перезаряжай, выстрели в спину.

— Вообще, всё не в таких масштабах планировалось, — признаётся Рома после долгих распросов о том, как они вообще до всего этого додумались, — я сперва нашим пацанам маякнул, а Саше сказал позвать кого-то из ваших одногруппников. — Ну перестарался чуток, чего бубнить-то. — Отзывается Белицкий, дожевывая свой кусок торта. — Ты на прошлой неделе очень удачно отморозился от предложения пойти побухать, вот мы и порешали вопросики. Ну, я и Гене написал заодно. — Да нихрена, он нас просто перед фактом поставил. — Вклинивается Зуев. Он шампанское пивом запивает, и Хенку остаётся лишь надеяться, что тот не свалится здесь в пьяных конвульсиях. — В десять на Ленинградском вокзале. Приезжает Санина тачка, а из неё вот это европейское недоразумение вываливается. Мы с Мелом прихуели. — Его тут вообще быть не должно было. — Объясняет Саша, швыряя в смеющегося Кислова скомканную салфетку. — Видел бы ты своё табло вчера. — Не унимается Ваня. — Рыдал как сучка. — Ой, иди нахуй. Пишу я ему вчера такой типа "я мясо по-французски готовлю", а он такой «я тоже хочу», а я шучу типа «приезжай», а он, блять, реально приехал! — Надеюсь, мясо того стоило. — Громко смеётся с этой истории Миша.       Интересно, как скоро соседи нажалуются хозяйке квартиры и Борю отсюда выселят. — Спасибо большое, — повторяет Хенк уже третий раз за последний час, — мне раньше такого никто не делал. — Здравствуйте, приехали. — Возмущается Гена. — В смысле не делал? — Тот раз, когда вы с Кисой додумались запустить салют у меня во дворе и чуть не сожгли гараж соседа, не считается. — Ну всё, — пихает его в плечо сидящий позади Кислов, — в столицу переехал и на наши провинциальные поздравления класть хотел. — Почему это? Очень хорошо помню, как ты в шестом классе на стене в моём падике баллончиком написал «Хенк, ты лутший». — И как твой батя вручил мне валик и не пускал к вам в хату, пока я это не закрасил? А ты, уёбок, даже куска пиццы мне не оставил? Не переживай, я этого тоже никогда не забуду.       У Вани обиженное выражение лица, с которого Боря лишь сильнее смеётся. И всё-таки, как же много их двоих связывает. Ему понадобился целый год, чтобы понять, что не сможет он жить дальше, словно Кисы в его жизни никогда и не было. Он знает его как облупленного, буквально рос вместе с ним, и с удовольствием провёл бы бок о бок и всю оставшуюся жизнь. С Ваней сложно, никогда не догадаешься, что там происходит в его голове, да и не ругаться с ним невозможно, но для Хенка всё равно нет человека роднее.       Когда пластиковые тарелки вместе с пустыми бутылками от шампанского оказываются в здоровенном мусорном пакете, а время на часах перевалило за три — вся огромная компания постепенно начинает передвигаться в сторону выхода. Лиза громко жалуется на то, что кто-то прошёлся по её дорогим туфлям, Влад носится по всей квартире в поисках потерянной зипки, а Хенк молится всем богам, лишь бы его не выселили отсюда уже наутро.       Киса неловко мнётся позади Хенка, но тот тоже не может озвучить вопрос вслух. Должно быть, Ване стоило немалых усилий сюда заявиться, и он сам должен решить, хочет ли остаться сейчас. Один на один и с глазу на глаз.       К огромному Бориному сожалению, Киса всё-таки движется в сторону двери и уже было начинает натягивать обратно ботинки, как Белицкий без толики неловкости хватает его под мышки, вынуждая попятиться назад. Не впечатывается в стоящего позади Хенка он лишь потому, что тот вовремя успевает перехватить его за плечи. — Вот это – тебе. — Саша буквально вручает ему Кису и поспешно ретируется к выходу.       