Ад пуст, все бесы в тебе

Глаза распахиваются словно сами собой, представляя взору тусклый серый потолок. Ещё секунд пять Дазай неподвижным взглядом смотрит вперёд, не встречая в голове даже ни одной мысли. Всё совсем по-необычному пусто и тихо — как вокруг, так и в его голове. Но внезапно Осаму поднимается резко с постели и в каком-то необычайном беспокойстве оглядывает комнату. Неужели он проспал в университет? Сколько он вообще спал? Разве не слышал будильник? Голова заметно тяжелеет от наплыва мыслей, пропитываясь ими насквозь и промокая до нитки, как кусок ткани под водой. Но все эти тысячи вопросов вмиг испаряются, ведь о вспоминает, что ближайшую неделю ему никуда ходить не нужно. Ещё вчера он договорился с Огаем о своём недельном «отдыхе», так что ближайшее время об этом беспокоиться совсем не стоит. И как он мог забыть про это? Дазай кладёт ладонь на грудь и медленно выдыхает, прикрывая глаза и открывая их затем снова. Поворачивает голову и смотрит расслабленно в окно неподвижным взглядом, пока его вдруг не посещает одна мысль… Он… проснулся на этот раз не от кошмара? Осаму резко поворачивает голову в сторону часов едва не до хруста в шее, пододвигаясь на постели ближе к тумбе и с вниманием и даже удивлением вглядываясь в числа, высвечивающиеся на экране. Шесть утра. Он даже берёт в руки часы и проверяет, не сломались ли они, сверяет время с телефоном — и правда, шесть утра. От кошмара он должен был бы проснуться ещё часа три назад. Значит… ему кошмар даже не снился? С этим осознанием Дазай даже улыбается. Быть может, тому причиной его вчерашняя консультация с Мори? Может, кошмары как раз, как и предполагал Огай, появлялись из-за невысказанных мыслей, чувств и эмоций, которые он накапливал в себе долгое время и которые он вчера открыл перед психологом? Да, далеко не всё и не все, но, похоже, уже так в его голове тревоги и прочей прогнившей тяжести стало меньше, отчего и с кошмаром в эту ночь он не столкнулся. Осаму ставит часы обратно на тумбу и ещё некоторое время смотрит на них, едва осознавая реальность. Всё же он знал, что к психологу сходить стоило, и даже рад, что не сдался и не ушёл тогда. С облегчением и полными радостью мыслями Дазай откидывает одеяло и встаёт с кровати. Это утро уже однозначно предвещает хороший день и, он уверен и надеется, не только сегодняшний. Хотя Осаму поспал сегодня не так много, как хотелось бы во время некоего отпуска, сейчас он уже вряд ли снова уснёт. Шатен заходит на кухню и ставит чайник греться, отодвигая на окне занавеску и любуясь через стекло этим ранним утром. На улицах совсем ещё тихо и безлюдно, что неудивительно в такое время. Небо, мутно-серое с ещё уходящей постепенно ночи, растворяется в золотых оттенках восхода и скрывается за едва румяной по краям ватой неспешно плывущих облаков. Даже утренний воздух кажется таким лёгким, освежающим и свободным, каким не казался никогда; наполняет голову полной смиренностью и спокойствием, проносится по всему телу едва заметной невидимкой и растворяется быстро-быстро где-то в лёгких, не оставляя после себя таких привычных тяжёлых осадков. Губы сами растягиваются от этого в лёгкой улыбке, а в голове не проносится ни одного сомнения или мысли о том, что всё это кажется каким-то странным и по-необычному хорошим, даже приятным. Хотя отдалённо в сознании, из самого тёмного в этот момент угла ярко освещённой комнаты, необыкновенно медленно пробирается и растёт комочек сомнений, страхов и тысячи вопросов. Дазай отходит от окна и присаживается за стол, ожидая, пока закипит вода в чайнике. От не совсем долгого сна глаза всё же немного закрываются, и ободрить себя хотя бы одной кружкой кофе Осаму совсем не считает плохой идеей. Едва слышно поочерёдно стучит пальцами по поверхности стола, проходя взглядом по комнате. И натыкается на противоположный край стола, замечая на нём открытую упаковку от успокоительных. Лёгкость и спокойствие сразу же затупляются вышедшими на поверхность воспоминаниями. На несколько мгновений в голове наступает полнейшая тишина — слышится лишь гул, нарастающий постепенно вместе со страхом по мере продвижения ужаса проплывающих в мыслях моментов. Свежесть воздуха в комнате больше не кажется такой же облегчающей свободой — лишь леденящим изнутри холодом, и Дазай