Слива и персик.

      Царь, потерявшийся в своей гордыне, венцом окальцованный в кудрях воспламеневших, одинокий в своей истории и лимонном цвете глаз. Герой своего народа, не пошедший на уступки и павший в бессилие гнева своего в проклятие богов. Ярость вскипала по шерсти волнами морей, что омывали его остров, до белых искр в рыжине, пены морской, и вспыхнули кудри роскошные в непрекратимый пламень, опалив и его розовые обидой щеки. Мягкое солнце зашумело и взбурлилось, ослепляя расходящимися лучами, острыми концами пушась, отстранив от себя последних приближенных. И он ушел, вдаль от своего народа, своего царства; воды пустили его с острова, разошлись горы водяные, оголилась песочная гладь с редкими ракушками в ногах, закололи пальцы сухие водоросли; шаги отдаляли его от титула Царя в пучины одиноких песков и гневных незастывающих огней.

***

      Свет последний раз бликами очертил глаза, мягко выделив их цвет - золото плавленное, перетекающее - и веки сомкнулись в боли дрожащих сыро ресниц, ладони сдавили голову, придавливая шум в ушах, забарабанившее эхо внутри. Песок заполнил дыхание и впитался солью к шерсти черной, припорошил больными иголками красные от жары щеки, стягивая звонкость голоса до тонкой хрипящей нитки. Боль разжигала затылок углем долго, судорогами расскребая руки; его герой бесславно пал, и боги наградили воина темнотой; в открытых глазах солнце обмякло желтым расползающимся яблоком. Шерсть тяжестью песков обмякла и ладони камнями были исколоты до грейпфрутового, герой стал тишиной, дорога под ногами усеяна прошедшей битвой, остриями копьев посеребрянных. Сопровождением стал ветер меж складок ушей, в короткой еще шерсти, её попорченной смольной темноте, руки отпустили последнее оружие и разжали пальцы, дав обиде впитаться в глаза и щеки, щипать кожу израненную.