Ребята постепенно начали выходить, и в квартире стало ощутимо тише. Теперь она вновь ощущалась уютной однушкой, а не помещением два на два, куда загнали толпу из десятка человек. — Давай помогу убраться. — Говорит выходящий из ванной Рома. — Домой надо, Ром. — Сразу же окликает его стоящий в дверном проёме Белицкий. — В смысле? — В коромысле, пошли. — Саша закатывает глаза и явно раздражается чужому непониманию. — У меня сосед подружку привёл, я остаться планировал. — Блять, Ром, ну ты совсем недалёкий, или что? Голубки, вон, целый год не виделись, ты тут явно третий лишний.       Хенк всё ещё держит Кису за плечи, и под ошарашенным взглядом резко обернувшегося на него друга чувствует себя будто раздетым. Не таким он представлял свой камингаут. Он не оправдывается, и с каждой секундой молчания брови Ромы поднимаются всё выше. Впрочем, он ведь говорил ему, что они с Кисой были очень близки, просто чуть-чуть недоговаривал, в каком именно плане.       Саша уводит Рому под ручку, по хозяйски захлопнув двери. Молодец он, конечно, Кису ему всучил, лучшему другу все секреты выдал, и свалил себе, инструкции по дальнейшим действиям не оставив.       Киса успевает свалить ещё до того, как неловкость ситуации достигнет своего апогея. Топает себе на кухню и вновь начинает шуршать пакетами. Боря давить на него не спешит. Чего уж таить, его устроит даже тот расклад, при котором они лягут спать и вновь разбегутся наутро. Он слишком скучал.       Он постепенно перетаскивает все стулья обратно, вновь возвращая комнату в первозданный вид. Относит на балкон кресла-мешки и открывает окна нараспашку. Будут спать с комарами, но зато без запаха табака и ещё не успевшего выветриться дыма от электронок. Даже вещи снять с бельевой верёвки и разложить по местам успевает. Комната вылизана, вещи вновь расставлены по местам, и сосчитав до десяти, он медленно плетётся на кухню.       Ваня находится около раковины, неспешно перемывающим посуду. Сегодня из нормальных тарелок ели лишь избранные, а остальным бедолагам пришлось довольствовать пластиком. Вымытые чашки и несколько фужеров, ранее любезно предоставленные девочкам, стоят на столешнице, и Боря не придумывает ничего лучше, чем схватить полотенце и начать так же неспешно вытирать посуду. Киса, судя по всему, решил перемыть всё: даже стоящую ещё с утра сковородку с подгоревшей яичницей, а Боря между поглядываниями на чужое сосредоточенное лицо и натиранием вилок ловит флешбеки. В свой первый день в этой квартире они стояли так же: неловко расправлялись с посудой, пока всё не зашло не в то русло. Интересно, вспоминает ли Киса об этом сейчас? Та давняя ситуация словно служит инструкцией, и Боря уже практически решается обнять его со спины как тогда, но Ваня вдруг нарушает тишину первым: — Прости меня.       Такого в том давнем сценарии явно не было. — За что? — За тогда.       Киса по-прежнему стоит вполоборота, из-за чего Хенк не может проследить за выражением его лица. Извиняется Ваня редко, и то, лишь если его заставят или морально надавят своей обидой, поэтому это определённо плохой знак. «Тогда» Боря знает лишь одно. Их последняя встреча. — Тебе не за что... — Я напиздел, — перебивает его Киса, — и заставил тебя ко мне привязаться, хоть и знал, что это ненадолго. Я знаю, что поступил как последняя мразь и... — С чего ты вообще решил, что я злюсь? — Всё-таки прерывает эту исповедь Хенкин. Приятно узнать, что Ваню волнуют его чувства, но слышать этот робкий тон он просто не в силах. — Думаешь, я бы выходил с тобой на связь, если бы действительно злился? — Ты сам сказал тогда. — Что сказал? — Что не начал бы всё это, если бы знал изначально.       