Wonderwall

I'm happy to knock 'em all the fuck down. — Майк, 01.08

      Майк хотел умереть уже много раз, но все как-то не складывалось. Каждый раз выходило так, что он хоть немного, да кому-нибудь нужен здесь. Хотя бы и для какой-нибудь мелочи. Подвезти Кайла на занятия. Разбудить Митча, если он не уверен, что проснется без будильника. Постирать одежду или сготовить обед — всякий раз, как ему хотелось сдохнуть, находились тоненькие соломинки, не дающие упасть. Что-то заставляло его поднимать фарш своего тела куда-то обратно в жизнь. На воле было так.       Теперь он никому не был нужен. Кайлу от него никакого прока, Митчу — так и вовсе хуже, а кроме них нет ни одного человека, которому было бы не плевать, жив он или нет.       Но он почему-то продолжал жить. День за днём. Не потому, что у него появилось больше желания — просто как-то так вышло, что с жизнью он вдруг свыкся и смирился. Может быть, его настиг кризис среднего возраста. Может, он наконец-то «сломался». Сложно сказать, что с тобой происходит, если проводишь почти треть всей жизни в клетке.       И Майку стало на все это совсем наплевать. Он просто продолжал жить.       Теперь Майк мог мечтать об очень простых вещах. Например, о том, чтоб наконец-то расслабиться — этого он не смог ни разу, пока сидел в тюрьме. Воздух дребезжал напряжением. Везде, особенно во дворе: вокруг было слишком много людей. Майк чувствовал, как все кругом бурлит, слышал гудение роя человеческих голосов и он завидовал тем, кто чувствовал себя в порядке, просто находясь среди своей банды. Но со временем на напряжение просто перестаешь обращать внимание. Оно становится частью тебя.       Только в заключении Майк понял, в чем состоит главное различие людей свободных и таких, как он. Это было очень просто, элементарно. Всего лишь напряжение. Оно делало людей похожими на животных.       Майк лежал на лавке во дворе и ни о чем не думал. Это очень полезный навык, совершенствованию которого он посвятил последние лет пять.       Он старался относиться к своему сроку с умом. Рационально использовать время. Но в тюрьме есть мало по-настоящему полезных дел: все, что ты можешь делать в тюрьме, ты делаешь сам с собой. Совершенствуешь или разрушаешь.       Майк грелся на солнце — мышцы приятно жгло после тренировки, и вкупе с этим можно было представить, что все сгорает, если закрыть глаза. Это самый простой способ не думать ни о чем. Дрейфовать во времени, когда его слишком много.       Рядом кто-то вел разговор. Майк услышал:       — Да кто тело искать по лесу будет-то? У них таких без вести пропавших малолеток полон рот…       Майк поднял глаза к небу и сморгнул навернувшиеся слезы.       В конце концов, слушает он или нет — разницы никакой, ведь это уже случилось. Они живут с этим, рассказывают и не чувствуют за собой никакой вины, а он с ума сходит — просто потому, что случайно услышал.       Майк жил в окружении людей, у каждого из которых была такая история в запасе. Или гораздо хуже.       Кто-то убил своих родителей за то, что они составили неугодное завещание.       Кто-то случайно забил до смерти свою женщину. Может, под действием наркотиков.       Кто-то надругался над ребенком.       Но такие истории редко рассказывают вслух. Обычно эти истории хранят в тайне, а всплывают они совсем случайно.       Майк пару раз видел, что происходит с такими заключенными. Однажды участвовал сам.       Чем больше он узнавал, тем крепче становился во мнении, что все они тянут вовсе не реальные свои сроки. Мало кто попадался на по-настоящему страшных своих преступлениях, мало кого копы изучали под микроскопом и выводили на чистую воду.       Он исключением не был.       У каждого есть что-то еще. Что-то страшное. Хотя некоторые сели за то, что поступили, в общем-то, по совести. По совести, но не по закону. Никогда не угадаешь.       Все вокруг Майка грязно, и это вовсе не его грязь. В тюрьме вообще все грязные. Не потому, что в душ хотят по расписанию. Раньше он реагировал на эту грязь очень резко. Он не мог смириться с тем, что зло остается безнаказанным. Что оно не страдает каждый миг своей жизни. Но очень скоро ему стало предельно ясно, что весь мир вокруг побить невозможно — а иначе и пытаться не стоит.       