хватает упаковку со стола, вставая с места и быстро кидая её в первый открытый им ящик. Захлопывает с негромким хлопком и садится обратно, пустым и всё ещё полным некоторого ужаса взглядом неподвижно смотря на уже закипевший чайник. Такое прелестное утро испортить внезапными воспоминаниями… Шатен закрывает глаза и медленно выдыхает, стараясь подумать о чём-нибудь хорошем и вернуть едва сумевшее наладиться с утра настроение. Открывает глаза и, с пару секунд посмотрев на улицу через волнующуюся от лёгкого ветра занавеску, подходит к кухонному столу и заваривает себе кофе, мысленно напевая строки первой пришедшей в голову песни, пусть слов он почти не помнит. В раздумьях этот некий завтрак проходит неимоверно быстро. Через приоткрытое окно в комнату просачивается утренний свежий ветер, проносясь вокруг, цепляясь за самые кончики волос и вылетая обратно на улицу, и в голове так же легко проносится мысль о том, чтобы выйти на прогулку и освежиться. Не просто же просиживать целую неделю дома, когда есть такой шанс хорошо отдохнуть. Небо уже заметно светлеет, а лучи утреннего солнца, едва выглядывающего теперь из-за горизонта, отражаются ярким золотом в стёклах окон и отзеркаливаются сверкающими бликами в радужках глаз. Воздух всё ещё по-утреннему свеж, не успевший прогреться от только взошедшего солнца; ветер пробирается тонким холодом под рукава свитера и приободряет окончательно вместе с выпитым ранее кофе. Редкие и негромкие песни проснувшихся птичек на костляво протянутых в стороны ветках голых деревьев заполняют голову и вытесняют ненужные мысли, оставляя их растворяться в воздухе где-то позади. Сколько Дазай себя помнит, такое невесомое и свободное ощущение у него внутри в последний раз появлялось примерно никогда. Хоть это и кажется странным и даже слегка пугающим — по правде говоря, слишком пугающим, — Осаму изо всех сил старается поскорее избавиться от этих мыслей и наслаждаться тем, что он чувствует сейчас. И это выходит, пускай нерастворимые крупицы тревоги и сомнений всё равно твёрдо оседают где-то в сознании. Дазай неспешно направляется прямо, как только выходит из подъезда. Больше таких спонтанных прогулок, думается ему, не помешало бы взять за привычку; учиться отключать в это время все свои мысли и просто наслаждаться теми несколькими минутами нахождения на свежем воздухе, чтобы отвлечься от самокопаний и всей той неразберихи, что с ним случается в последнее время. Слишком большие нагрузки в виде попыток разрешить все эти вопросы, всё ещё остающиеся, к великому сожалению, риторическими, совсем не делают ему лучше, и, как говорил Огай, отдых — самый подходящий вариант, чтобы окончательно не сойти с ума. Мысленно Дазай радуется тому, что уже получается немного расслабиться и отвлечься. Удаётся чаще переключать внимание с мыслей на что-то другое, что происходит вокруг, хотя это пока и даётся с трудом — не совсем удивительно. Всё, что доносится до слуха, — шелест сухих веток и шум редкого ветра, и Осаму пытается для начала фокусироваться на этом. Отсчитывая в мыслях уже который по счёту шаг, о чём думать пока удаётся лучше всего, среди шороха качающихся от ветра веток шатен разбирает чей-то негромкий смех. Подняв взгляд с асфальта, он оглядывается по сторонам в поисках человека, слегка удивляясь тому, что в такое раннее время кто-то тоже встаёт. Чей-то голос. Даже два. До мыслей вдруг доходит, что это может быть какая-нибудь очередная парочка, решившая поворковать на улице с утра пораньше, чтобы не попасться кому на глаза. На это Дазай лишь мысленно вздыхает и молча продолжает свой путь, пока не останавливается с осознанием того, что один из голосов кажется ему очень знакомым. Осмотревшись внимательнее, он замечает у соседнего подъезда двух людей, что, впрочем, ему стало ясно и по голосам. Те его совсем не замечают, и Дазаю удаётся подойти чуть ближе, разбирая их уже лучше. И в одном из этих людей он узнаёт Ируко. Девушка, обвив крепко руками шею рядом с ней стоящего парня, едва касается головой чужого лба и улыбается, говоря что-то и заражая тихим смехом другого. Тот стискивает её талию в объятиях и целует девушку в кончик носа, совсем негромко отвечая на, похоже, заданный ею вопрос, которого Дазаю разобрать не удаётся. Шатен уже думает тихо развернуться и