Блядство. Он ведь и не подумал про дурацкий заёб Вани, когда он запоминает какую-либо брошенную на эмоциях фразу и вынашивает в себе долгие годы, забывая обо всём остальном. Он ведь обнимал его в их последнюю ночь, звонил в День Рождения и отвечал абсолютно на все посты в соцсетях ради короткого диалога в пару реплик, разве этого было недостаточно, чтобы показать, насколько сильно он любит? — Кис, я злился лишь в тот самый момент и никогда больше. — Да что ты пиздишь? — Наконец-то поворачивается к Боре лицом, но упорно прячет взгляд за спадающей на глаза чёлкой. — Саня говорил, что первое время на тебе ни рожи ни кожи не было. И чё, хочешь теперь мне рассказать, что всё норм было? — Это называется тоска, а не злость, и испытывал бы я её в любом случае, не важно, было между нами что-то или нет. — Но если бы ты знал, то не рыл бы себе ещё большую яму!       Ну что за дебила кусок. — Я бы всё равно с тобой попробовал, даже если бы ты сказал, что уедешь через день. Да хоть через час, блять.       Для Кисы, судя по всему, эти слова действуют как пощёчина. Он разжимает сжатые в кулаки ладони и замирает, будто этот факт действительно оказался открытием. Борю раздражает, что он никак не может уловить Кисин взгляд, поэтому он неловко убирает с чужого лба мешающуюся чёлку. Киса наконец на него смотрит.       Вид у Вани такой, словно он едва сдерживает истерику: блестящие глаза, покрасневшие щёки и слишком частые шмыганья. Боря решает действовать на опережение: медленно сокращает разделяющее их расстояние, и заметив ответную реакцию, отбрасывает все сомнения. Целует нежно, едва ли касаясь губами, чувствуя, как Ваня жмётся ближе и мелко дрожит. Боря его хорошо понимает. У самого бабочки в животе бушуют так, словно он целует Кису впервые. Последний отвечает активно, сминает его губы своими и осторожно кладёт руку на шею. Всё в мире словно встало на свои места.       Боря отстраняется лишь на мгновение, чтобы глубоко вдохнуть, обхватить лицо Вани ладонями и наклониться для очередного поцелуя, более смелого, но всё ещё не менее нежного. Гладит его щёки, смахивая выступившую слезу большим пальцем. Наконец-то. Ни по чему в мире он не скучал так сильно. — Мы можем лечь? — Шепчет Киса, в очередной раз отстраняясь, чтобы вдохнуть. Хенк согласно кивает, целует в висок и следом направляется в спальню.       Он успевает стащить с кровати плед, задёрнуть шторы и настроить приглушённую подсветку, пока Киса выжидающе застыл на пороге, будто ему нужно особое приглашение. Эта несвойственная ему неловкость Борю даже пугает. Он ставит подушку у изголовья и устраивается на ней, в полусидячем положении внимательно смотря на Ваню. — Есть во что переодеться? — Спрашивает он после их минутных гляделок. — Там все твои вещи остались, но я не стирал, можешь мои взять. — Даже не выбросил? — Усмехается Киса, но даже не смотрит в сторону своей половины шкафа. — Ты иногда такую херню несёшь, вот честно.       Ваня внимательно изучает все небрежно валяющиеся на полке футболки, приглядывается оценивающе и даже кивает каким-то своим мыслям. Он быстро выворачивает содержимое карманов на тумбочку и стаскивает с себя одежду, сразу же влезая в Борины шорты и старую бежевую футболку с незамысловатой надписью, криво налепленную каким-нибудь китайским мальчиком на заводе. Боря вовсе не пялится. И у него вовсе нет фетиша на Ваню в его шмотках. Вовсе нет.       Хенк вытягивает руку, приглашая, и Киса с явным удовольствием устраивается у него в объятиях. Обнимает поперёк живота обеими руками и кладёт голову на плечо. Боря готов расплавиться от накатившей на него эйфории. Он был уверен на все сто, что Ваня ни за что не приедет в Россию, а их встречу представлял лишь в своих самых несбыточных мечтах. Воображал, что разбогатеет однажды, приедет в Берлин и напишет уже давно забытое, но такое родное «выходи, я внизу», так, чтобы Киса ахуел как в последний раз. А Киса просто взял и исполнил эту мечту с точностью наоборот.       