Иногда во дворе Майк смотрел на стену и думал о том, что происходит за ней. Пытался представить тюрьму снаружи: как она стоит, неприступная, огромная мраморная глыба, и где-то рядом, по ту сторону стены, снаружи, как раз в этот самый момент может быть…       — Здорово, брат, — сказали откуда-то сверху, загородив солнце.       Майк неторопливо перевел взгляд в ту сторону.       — М?       На фоне неба очерчивался силуэт бритоголового парня с широкими плечами.       — Я слышал, ты можешь помочь с чем-то, — сказал он.       Майк посмотрел внимательнее. Увидел знакомое лицо — они правда пару раз здоровались за руку на воле и даже знали друг друга по именам, а еще несколько раз вместе ездили на дела. Майк не помнил имени этого скина, но он мог с точностью вспомнить все его фирменные выпады при стычках. Когда-то им повезло воевать на одной стороне.       Майк вгляделся в его глаза — там не было ничего, кроме уверенности. Как будто Майк не мог не оказать услугу.       — Никогда не говори со мной об этом. Хочешь связаться с мэром — ищи другой путь, — сказал он и отвернулся.       Должно быть, об этом тоже будут судачить. О том, как он не помог ближнему.       Белые его не понимали. Майку в ответ на это не оставалось ничего, кроме как оставаться самим собой.       Не так давно он вдруг понял, что всегда ходил за кем-то и выполнял чьи-то поручения. Конечно, это не так просто принять, если тебе не очень нравится подчиняться, но времени у него было достаточно. И он принял. В конце концов, как иначе жить, если самому тебе ничего не хочется? Мало быть упертым, что-то должно быть внутри. Что-то, чего ему не дали. Знать бы еще, что именно.       Он никогда никого не слушал. Никогда. Но к чему это, если сам не знаешь, что тебе нужно? Куда Майк так отчаянно пробивался всю свою жизнь?       По всему выходило, что именно туда, где оказался. В тюрьму.       Он всегда трудился для кого-то, а не для себя. Из упрямства не подчинялся тем, кто хотел для него лучшего. Помогал злу и стал его посредником, потому что не видел разницы. Он и по-прежнему разницы не видел: в итоге все, по большому счету, приводило только к злу. Ни в какое добро Майк больше не верил. Возможно, добро исчезло в тот самый момент, когда Митч связался с торговлей наркотиками.       Возможно, это началось, когда Майк решил присоединиться ко всем этим отморозкам много лет назад. Когда он впервые взял в руки оружие.       Но что действительно его занимало, так это вопрос: изменилось ли бы хоть что-то, прими он другое решение? Но он, по крайней мере, мог не ронять Митча еще ниже. Не содействовать этим людям. Не сводить их с братом.       Теперь, когда он чуть лучше разобрался в положении вещей, он больше не делал того, чего от него хотели другие. Каким-то чудом это получалось. Он больше не делал ничего такого, чего не нужно было сделать. Никаких больше игр. Никакого содействия.       Майк становился крепче, как будто каждый день, проведённый им в камере, был ударом, который следовало выдержать и нанести ответный. Как будто каждое слово, что он говорил здесь, становилось истиной, за которую следовало бороться до последней капли крови.       Как будто он и вправду знал, что правильно, а что нет.       В действительности он мог разве что не бить слабых и отстаивать себя с сильными. Все было предельно, до тошноты просто.       Ещё он мог поддерживать нейтралитет своей банды. Теперь это стало гораздо проще, потому что постарался мэр. Майк поддерживал связь с кузеном крипса, через которого у чёрных появилась связь с внешним миром. Куда прочнее, чем была до этого. Через Митча.       Пи-дог — тот кузен, сел недавно. У него появился нехилый стимул набрать массу, поэтому он, как и все вокруг, целыми днями торчал во дворе и готовился к предстоящим битвам. Майк тоже стал частью этого общества и точно так же доводил себя до формы профессионального бойца.       Майк нашёл Пи-дога среди чёрных фигур на другой стороне поля и поймал его взгляд. Кивнул.       Тот вдруг подорвался к нему навстречу — Майк сразу дал отбой, чтоб к нему не подходили. Никаких дел, нет. Он по-прежнему не вписывался в коллектив и часто подавал смешанные сигналы.       