И если хочешь быть со мной — тони

Мо обнаруживает себя за столом. Он оглядывается. В руках зажат карандаш, под ладонями куча листов. Одно из окон приоткрыто, слышен щебет птиц, шум потока машин, — город живой, дышит. Вокруг на столе куча канцелярии, ручки, карандаш изгрызанный, ластики, тетрадки, смятый лист в углу. Мягкий свет из окна падает на всю эту картину, ложась яркой полосой поверх листов. Он снова сидит за учебой, делает домашку, готовится к экзаменам. Здесь должен быть еще один человек, ну, или трое..? Мо еще раз оглядывается, вертясь на стуле. Осматривает студию. Та стала уютнее, не такой пустой, не такой ледяной. Теплый свет будто согревает душу этого дома. Кое-кто говорил, что этот свет, греющий душу дома, — совсем не от солнца снаружи. За что «кое-кто» всегда получал по голове. Никто больше не приходил в это место, чтобы приводить его к кристальной, стерильной чистоте, будто бы здесь никто не живет и квартира эта выставлена на продажу. Здесь был создан личный, самодельный и глупый уют, — на диване висела желтая футболка, виднелся рукав от олимпийки, в углу покоились два джойстика от приставки и открытая пачка чипсов. Кроссовки нестройными рядами полувалялись в прихожей. У Мо есть новая, подаренная Тянем, неебически крутая пара кроссовок, но он все еще гоняет в своих старых конверсах, и не стесняется уже по-хозяйски раскидывать их в коридоре, — очень даже вписываются в интерьер, такой вот современный дизайн, — как те самые кроссовки, которые он видел на витрине, когда Тянь привел его в магазин, — специально заранее состаренные, с потемневшей подошвой и протертыми носами. Всё, на что его тогда хватило, это емкое: «вы что, блять, больные?» Шань возвращается в реальность, видя, как Хэ наконец-то появляется у стола, поднося две кружки чего-то горячего, довольный весь, светится. Ставит одну рядом с Мо, отметая в сторону тетрадки, говоря, что ему нужно отдохнуть и взбодриться. Действительно, чувствуется такая сильная усталость… Это всё из-за учебы? Прерывая поток мыслей, он берет кружку в руки и начинает пить. Всё это время они болтают с Тянем, Рыжий все смотрит на него, бегает взглядом от скривившихся в полуулыбке губ, что-то рассказывающих, по белой, подсвеченной солнцем коже, по маленькому шраму на шее, по глазам этим, светлым и смотрящим в ответ с такой… нежностью? — Знаешь, — продолжает Тянь, слегка улыбаясь и глядя в кружку, — сегодня дежурил на этаже, мелочь носилась друг за другом, а полы-то только мытые, я даже сделать ничего не успел (Или не хотел, подмечает про себя Мо), как один пролетел по лестнице, поскользнулся, но устоял, — он растягивает слова, будто хваля эту самую мелкотню, — а второй, ну который бежал за ним, буквально пролетел по мокрому полу, скользя, как на доске, только на жопе, и кубарем скатился с лестницы, — и чего только такой довольный? — Ну пиздец, — скупо заключает Мо, — И че они там, живые оба два? — Живые, — он отставляет кружку, сладко потягиваясь, — Вообще не заметили, только и слышно, как ржут этажом ниже, смешные, придурки. Это ты тут только смешной придурок, один такой, все остальные до этого звания не дотягивают. — Тц, ну бесы мелкие, ты лови их в следующий раз, а не наслаждайся зрелищем, убьются же. Тянь кивает несколько раз, — конечно же, обязательно, — и продолжает воодушевленно рассказывать о том, как прошел его день, какая насыщенная сегодня была игра, как круто было пару раз обвести противника, выбить из рук отвлекшегося идиота мяч, и забросить победный трехочковый. Выпендрежник. На самом деле Мо и сам бы мог пересказать весь ход игры, — он наблюдал с трибун, — сел повыше, и смотрел смотрел смотрел, почти не мигая, на эту бесконечно движущуюся фигуру, — как быстро та перемещается по полю, как ловко и грациозно обходит блоки, как предсказуемо победно и одновременно зловеще скалится. Он мог бы с точностью спортивных комментаторов назвать количество обводок, столкновений и его бросков, потому что это было правда завораживающее зрелище. Не следить было нереально. — А Цзянь сегодня что устроил, ты слышал? — темы разговора скачут, переключаются с одной на другую, Рыжий цепляется за все, за те же новости о Цзяне, лишь бы не увязнуть в потоке воспоминаний о сильной крепкой спине, родинках на шее, о волосах растрепанных… Тьфу. — Размахивал сумкой, попал в фонтанчик с водой, сломал кран, струя, конечно же, во все стороны, — Хэ уже давно забыл про свой чай, увлеченно пересказывая клоунские финты друга, — этот умник пытался зажать фонтан руками, и в итоге