Он невесомо гладит Кисино плечо самыми кончиками пальцев, устраивает подбородок на его макушке и всеми силами старается не подпускать к этому счастью маячившие в подсознании мысли. Сколько у них есть времени на этот раз? Как скоро они вновь будут прощаться навсегда? Они не вывозят всё это уже сейчас, и он понятия не имеет, как будут справляться по одиночке. И если у Бори есть друзья, которым вполне себе можно будет порыдать в плечо, то у Кисы, скорее всего, такой роскоши не будет. — Ахуенно. — Комментирует Ваня, этим же выцепив Хенка из потока мыслей. Как долго они так сидят? — Очень. — Соглашается Хенк, и немного поразмыслив, всё-таки добавляет: — Кстати, Кис. — М? — Ты к нам надолго?       Тревожность сама подкидывает возможные варианты ответа: три дня, неделя, месяц. Любой срок, исход у которого будет один: очередное прощание. Если очень сильно повезёт, то он вполне сможет проводить Ваню до аэропорта. Хоть какой-то прогресс спустя год.       И самое страшное в этом вовсе не ограничения по времени или прощание с заплаканным лицом. Самое страшное – то, что в этот раз придётся принимать болезненное, сложное, но обязательное решение. Либо они и дальше продолжают быть призраками в жизнях друг друга, ставя крест на своём психическом состоянии и возможности построить здоровые отношения, либо сжигают все мосты и учатся жить заново. Поодиночке. Разрушительное решение, которое Боря совершенно не хочет принимать, но обстоятельства не оставляют другого выбора. Он не может всю жизнь скорбеть по вполне себе живому Ване, как и сам Кислов не может вечно думать о прошлом, если хочет полностью освоиться в новой стране.       Отношения на расстоянии он даже не рассматривает. В них есть смысл лишь тогда, когда оба партнёра стремятся к тому, чтобы перенести их в реальную жизнь. У них же с Кисой ситуация получилась бы обратная.       Может, однажды его и отпустит. Может, он перестанет вспоминать о том, как ощущаются губы Вани на его собственных, какие на ощупь его волосы, генерировать фразы его голосом в собственной голове. Может, однажды перестанет курить Чапман, потому что так делал Ваня, есть все блюда с кетчупом, потому что так делал Ваня, и бойкотировать светлое пиво, потому что перенял это у Вани. Может, когда-то он встретит кого-то особенного, но пока это кажется чем-то немыслимым. — Насовсем. — После затянувшегося молчания едва слышно говорит Киса. — Уедешь насовсем? — Повторяет за ним Боря, кивая большинству из своих догадок. — Грустно, конечно, но ожидаемо. — Хинкалина, ты совсем долбоёб? — Ваня резко с его плеча поднимается, и Хенк испуганно смотрит на его нахмурившееся лицо. — В смысле?       Киса лишь брови к переносице сводит и смотрит так презрительно, словно Боря сморозил тупейшую вещь на планете. — В смысле останешься насовсем, или что? — Пытается услышанное переосмыслить, но получается как-то отстойно.       Под чужим недовольным взглядом Боря ощущает себя маленьким невдуплёнышем, которому мама уже в пятый раз пытается объяснить, что у ёжика не может остаться пять конфет, если он отдал три.       Иным ответом Ваня его не удостаивает, и до запутавшегося в страхах и фактах мозга постепенно начинает доходить. — В смысле? — Повторяет он. Даже не удивится, если Киса заедет ему по лбу за чрезмерное употребление этой фразы. Но вопреки ожиданиям, тот лишь смотрит устало и продолжает молчать. — Что случилось? — Ничего. — Вань. — Говорю же, ничего не случилось.       