Но внимание с противоположной стороны не осталось незамеченным.       — Че? — вдруг крикнули позади.       Майк закатил глаза и вздохнул. Он знал, кто это.       Аспен никогда не давал продыху другим бандам. Нравилось ему драться. Но Майк не мог его осуждать: если дали пожизненное и терять тебе нечего, остаётся искать развлечения. Когда ты не в карцере, от такого трудно удержаться.       — Нет, — развернулся Майк.       Он увидел перед собой все того же Аспена, что и раньше, только теперь власть уже не ложилась на Майка мёртвым грузом. Оказалось, что дальше — за подчинением и приказом, — открывается что-то другое.       С самого начала в тюрьме Майк собирался остаться одиночкой, но быстро осознал ошибку. Ему пришлось влиться в местный коллектив и это сильно его задевало, но теперь он ориентировался в местной иерархии, как рыба в воде, и открыл наконец-то способ жить по своим устоям. Для того, чтобы стать по-настоящему свободным, нужно пройти весь путь целиком.       Но обретенную свободу духа не сломает никакая тюрьма.       Конечно, по зову Аспена уже потянулись «свои» — за ним встало человек пять, а остальные ещё только поглядывали в их сторону.       Но когда свое слово сказал Майк, ребята насторожились.       Они ждали, что ответит главный. А Аспен молчал. И все медленно вернулись на свои места, как будто ничего и не происходило.       Главари от такого напрягались. Чувствовали угрозу: думали, что ему уперлось создать свою собственную банду. Как бы не так.       Почему-то они все были уверены, что Майк как-то влияет на Митча.       Они не знали, когда Майк в последний раз говорил со старшим братом.       Майку понравилось следить за чистотой в камере. Он складывал свои вещи и брился каждый день. Раньше было как-то не до этого — на воле вся его жизнь рассыпалась на части, так что не все ли равно? Но вдруг оказалось, что жить в мире с собой куда проще, чем кажется. Да, в тюрьме с этим было проще — наверно, потому, что от него здесь ничего не ждали. От этого стало как-то спокойно.       Чем больше ты наедине с собой, тем лучше себя знаешь. Майк узнал, что чистые полы нравятся ему больше грязных.       Сначала он подметал сухой тряпкой — тряпка когда-то была его футболкой, — сметал весь мусор в унитаз, а потом дотошно тер каждый угол мокрой. В том, что камера размером с коробку от холодильника, было одно преимущество: пол маленький. Его очень просто хорошо вымыть.       В то время, пока Майк наводил чистоту, Карлос обычно лежал на своей нижней койке и уныло наблюдал, подперев голову рукой. Он никак не содействовал, но и не мешал: спокойно отсиживался, пока пол не высохнет, и мусора от него было немного.       Разве что длинные чёрные волосы Майку собирать не слишком нравилось. И как только эти чертовы волосы могли попадать даже в его постель?       — Ты не похож на убийцу, — сделал Карлос вывод однажды, пока Майк протирал тряпкой древний, покрашенный в позапрошлом веке плинтус.       — Жаль, не ты давал показания на моем суде, — проворчал Майк и обернулся.       Но Карлос ничего больше не сказал.       Майк продолжил методично елозить тряпкой по шершавому бетону. Когда он почти дошел до половины, услышал снова:       — Я не говорю, что ты не убивал. Может, и снова убьешь. Но ты не убийца, — меланхолично проговорил Карлос и вдруг спросил: — а нахуя ты это делаешь?       Майку захотелось шлепнуть по мексиканскому лицу грязной тряпкой, но вместо этого он терпеливо ответил:       — Потому что это мой дом сейчас. У меня дома должно быть чисто. Я не хочу жить в грязи.       Майк поставил на пол прежде поднятый стул, а сам влез к себе на нары.       Он смотрел в потолок и не видел стену тюрьмы. Ему не хватало того, что было за ней.       — Я много раз убивал, Карлос. Много раз. Это точно делает меня убийцей.       — Ты вспоминаешь тех, кого убил?       — Нет, — спокойно ответил Майк. — Их — нет.       — Почему?       Густая кровь, к которой сразу прилипает все дерьмо. В нее лучше не вляпываться — потом не отмоешься. Глаза. Глаза напротив — взгляд всегда разный. Испуганный. Мужественный. Печальный. Чаще — шокированный. Если у человека шок, он просто не может ничего понять. Это проще простого. Он даже не поймет, что умер.       — Я никогда не убивал того, кто бы этого не заслуживал. Или не был готов к тому, что его убьют.       — Откуда ты можешь знать?       Майк сглотнул.       — Отъебись, Карлос. Не лезь в душу.       — Ладно. Но я знаю, что настоящему убийце убитые не дают покоя. Я знаю.       Майк сдвинул брови. Он редко задумывался о том, с кем, в общем-то, делит кров, а в тот самый момент понял, что ближе знакомиться с Карлосом не хочет. Только отвлеченно переспросил:       — Да?       И Карлос очень сурово подтвердил:       — Да.       Почему Майк знал, что они заслуживали смерти? Потому что они были такими же, как он сам.       Тяжелый звон упавшей гильзы, пружинящее после выстрела запястье. Запах пороха и железа. Гари. Тонкий темно-серый налет на перчатке. Шум в ушах. Старые пятна крови на одежде.       Теперь Майк стал очень аккуратным во всем. Складывал вещи, намывал камеру и следил за собой. Как оказалось, очень легко быть хозяином своей жизни, если начать с этого.       — Ты знаешь, Карлос, я не думаю, что когда-нибудь выйду отсюда, — абсолютно спокойно сказал Майк чуть погодя.       — Твой срок почти подошёл. Один год остался.       — Да. Поэтому мне найдут новый. Я слишком полезный для них.       — Ты один из них. Уже много лет.       — Нет. Я так не думаю.       В подобных местах, если ты не такой, как все, невольно начинаешь думать, что с тобой что-то не так. Иногда полжизни уходит на то, чтобы понять: ты в порядке, это вокруг всё дурное.       Майк продолжал глядеть в потолок. Потолок над ним, он — в камере, камера — в тюрьме, тюрьма в городе, а город на этой чертовой планете. И во всем этом есть что-то чертовски неправильное.       — Скоро что-то произойдет, я знаю.       Карлос внизу завозился и как-то очень печально вздохнул.       — Если знаешь, почему не сделаешь что-то? Ты единственный здесь, кто реально может следить за сохранностью своей задницы.       Майк кивнул потолку, небу за ним и всему миру снаружи.       — Я плохо начал. Но тут все сделаю правильно.       По ночам ему часто снились сны о доме. Снились братья и их заботы, дом, смех, непонятные разговоры и свобода.       Однажды после такого сна Майк понял, что уже забыл, каково сидеть за рулём машины.       Но иногда сны были дурными. Дурными и такими глубокими, что, проснувшись, Майк не сразу понимал, где он — не узнавал жёсткую койку и холодную стену под боком. Пара секунд, в течение которых он вспоминал свою настоящую жизнь, каждый раз становилась кошмаром наяву.       Всякий раз, стоило ему вылезти из камеры, на него обращали внимание. Должно быть, легче сбиться в какую-нибудь кучку единомышленников и не высовываться — так на одного тебя внимания не будут обращать вовсе. Но он уже очень давно не был простым заключенным. Всегда возникали сложности. Нюансы. Никакого шанса ни на расстояние, ни на единство.       Заморгав, он закрыл глаза и позволил себе идти на ощупь по давно знакомому маршруту, втайне даже надеясь, что столкнется с кем-то и сможет треснуть по зубам башку, которой не повезло встать у него на пути.       Но оттуда его выцепил Эд. На разговор.       — Не хочешь все-таки пойти работать? — спросил он, когда они отошли в подсобный закуток. — Я тебя куда угодно устрою, хоть на шитье.       — Нет, не надо.       — Митч думает, тебя надо снова на кухню.       Майк несколько лет трудился на кухне, но в итоге это разбило ему сердце. Слишком тяжело возвращаться из тюрьмы к тому, что он делал дома — это были несовместимые вещи.       Он привык заботиться о близких. Кормить их дома. С тем, чем Майк занимался в тюрьме, это не сходилось никак. Смешивать все это было неправильно.       Запах пищи определяет вкус на две трети. И запах в тюрьме у всего был одинаково поганый.       Он не хотел забыть ощущение дома. Для этого нужно оставлять все на своих местах. Что-то не должно выходить из памяти, должно остаться там и исчезнуть из реальности.       Оказалось, что с некоторыми вещами смириться невозможно. В их число входил один простой факт: Майку чертовски тяжело одному. Без близких.       — Да, я знаю, что он думает. Мне есть, чем заняться.       Конечно, Митч заботится не о том, чем Майк занимается в тюрьме, а о том, чем он займётся, когда выйдет. Митч не хочет, чтобы Майк вышел из тюрьмы неумехой. Хочет приучить к труду заранее и надеется, что ему что-то придётся по душе.       Но Майка ввергала в ужас одна мысль о том, чтобы научиться чему-то в тюрьме. Чему-то кроме выживания и зла.       Конечно, у работы есть свои преимущества. Например, дополнительный душ и кормежка. Даже деньги платят и переводят на счет, а деньги и заключенному не помешают.       Эд промолчал — так он всегда переходил с одной темы на другую, и это было по-своему учтиво. Он промолчал, пропершил горло и наклонился к Майку. Шепнул:        — Аспен дичает.       Майк посмотрел под ноги. Голый серый пол с крошками мусора и пыли.       — Он всегда таким был.       — Я никогда тебя ни о чем не просил, но он уже всех заебал.       — Ты всегда можешь обыскать его камеру и побить за Майн Кампф под подушкой.       Майк прислушался к тому, что происходило за дверью. Кто-то шел по коридору и вполголоса материл того, кто его, очевидно, не слышал.       — Все будет тихо, Эд.       Эд не ответил. Перемялся с ноги на ногу. Опустил глаза — поднял — снова опустил. Майк знал, о ком он скажет теперь.       — Он спрашивает про тебя. Постоянно.       — Да. Я знаю.       — Не хочешь с ним…       — Нет, — перебил Майк. — Не надо.       — Ладно, как знаешь.       В коридоре тикали часы. Больше ничего слышно не было — тот матершинник уже ушел, а в это время почти вся тюрьма высыпала во двор. Майк поймал какое-то старое, почти забытое чувство.       — Эд, я сам ни разу ни о чем тебя не просил…       — Твоя правда.       — Я хочу, чтобы ты мне помог. Это не то, о чем заключенные обычно просят, но ничего невыполнимого.       — Конечно. Ты же мой друг, Майк.       Эд улыбнулся. Как будто они правда были друзьями.       Майку нравилось торчать в библиотеке, если камера надоедала, как собачья конура, а двор становился просто невыносим. Если первое время он вовсе не хотел туда выходить, то теперь это была всего лишь возможность забить свое время.       Этого в тюрьме ищут все — возможности забить свое время.       Сначала тебя мутит от всего вокруг, а двор для тебя — гладиаторская боевая арена. Потом ты начинаешь скучать по временам, когда все кругом вызывало хоть какие-то эмоции, потому что в тот самый момент, когда ты привыкаешь к этому и такая жизнь перестает быть для тебя кошмаром наяву, начинается настоящий срок. Как операция на мозг без анестезии, которая длится бесконечно. Что-то ощутимо меняется в тебе, а ты не можешь этому помешать. Что-то невозвратимо меняется.       В библиотеке Майк не помогал и не участвовал в обсуждениях. Он даже ни с кем не разговаривал, но в ней было тихо и чисто. Это было единственное непохожее на тюрьму место, куда он мог пойти. Нет, приятного и в библиотеке было мало, но она похожа на какое-то другое неприятное место. На суд. На приемную больницы. На кабинет госслужащего.       И оттого парни в цветных пронумерованных одеждах, снующие между полок с книгами, смотрелись не на своем месте. Как и Майк.       Он несколько раз получал достаточно серьезные для госпитализации травмы, в сумме добрую четверть срока провел в одиночке за нарушения, правда, ни разу не был за них судим. Ни одну сломанную им челюсть до суда не доводили.       По совести Майк знал, что заслуживает наказания похуже. Но тюрьма не была тем местом, где он мог его получить.       Нет, Майк хотел выйти. Даже с тем, сколько зла сотворил своими собственными руками. Он хотел выйти не для того, чтобы избежать дальнейшего наказания — скорее, хотел положить конец тому, как ему приходилось жить в заключении. Иначе жить тут нельзя. Он чувствовал, что совсем скоро дойдет до точки невозврата, если не выйдет на волю. Здесь, в тюрьме он точно потеряет что-то очень важное, если останется.       Он хотел выйти не для самого себя. Хотел уберечь от себя близких.       Нельзя искупить вину в филиале Ада на земле. И тюрьма существует вовсе не для того, чтобы исправлять преступников, а для того, чтобы они падали все дальше и дальше в свое зло.