что? Как псина мокрая пошел домой, — скалится он. — Это блять кара небесная за все его грехи, — Шань не сдерживает улыбки, представляя, какой обиженный и недовольный был их белобрысый друг, — Кстати, а Чженси где был? — Рядом, конечно, оттащил от фонтанчика, позвал учителей, а мокрая мышь, конечно же, получила нагоняй, довольно подметил он. Тянь пародирует тон их общего друга, говоря что-то вроде: «Я, конечно, хотел пить после игры, но не настолько, болван», он кривляется, хмуря брови, и они оба фыркают, Хэ открыто начинает ржать. После тот объясняет ему несколько тем, указывая пальцем на ошибки, коленкой задевая ногу Шаня. Сосредоточиться тяжелее, чем если бы он был один, но это уже привычно, — тепло тела рядом такое родное, оно все еще будоражит, но в такие моменты рядом просто… спокойно, безопасно. Тихо. Он вслушивается в чужой приятный монотонный голос, уверенно объясняющий, как работает какая-то неебически, по его мнению, простая формула, спрашивает, — понял? — Понял, понял. Тянь уносит чашки, пока Мо справляется с заданием, на улице уже нет ярких лучей солнца, оно приглушенное, в матово рыжих тонах. Вдвоем они проводят так весь оставшийся день, толком ничего не поев, прерываясь на чай, кофе, газировку и чипсы, на вечную болтовню, придурочный смех. Шань иногда толкает его коленкой, чтоб тот переставал уже ржать и занимался учебой. Тот в ответ мягко улыбается, — конечно, он все сделает. — Скоро будешь давать списывать домашку Цзяню, малыш Мо — посмеивается Тянь. — Ага, щас, хренушки, такой кровью и потом выстрадано, у меня мозг чуть не лопнул. Да и вообще, здесь половина неверно все. — Верно-верно всё, — он заглядывает в тетрадь, — Вот тут правильно, ага, и тут тоже, — делает небольшую паузу, пробегая глазами по страницам — М-м-м, 8 из 10, хороший результат. — Пиздишь.. — Да правда, сам смотри — Тянь пододвигает свою тетрадь, сравнивая результаты, — время сомнений в правильности ответов Хэ давно прошло, — Рыжий видел его результаты по контрольным, — и действительно почти все совпадает. Мо трет виски, расслабляется на стуле, откидывая голову. Тянь медленно собирает все в сумку, убирая со стола. — Пойдем в ту кафешку? Хочу пирожков — недавно Рыжий привел его в место своей прошлой подработки, зная, как тут вкусно готовят. Тянь старался не выдавать своей брезгливости, но слегка с опаской оглядывался по сторонам. Хотя доверие и вера в выбор Мо все-таки пересиливали. А теперь началось «хочу тех пирожков». Подсадил же на свою голову. Но на самом деле сегодня редкий день, когда все и правда хорошо, — домашка на завтра готова, на подработке выходной, — поэтому он и правда может спокойно идти ужинать у дядюшки Бэя. Можно заказать вкусный холодный чай, слушать вполуха шкворчание масла на сковородах, звон посуды, не бесячие, а даже приятные переливы колокольчиков над дверью, перекрикивания людей за соседними столиками, — ну прям хренова идиллия, черт ее дери. Даже не верится. — А пойдем. — Он не успевает встать, как его голову обхватывает чужая рука, тащит к себе и оставляет мягкий поцелуй на лбу. Рука при этом сразу же исчезает, как и ее хозяин, уходя в гостиную. — Придурок, — остается бурчать в спину, довольную такую спину, Рыжий-то знает. Они собирают всю школьную ерунду в сумки, оставляя обе у дивана. Шань напяливает свои старые любимые кеды, в кармане нащупывая мелочь, — можно позволить купить сегодня целых две любимые закуски, одной угостить придурка рядом, и насрать, что у него денег хватает, чтобы скупить все меню, — он обрадуется, если его угостишь. Да и самому как-то приятно что ли. Они направляются к той самой забегаловке, ради которой нужно протопать минут пятнадцать в гору, но это того стоит, ноги устанут, — зато как вкусно будет потом. Шань тянет носом, уже предчувствуя запах жареных пирожков и прикрывая от наслаждения глаза.

***

Мо просыпается тяжело. Со скрипом в уставших мышцах, с уже заебанными и еле разлепляющимися от пробивающихся лучей бледного света, бьющего по сетчатке. Ебаная неприкрытая штора. Ебаный забывчивый Рыжий. Жмурится. Ему на секунду кажется, что он снова там, что снова слышит отдаленное жужжание машин с высоты, пение птиц, теплые лучи летного солнца, согревающих кожу. Но пелена сна спадает, и это возвращает к реальности, к бледному осеннему солнцу, к редко проезжающим, сигналящим, будто в ухо, машинам. Оказывается, он лежит на боку, рука и шея затекли. Пора снова вставать, умываться, и двигать на работу. А воспоминание было хорошее, правда хорошее. Главное, его не забыть.