У Хенка вот-вот выпрыгнет сердце. Не принимаются такие решения наобум, а зная Ваню, то произойти могло что угодно, от отчисления из универа или ссор в семье до какого-нибудь преступления или очередной зависимости. Это заявление пугает не на шутку. — Ну да, блять, ты просто проснулся с мыслью, что вернусь-ка я в любимую Россию, в которой с каждым днём всё хуже и хуже, а нормальные люди хотят бежать отсюда и не оглядываться? — Ну, получается так. — И почему? — Потому. — Ладно, — протяжно вздохнув, сдаётся Хенк, — хорошо. Пусть будет очередной твоей тайной, раз тебе так нравится вынашивать их годами.       Киса поджимает губы и отодвигается к самому краю кровати, чтобы даже случайно друг друга не касаться. Свешивает ноги и, сутулясь, опирается руками об матрас. Хенку такой расклад не нравится.       Он подрывается следом, садится рядом и робко обнимает его за плечи. Ещё пару лет назад Киса бы без зазрений совести уебал ему под дых за то, что невовремя распустил руки. — Вань, я не собираюсь тебя осуждать. И лезть куда не надо тоже. Я просто волнуюсь за тебя и... — Я просто хотел домой! — Перебивает его Кислов. — Не знаю, что ты там себе напридумывал, но я просто проебался и всё! — Вань, все люди проёбываются. И это нормально, что в эмиграции всё не так радужно, как ты представлял. Обдумай всё нормально, там же столько возможностей в конце-то концов! — Да нет там никаких возможностей! — Киса едва ли не срывается на крик. — В пизду все эти возможности, когда ходишь в этот чёртов универ и на блядскую работу, а сам не знаешь, нахуя вообще. И от того, что зп в евро, нихуя жить приятнее не становится. — У тебя просто выгорание. — Констатирует Хенк и в эту же секунду об этом жалеет: Ваня грубо сбрасывает его руку и пялится с такой злобой во взгляде, будто его только что оскорбили. — Так и скажи, если я тебе тут не сдался!       Боря не устаёт поражаться ходу Кисиных мыслей. Тот любые слова и поступки всегда интерпретирует по-своему, и при том, с точностью наоборот от правильного варианта. — Да при чём тут это? Я просто не хочу, чтобы ты через пару лет пожалел, что решил сдаться. — Я, блять, жалею лишь о том, что туда свалил!       С ответом Хенк не находится. Хочется Кису поддержать и утешить, но он нагло соврёт, если скажет, что не представлял в своих самых глупых и наивных мечтах, что однажды Ваня вернётся к нему и скажет что-то типа «Борь, я выбираю тебя». — Думал, что если свалю, то жизнь с чистого листа начну и нормальным человеком стану, а по итогу лишь проебал всё и всех. — Ты и так нормальный человек, Кис. Откуда у тебя вообще этот заёб по поводу нормальности? Раньше тебе посрать на неё было. — От матери, — не скрывает Кислов, — если бы не решил уехать, то и с ней бы отношения не похерил. А она начала говорить, что я хернёй занимаюсь и её предаю, а мне, блять, из принципа захотелось свалить и доказать, что и сам смогу. — Не мне судить, но она и сама в ваших похеренных отношениях виновата.       Киса, на удивление, былой пыл быстро теряет и заметно расслабляется. Откидывается на спину и под внимательным взглядом Хенка удручённо рассматривает потолок. — Знаешь, в глубине души я так хотел, чтобы ты тогда просто на меня наорал и попросил остаться. — Едва слышно признаётся он, пока у Хенка пробегают мурашки от услышанного. Последние годы они только и делают, что расстаются и встречаются вновь, и с каждым разом Ваня всё больше меняется. Его поведение, повадки, и что наиболее удивительно – само мышление. — Мне бы не хватило духу просить о таком. — Саня тоже не просил. — Он внимательно смотрит на Борю снизу, явно пытаясь разглядеть недовольство от упоминания Белицкого. — Но когда вспоминаю его выражение лица после того, как я рассказал, меня разъебывает нахуй. Я себя теперь таким чмом чувствую. — Вот видишь, — усмехается Хенкин, — не была твоя поездка напрасной. Ты, вон, о чужих чувствах думать начал.       