***

      После отбоя Майк ждал. Он ненавидел просить о чем-то, потому что ожидание в сомнениях — выйдет или нет? — всегда выводило из себя.       Только когда кто-то снаружи подошёл к его камере, Майк наконец выдохнул. Получилось.       Его вывели во двор и оставили там. Наверняка такое стоит больших усилий, и на этот раз Эд Симмонс очень постарался.       Майк вдохнул ночной воздух. Стояла чистая тишина. Вокруг него никого — только тёмное и небо и щебечущий соловей. Далеко, там, снаружи. Ему должен вторить сверчок, но тот слишком мал. Может, пролетит летучая мышь и хлопнет своим звонким кожаным крылом: главное, расслышать среди оглушающей тишины.       Совсем далеко рокотал шум большой дороги. Ее совсем не было слышно днём. Но теперь, когда все затихло, звучал даже шелест листвы где-то снаружи: Майк наконец-то услышал весь этот мир, и ветер нес свежий, девственный воздух, сдувая с него тюремную пыль.       Наконец-то стало спокойно. Исполнилась очень простая и вечная человеческая мечта — покой. Не особо большой и долгий, но все-таки покой. Впервые за много лет в его голове стало тихо, а руки наконец-то разжались из кулаков в обычные пальцы, тронувшие прохладный воздух, как струну.       Майк прижался к ночи, как к подушке, и ему стало легче. Немного.       Ведь звезды на небе остались точно такими же, как и прежде. Ничуть не изменились с тех пор, как он видел их в последний раз — с тех пор прошло почти пятнадцать лет.       Как бы то ни было, в масштабах вселенной все эти сроки ничтожно крошечные. В масштабах вселенной и вся жизнь Майка так мала, что её почти и не было. Это действовало на него умиротворяюще. И когда на следующий день Майк вышел во двор, он чувствовал себя лучше.       Поэтому он даже был не против поболтать, когда к нему подвалил малыш Питти, которого в последнее время все чаще называли Дьюком, потому что он был похож на одного из братьев в сериале «Придурки из Хаззарда», но Майк так и не понял, на кого именно. Да и не думал об этом.       — А с кем ты тогда был? Когда сел?       Майк очень выразительно поглядел на него. Вопрос был исчерпан.       Но парень не унимался.       — А кто тебя сдал?       У Майка под ребрами кольнуло.       — Не знаю. Русские, вроде.       — Ты не собираешься с этим разобраться?       Майк аж засмеялся. Глупее вопроса он еще не слышал.       — Чего ради? Я собираюсь выйти отсюда через пару месяцев и не вспоминать про эту херню никогда.       Тут вдруг засмеялся Питти, которого теперь звали Дьюк.       — Неужели тебе не за кого бояться на воле? Ты не можешь уйти, Майк. Так не бывает.       Он сказал это, как какую-то очевидную вещь, которую и так все знают. Сказал наотмашь, не обращая внимания. И Майк действительно уже знал.       Майк вспомнил широкую ладонь на плече, поцелуй в макушку, ласковое «все будет хорошо», шепот на ухо, смех их обоих по ночам, крепкое, но мягкое плечо, в которое он когда-то, целую жизнь назад, мог зарыться лицом и решить этим все свои проблемы.       У него загорелись легкие. Майк понял, что уже какое-то время не дышит, и вдохнул через силу.       Это не было новостью. Но становилось гораздо хуже, когда об этом говорили вслух.