уйти, пока его всё ещё не замечают, но его имя, упомянутое в разговоре этих двоих, заставляет его остановиться. Осаму подходит чуть ближе и прячется за небольшим деревом, словно какой-нибудь шпион из фильма, и пытается выловить каждое слово из диалога этих двоих. — И сколько же его не будет? — Если честно, не знаю. Вчера он написал мне и сказал, что у него температура высокая… где-то… под 39, если не ошибаюсь, — с уст девушки срывается короткий смешок, и на несколько секунд повисает тишина. — Может быть, неделю или две мы с тобой точно сможем провести спокойно. — Ну почему ты не скажешь ему, что он тебе не нравится? Так он от тебя наконец отстанет, и мы сможем уже встречаться без боязни быть увиденными. — Ну ты глупый, — девушка снова хихикает. — Ты ведь знаешь, что он в нашем университете довольно популярный, на него залипают все девочки. Рядом с ним я приобрела хоть какое-то уважение, мне завидуют все мои подруги — разве это не классно? Я хочу потом вывернуть всё как-нибудь так, словно бы он меня сам бросил, чтобы самой не опозориться и остаться популярной, как бывшая девушка этого Осаму, и потом уже мы с тобой сможем спокойно встречаться. Потерпи, я постараюсь поскорее что-нибудь придумать. Как удачно он подоспел к их разговору. Всегда интересно узнать, что на самом деле думают друзья — будь они таковыми на самом деле или нет, — пусть это не всегда будет что-то приятное. Дазай слегка выглядывает из-за дерева и пару секунд наблюдает, как те целуются и затем смеются, говоря о чём-то, чего он уже не слышит. Голова заполняется тяжёлым шумом и эхом этих отравленных слов, которые он только что слышал о себе же. Кто бы мог подумать, что и у Ируко есть на него свои планы? Это кажется даже смешным — он не думал об этом и совсем не предполагал. Приятно лишь одно: его старание казаться хорошим и смешным не напрасно. Он правда заслужил какой-то авторитет. Он мысленно уверяет себя, что девушка в этом ему почти даже и не помогла, так что её слова не должны производить на него никакого впечатления, разве что оттого, что в её голове назревают на него такие планы. Хотя сердце колотится от этих мыслей и невольного осознания смысла услышанных слов, Дазай собирается уходить. Дальше ему слушать явно нечего — всё нужное и главное он уже услышал. Осаму ступает пару шагов и слышит какой-то хруст. Чёрт. Так глупо наступить на сухой лист прямо перед ним… Он оборачивается и встречается взглядом с Ируко, смотрящей на него с удивлением и растерянностью и застывшей даже в страхе. Парень рядом с девушкой не менее ошарашенно смотрит на него неподвижным взглядом, едва приоткрыв рот на полуслове. Через мгновение до Осаму доходит, что ему самому здесь бояться и пугаться совсем нечего, и на его губах даже появляется лёгкая улыбка. Что ж, сейчас начнётся спектакль испуганных оправданий и растерянных отмазок. — Ой, Осаму, привет! А… а ты чего тут? — Ируко отпускает парня и даже отталкивает его, явно думая, что сумеет этим показать свою невинность. Её голос заметно дрожит, хотя сама она изо всех сил старается показать обратное. Какая детская наивность. — Как твоё самочувствие? Тебе уже лучше? Становится настолько смешно, что Дазай думает слегка подыграть. — Я в аптеку шёл, температура уже немного понизилась, всё почти в порядке, — он с улыбкой отмахивается и скользит взглядом к парню, отмечая про себя его до ужаса испуганный и растерянный взгляд. Даже уйти пытается. Смешно. Девушка пытается что-то сказать, но Осаму жестом просит её не говорить ни слова, чувствуя всю эту тошнотворную неестественность ситуации, пускай к этому ощущению он уже привык. — Вы только не волнуйтесь в следующий раз: я не помешаю, — он примирительно поднимает ладони, переводя взгляд на лицо девушки. — Ты могла бы мне сказать о своём парне, а не в моё отсутствие молоть обо мне гадости. Но я очень рад, что у тебя есть кого любить и кем быть любимой. Совет да любовь, — Осаму с улыбкой кивает в их сторону и, окинув взглядом до неестественности смешные в испуге лица, разворачивается. Слов в мыслях ещё много, даже очень, но он сдерживает их внутри себя и продолжает свою прогулку, оставляя парочку молча смотреть ему вслед. Быстро, кратко и весело — самое то для разрядки скучного в своём одиночестве дня. Кончики пальцев уже слегка мёрзнут от