Кислов пихает его пяткой в спину, и Хенк со смехом ложится рядом, периодически поглядывая на обиженное выражение чужого лица. — Да ладно тебе, он же не злится. — Он помнит все задушевные разговоры с Белицким, который вопреки всей произошедшей хуйне всё равно считает Ваню самым близким человеком и поддерживает во всех его, даже неправильных, решениях. — Я думал, вы меня оба нахуй пошлёте, когда я заявлюсь. — Это можно организовать чуть позже. — Отшучивается Боря, за что тут же получает очередную нападку недовольного Кисы.       Тот перекатывается на бок и тыкает ему пальцами куда-то в область выглядывающего из-под задравшейся футболки живота. Хенк лишь смеётся и перехватывает обе его ладони, так и не выпуская из хватки. — И что теперь делать планируешь? — Интересуется Хенкин, хоть и ответа почему-то боится. — Хочу вернуться в уник, перевестись на заочку, и попытаться поступить в мед.       На мгновение Хенк словно теряет дар речи. Он помнит, что Киса не ушёл в политех после девятого лишь потому, что они с Мелом решили идти в одиннадцатый. Если все ещё давно начали переживать о поступлении, то Ване на него было всецело плевать. — Ебало попроще сделай. — Бурчит Киса, резко вырывает руки и вновь пихает его под рёбра. — Удивился просто. — Отвисает Хенк. — Это круто. Тяжело, конечно, но очень даже реально. А с чего вдруг такие желания? — Ну, типа семейное дело. Антоха с медицинским образованием, к Витале, вон, со всего СНГ на операции приезжали. Ещё у него же больничка своя тут осталась, как раз наследство и вся хуйня. Я даже онлайн-курсы проходил. — Людей будешь резать? — Усмехается Хенк, устраиваясь у Вани на плече. — Сперва жабок. — Ржёт Кислов. — Жабок жалко. — Типа мы в детстве вместе их надувать не ходили? — Ой, завали.       Ваня осторожно зарывается пальцами в его отросшие кудри, иногда проходясь по коже головы самими кончиками ногтей. Хенк готов расплыться прям здесь. Обнимает его крепко, уткнувшись носом куда-то между плечом и шеей. Киса явно сменил шампунь и гель для душа, но пахнет так по родному. Без толики размышлений он оставляет на бледной коже едва ощутимый поцелуй. Пожалуй, если полежать вот так можно было когда душе захочется, то у Хенка и проблем бы не было.       Он не готов разрывать объятие даже под угрозой ядерки или зомби-апокалипсиса, но всё ещё есть один страх в его голове, который мешает жить уже который час к ряду и не даёт вкусить момент во всей красе. Вероятно, сейчас он совершит ещё большую ошибку, чем предательство той роковой весной или прощание с Ваней прошлым летом. — Вань. — Зовёт он, с треском разрушая воцарившуюся атмосферу умиротворения и нежности. — А? — Помнишь, ты говорил, что к отношениям не готов? — Говорит он, и на всякий случай от Вани отстраняется. — Я это для галочки говорил. — А теперь? — Тихо спрашивает Боря, собирая свой самоконтроль по крупицам, и недолго думая добавляет: — Ты только сразу отсекай, если что.       Киса молчит долгую минуту, а Хенк быстро прогоняет в голове все возможные варианты. Дружба? Очередные свободные отношения? Окончательный разрыв? — Ты правда готов меня терпеть? — Всё-таки отвечает ему Ваня. — Кис, я тебя с трёх лет терплю. Ещё вопросы? — Никаких.       Окутавшая комнату тишина прерывается лишь редкими звуками проезжающих за окном машин и со временем начинает становиться давящей. Вопрос так и остался без однозначного ответа, растворившись в полумраке, и Хенк медленно переводит взгляд на Кису, желая прояснить всё раз и на всегда. Ваня лежит точно так же, разве что прикрыв локтем глаза. Дыхание его прерывистое и едва уловимое, словно он вообще дышит через раз. — Кис. — Вновь зовёт он, приподнявшись на локтях. Ответа не последовало, поэтому Хенкин вынужден прибегнуть к контрмерам.       