ламп. Из-за двери ванной доносилось легкое журчание воды, обозначая за ней присутствие Гюльгюн. На комоде рядом лежала его пижама, и он машинально переоделся, готовый занять себя чем угодно, лишь бы не думать. Не задерживаясь, Орхан прошел дальше и сел на постели, через некоторое время обнаружив себя в той же позе, что и в кабинете. Раздраженно он поменял положение, закинув ноги на постель и оперевшись спиной об изголовье кровати, подтянул к себе пепельницу и закурил. Дым, что наполнял его легкие, на некоторое время заглушил все мысли, не позволяя чувствовать ничего, кроме собственной терпкости. Вдруг наступила тишина, в которой слышно, как падает пепел с сигареты, что была выкурена почти до фильтра. Он слышит как Гюльгюн выходит из ванной и лениво бросает окурок в пепельницу, поднимая глаза в сторону раздающихся шагов. На ней короткий шёлковый халат. Кожа влажная, волосы собраны в низкий хвост. Она подходит к кровати и скользит в постель, прикасаясь к его плечу.       — Ты сегодня молчаливый, — Говорит она, вытягиваясь вдоль него. — Снова работа?       Орхан не отвечает сразу. Он отодвигает пепельницу на противоположный край тумбы и поворачивает голову, чтобы посмотреть на неё.       Но видит не её, и невольно жмурится...       Он видит Ифакат. В той кружевной сорочке, в которой она встречала его в дверях собственной спальни.       С волосами, пахнущими весной.       С глазами, в которых — желание и любовь…       — Орхан? — Гюльгюн касается его груди. — Ты здесь?       — Да, — Говорит он глухо. — Задумался. Прости. — Погладил ее по щеке и поцеловал в лоб. Но ее не устраивает этот целомудренный жест и она целует его. Старательно. Мягко. Как женщина, которая хочет быть нужной.       Он отвечает на поцелуй. Но губы, которых он жаждет — не её.       Он сжимает плечи. Но ищет не эту кожу.       Орхан двигается в ней — резко. Будто хочет забыться, утонуть.       Но имя, что горит на языке — Ифакат.       Это её бедра он помнит.       Это её дыхание слышит.       Это её он хочет — до безумия, до злости, до предательства самого себя.       Гюльгюн стонет, выгибается, раз за разом повторяя:       — Орхан… — Но он не слышит. Он в другом теле. В другой женщине. В другой жизни, которую не может вернуть, но и не может отпустить. Он кончает молча. Сжав зубы. И на миг — закрывает глаза.       В темноте ему мерещится ее улыбка.       Так же молча он переворачивается на спину и сглатывает имя, что несколько раз едва не произнес вслух.       — Ты думаешь о ней? — Вдруг спрашивает Гюльгюн, застигая его врасплох.       — Ты о чём? — Он поворачивает голову, не выражая никаких эмоций.       — Не прикидывайся. Я же вижу. Даже сейчас ты думаешь о ней! — Повышает она голос, едва сдерживая слезы.       — Не говори ерунды. — Он встаёт. Накидывает халат, берет сигареты и направляется в сторону уборной, как за спиной слышит отчаянный голос жены:       — Что между вами снова? — спрашивает она. — Вы продолжаете это несмотря на…       Он не оборачивается и перебивает ее, не дав произнести имя брата:       — Ничего нет, Гюльгюн! — Пауза. На миг стало тихо, словно она не верила ему, но опасалась обвинять. — Но этого «ничего» хватает, чтобы я не мог дышать… — Обернулся, окинув ее коротким взглядом, и ушел, оставив наедине с этими страшными для любой женщины словами.       Уже не в силах сдерживаться, она заплакала, подтягивая одеяло и колени к груди. Услышав ее всхлипы на полпути, Орхан выругался и вернулся, проклиная себя за свое поганое нутро, что только и причиняло всем боль.       Теперь он ясно видел Гюльгюн: сломленную, верную, ту, которую он никогда не заслуживал, и никогда не любил. Она была данностью, долгом, женой, которую за него выбрали. Но разве была в том ее вина? Он присел с ее стороны и прижал к себе, заключая в объятия.       — Прости меня…