свежего воздуха и утреннего ветра, а холод пробирается под кожу тонкими иглами и пропитывает все внутренности лёгкостью и едва леденящей пустотой. Всё же этот день неизбежно испорчен. Сколько бы Осаму ни пытался утопить себя в иллюзии прекрасного настроения и приятных чувств, горькая правда всё равно выталкивала его наружу вместе с собой и тысячью накопившихся мыслей впридачу. Бывшая уверенность — точнее, лишь жалкая пародия на неё — окончательно испарилась и уступила место гниющей тоске, топящей тревоге и удушливой печали, а с ними и страху и вечным сомнениям. Сомнениям в себе, во всём и всех вокруг. Почти весь оставшийся день вплоть с утра до самого вечера Дазай проводит невесть где: он сам не помнит, куда он ходил, где был и что делал. Какую-то образовавшуюся внутри дыру он пытается заполнить чем угодно, но всё без вести пропадает в ней и совсем не помогает. Ближе к девяти вечера Осаму оказывается дома, несколько минут сидит в прихожей и в тяжёлой тишине смотрит на стену напротив. Почти физически чувствует роящиеся в голове мысли, но сам словно стоит где-то в стороне и лишь бездумно наблюдает за ними. Пару раз моргает и наконец оживает, осматривая прихожую и ничего странного и необычного, благо, на этот раз не замечая. Он совсем не знает, чем ещё можно заполнить эту внутреннюю дыру; в квартире всё кажется не таким — пустым, бесцветным и бесполезным, даже кажется, что нет совсем ничего. Взгляд скользит к прикрытой двери ванной комнаты, но Дазай сразу же отводит его в другую сторону и даёт себе пощёчину, на этот раз даже не мысленную, ведь от этого он едва смог отучить себя на вот уже… помнится, полгода или чуть больше. Нет. Он не сдастся лишь из-за какого-то мимолётного желания и не порушит всё то, что строил так долго. Он не станет опять делать себе больно, чтобы растормошить где-то на глубине снова утонувшие чувства. Осаму плотно закрывает дверь ванной, поддаваясь страху не справиться с собой, и направляется в свою комнату. В голову приходит мысль провести всё оставшееся до сна время за просмотром или прочтением чего-нибудь, что снова утянет его в другой, вымышленный мир, отложит все беспокойства и заставит почувствовать на время хоть что-то — снова лишь на время. Как жаль, что не навсегда. Шатен заходит в свою комнату и останавливается у входа, с острым вниманием осматривая всё вокруг, словно он может что-то здесь найти. Пожалуй, в этой необычности роль играют бывшие кошмары, пускай их и не было слишком много, но даже трёх хватило, чтобы ощущать в груди тянущийся липким тяжёлым комком патологический страх. В комнате пусто — совсем так же, как и под рёбрами становится, когда его встречают привычная тишина и одинокое спокойствие. Но стоит с облегчением ступить лишь пару шагов вперёд, и голова заполняется разрывающим изнутри громким гулом, словно шум потерянной радиостанции сделали в его голове на полную громкость. Осаму закрывает и жмурит глаза едва не до выступающих в их уголках жгучих слёз. В ушах стоит до боли оглушающая пустота, сменяющаяся леденящим звоном, как будто несколько мгновений назад он вынырнул из-под воды впервые за долгое время. Дазай пытается сглотнуть, но поперёк горла встаёт воздух — мешающий, мучающий и тошнотворно-неприятный, пусть и совсем неосязаемый, что делает только ещё противнее. Грудь на несколько секунд что-то стискивает до неприятной горячей боли, но отпускает совсем скоро, и Осаму наконец делает свободный вдох. Но лучше это не делает. Гулкий звон словно уходит на второй план, уступая место шумным помехам, как в совсем старом телевизоре, сменяющимся затем чем-то похожим на шёпот. Тихий, невнятный и совсем неразборчивый. В висках слышится пульсация напуганного сердца, но та скоро будто бы силой заглушается, давая возможность расслышать расплывчатые слова. Но их Осаму не слышит и лишь в спешке смотрит по сторонам. Взгляд бегает по стенам, полу, потолку и мебели — пусто. Совсем пусто. Неразборчиво-шипящие слова словно перемещаются по комнате медленно и осторожно — то отдаляясь, то приближаясь снова. Дазай едва приоткрывает губы, с которых совсем тихим слетает что-то неразборчивое даже для него самого. Словно по щелчку шум и звон исчезают из переполненной и потяжелевшей головы, и становится заметно легче. Шёпот продолжается пару мгновений и