Он склоняется над Ваней, устроив колени с обеих сторон от его бёдер, и вопреки сопротивлениям, всё-таки убирает с его лица руку. В белёсом освещении от подсветки трудно разглядеть в его глазах слёзы, но они точно блестят сильнее обычного. Кислов принимает поражение и отворачивает голову в сторону. — Ну и как мне это понимать? — Бурчит Хенк, нагло пытаясь поймать чужой взгляд. — Это типа «да»? — Типа «да». — Типа нормальные отношения без всей херни? — Типа нормальные отношения без всей херни. — Ты невыносим. — Улыбается Хенк, но вопреки заявленному, всё равно наклоняется ниже и закрепляет уговор тягучим поцелуем.       Киса обхватывает его лицо ладонями, гладит по щекам и смотрит-смотрит-смотрит своими блестящими тёмными омутами. Касания его мягкие настолько, словно он всю эту нежность годами копил для этого самого момента. Руки дрожат от накатившего осознания: они вместе, они рядом, и произошло это несбыточное воссоединение в его День Рождения.       Каждый поцелуй отдаёт в животе бабочками. У Кисы дрожат даже губы, и Хенк, кое-как над ним балансируя, сплетает их пальцы вместе, а затем сжимает как можно крепче. — Скучал по тебе пиздец. — В самые губы шепчет Ваня в перерыве между поцелуями. — Сочту это за обещание, что ты больше никуда не свалишь. Я и так уже как девушка солдата, а это никто из нас ещё не служил.       Киса смеётся в ответ и тянет его ближе за бёдра. Между ними ни сантиметра, и это кажется самым правильным, законом мироздания. Лёгкими поцелуями Боря спускается на шею, по памяти выцеловывая родинки. Оставляет несколько отметин, чтобы весь мир знал, Ваня принадлежит ему, и никак иначе.       Умело выпутывает его из футболки, прокладывая дорожку из поцелуев до самого живота. Дыхание у Кисы тяжёлое и шумное, а на закрытых веках подрагивают ресницы. У Бори жар в груди расплывается вовсе не из-за возбуждения, а от щемящей нежности и безграничной любви. Отдельный вид эйфории – едва ли не лужей растёкшийся по постели Ваня, обычно обожающий брать инициативу в свои руки, а сейчас трепетно принимающий каждую ласку.       Свою футболку Хенк стягивает через минуту. Хочется так, чтобы кожа к коже, чтобы ощущать каждый сантиметр Кисиного тела. Целует выпирающие рёбра и пальцами гладит его ладонь. Прерывается лишь на секунду, одним взглядом спрашивая разрешения. Киса не раздумывает ни секунды.       Бельё обоих летит на пол за ненадобностью. Ваня под ним обнажённый во всех смыслах этого слова: все его чувства легко считываются намётанным глазом Хенка. Если бы только можно было ему, погрязнувшему в безответных чувствах девятикласснику, показать то, с какой любовью будет смотреть на него Ваня...       Сегодня заниматься сексом совершенно не хочется. Хочется заниматься любовью. Ощущать друг друга каждой клеточкой тела и в полной мере наслаждаться, пытаясь наверстать год болезненной разлуки.       Упаковка презервативов и смазка весь год одиноко пролежали на второй полке тумбочки. Хенк отстраняется всего на мгновение, чтобы достать квадратик контрацептива и чуть смятый тюбик.       Недолго разогревает гель на пальцах и склоняется над Ваней вновь. Он втягивает его в глубокий поцелуй, стараясь отвлечь от болезненных ощущений из-за проделываемых махинаций. Киса вздрагивает всем телом и морщится, пока Хенк выцеловывает его щёки и проводит ладонью по уже твёрдому члену.       Старается не спешить с подготовкой, ведь завтра, скорее всего, им всё равно предстоит встретиться с ребятами и отпраздновать. Он ни за что себе не простит, если причинит Ване боль, вынудив мучиться весь последующий день. Тот мечется по простыням, когда Хенк надавливает на простату, и продолжает томно дышать ему в самые губы.       