замолкает, но по нескольку слов, будто на другом и совсем неведомом Осаму языке, слышатся то с одной, то с другой стороны. Словно игра. Поймай их или сойди с ума в попытке погони. — Кто здесь? — вырывается наконец вопрос, который, как кажется, задать было бы не излишне. Прерывающийся шёпот отдаётся кратким эхом о стены, и слышится даже какой-то шорох, заставляющий внутренне ещё больше насторожиться и напрячься. В ответ едва слышится что-то, чего он не разбирает. Дазай глубоко вдыхает и медленно выдыхает, мысленно успокаивая себя тем, что его никто не тронет — по крайней мере, наверняка не должен. Здесь никого нет, здесь никого нет, это всё только в голове. Здесь никого нет. Минута тянется несколькими тысячами таких же. Эти тихие слова будто стараются соединиться в предложение, ищут друг друга, но не находят. Осаму продолжает осматривать комнату, всё пытаясь что-нибудь увидеть. Аккуратно следит за перемещающимся шёпотом, искренне надеясь, что он безобиден. Дазай задаёт вопрос ещё раз, немногим тише и осторожнее, чем в первый. Слова крутятся-крутятся — и замолкают, оставляя комнату в полной и чистой тишине. От сердца словно отлегает что-то давящее и тяжёлое, но радость эта длится совсем недолго. «Догадаешься сам?» Внятный и более чем разборчивый, совсем незнакомый голос слышится прямо возле уха, и Дазай вскрикивает, отмахиваясь от всего воздуха в радиусе метра от себя. В ответ на это слышится краткий смешок, даже больше похожий на простую усмешку. Шатен отходит несколько шагов назад и в страхе осматривается, хотя понимает, что ничего и тем более никого он не увидит. Его крепко окутывает один лишь страх, обнимает и душит в этом объятии, и он не знает, что ему делать. Он не знает. Ещё пара прошепченных слов растворяются эхом и пропадают, и становится тихо. Только сейчас Дазай замечает, как трясутся его ладони и пальцы, да что там ладони — тело мелко-мелко дрожит, как промокший под ливнем беспомощный котёнок. Хотя именно так он себя и чувствует. Он не знает, где это что-то, и от этого становится только в разы страшнее. Оно может стоять сейчас прямо перед ним, напуганным и смешным в своём мелком ничтожестве. — Ты… — он подбирает слова для вопроса, думает, как бы лучше узнать что-то ценное. И находит одно из: — Ты… не тронешь меня? Пусть настолько прямой вопрос и покажет его ещё более смешным, но дальше ему, кажется, уже некуда. Слышится смех, тягучий и издевательский, утопающий в эхе и теряющий в нём свой конец. «Нет» Верить? Не верить? Дазай не знает. Но конкретно сейчас он поверит любому слову, лишь бы успокоиться. И этот ответ его действительно успокаивает, ведь, наверное, услышать это было самым главным. Хотя по-настоящему главным было бы узнать… — Что ты от меня хочешь? И кто ты? В ответ усмешка — и тишина. Не хочет отвечать. Всё же не стоило сразу засыпать его такими вопросами. Теперь он может совсем замолчать, но тем не менее останется здесь же, где-то неосязаемо рядом, вызывая только больше волнений. Нужно спросить что-то. Нужно поговорить. В мыслях крутятся уже тысячи вопросов, но нет — всё не то. От всего этого ужаса хочется заполнить тишину любыми способами, любыми словами и вопросами, но он молчит. Молчит Дазай, молчит и он. Тревога тишины давит со всех сторон, давит мучительно долго и осторожно. Шатен прислушивается к каждому звуку. Будь то ветер за окном, будь то голоса на улице или же собственное дыхание — он пугается всего, надеясь лишь молчаливо узнать, где находится этот странный голос. Так давяще некомфортно. Быть может, от недостатка сна он всего лишь немного спятил, а может, он сейчас спит и это ему просто-напросто снится. Не может же он разговаривать с какими-то голосами? Или может? Дазай щиплет себя за руку и сжимает губы — то ли от боли, то ли от плачевного осознания реальности. Нет, это точно не может быть наяву, он уверен. Это всё просто недосып. Да, точно, так и есть. Хотя до ужаса тревожащее ощущение, что что-то невидимое, тяжёлое и давящее одним лишь своим присутствием находится рядом и пристально следит за ним, говорит ему о совершенно обратном. Чёрная пустота внутри ощутимо разрастается, впитывая всё с утроенной силой, но оставляя за своими границами лишь смутное волнение, отравляющее медленно изнутри и не оставляющее больше места совсем ничему.