Удовлетворяется результатом лишь когда третий палец беспрепятственно проскальзывает внутрь, а Киса заметно расслабляется. Хенк раскатывает резинку по члену и обильно себя смазывает, взглядом показывая, что он готов.       Член входит туго, из-за чего Ваня скулит в голос и цепляется ладонями за простынь. Боря вытирает с его щёк выступившие слёзы, целует нежно, прежде чем вновь попытаться войти полностью. Вопреки всем болезненным ощущениям, Киса лишь шире раздвигает ноги и медленно подаётся навстречу.       Перед тем, как они наконец соприкасаются кожей, проходит несколько минут. Хенк начинает двигаться медленно, наклоняется к Ване ближе, позволяя крепко обнять себя за шею. Толчки размеренные и плавные, что для них обоих в новинку. Сейчас нет ни хлюпающих звуков, ни громких протяжных стонов, лишь сбившееся дыхание и цепляющиеся за плечи горячие ладони.       Он целует Ваню при каждой возможности, приятно подмечая, как припухли его губы. Кажется, он не устанет его целовать даже на сотом за этот вечер поцелуе.       Киса несильно прогибается в спине, щурит глаза, но всё равно внимательно следит за выражением лица Бори из-под полуприкрытых век. Хенкин осторожно убирает мокрую чёлку с его лица, а затем проводит по щеке носом. Кожей ощущает дыхание Вани, а сам готов задохнуться от переполняющих чувств. Кажется, они впервые позволяют себе насладиться близостью, а не просто гонятся за желаемой разрядкой.       Киса кончает от одного лишь незначительного трения между их телами, без какой-либо дополнительной стимуляции. Хенк обязательно запишет это в послужный список своих достижений, но когда-нибудь позже. Он догоняет Ваню спустя несколько толчков и обессиленно валится рядом. Завязывает презерватив в узелок и кидает куда-то на пол. Год назад он бы себе такого не позволил.       За окном постепенно начинает рассветать, и Хенк мысленно придаёт этому символичность. Новый день как новая глава их с Ваней истории, которая не завершилась ни после траурно-чёрной весны, ни после болезненной разлуки. Вся ревность, ссоры и драки остались позади, и пусть он уверен, что проще не будет, самое главное у него никто не отнимет. — ... тебя. — Что? — Дёргается Хенк, опомнившись от нахлынувших мыслей из-за хриплого шёпота Кисы. — А ничего, слушать надо было.       Прежде чем переместиться под одеяло, он целует Ваню снова. Спать ложатся прям так, даже не надев брошенную куда-то на пол одежду. Киса устраивается щекой на его плече, крепко обнимая поперёк груди и переплетая их ноги. Он весь горячий, словно какая-то грелка, на улице первый день лета, а Боре впервые за год больше не холодно.       Сердцебиение наконец-то успокаиваются, а мысли перестают кружить вереницей, позволив сознанию поверить в то, что всё на самом деле реально. После пережитых за последние часы эмоций приятная усталость настигает быстро, утягивая в сладкую полудрёму. — Пиздец люблю тебя, вот что. — Тихо-тихо повторяет Киса, вновь возвращая Хенка в бодрствование. В этот раз он услышал. — И я тебя. — Так же тихо шепчет он, хихикая на то, как дёрнулся Ваня, видимо ожидав, что Боря уже давно спит. — А ну заснул обратно. — Ругается он, несильно щипая за бок.       Хенк сонно мажет по его губам своими и вновь устраивает голову на подушке, притянув Кису поближе. Так, чтобы совсем рядом, и так, чтобы навсегда.

Ты не такой, как все Все не такие, как ты Но мы в друг друге нашли все наши мечты На моём плече засыпает моё счастье Счастье моё - быть с тобой вдвоём Счастье моё - возвращаться домой Когда вокруг бесконечный бой В моём сердце мир В моём сердце покой