И если хочешь быть со мной — тони

Гаснет свет. В зале медленно загораются огни, со всех сторон на сцену падают красные лучи прожекторов, основное освещение приглушено, — остается легкая полутьма, сквозь которую трудно разглядеть происходящее. Постепенно свет яркого прожектора выводится в центр сцены, и зрители видят фигуру, — голова опущена вниз, рыжие грязные колючки волос поставлены вверх иглами в хаотичном беспорядке. Спина изуродована небольшим горбом, на котором натянута странного вида одежда, похожая на потертую робу, отливающую темными оттенками засохшей крови. Фигура приподнимается с колен, и зрителям показывается лицо, — одна сторона чуть темнее другой, покрыта легкой коркой шрамов. Но глаза такие яркие, такие живые, в них закипает огненное море. Рот приоткрывается, он набирает воздух и начинает: — Свет…

***

Шань сидит в гримерке, глядя на свое отражение, планомерно размазывая пальцами грим по лицу. Один слой, второй, шрамы… Вокруг налеплена куча афиш, перья, бюстгальтеры, панталоны, куча косметики, все это окружено удушающим запахом пота, духов и сырости. Шань пиздец как устал от этого. Как же сильно он устал. Глаза слезятся от яркого света ламп, в них будто насыпали песка. Кожа сухая, покрытая трещинами, по которым, как по сухому гравию, грим ложится неровно. Плевать. Рыжий подводит черным глаза, приподнимает голову и смаргивает, — блять, да как же неприятно, сука, будто каждый раз как первый. Шрамы удается сделать практически не глядя, костюм — как вторая кожа. Он последний раз смотрится в зеркало, проводит пальцами по волосам-иглам, еще раз ставя их, и выходит. Зал ждет. А шоу должно продолжаться.

***

Часть представления проходит как в забытие, это стало настолько рутинным, приевшимся занятием, что он может встать посреди ночи и процитировать реплики всех персонажей в разных сценах и актах. По очереди, и в разнобой, похуй. Настало время сольной сцены, один из его любимых моментов, когда можно не кривить душой. Выплюнуть чужие-свои реплики, прямо в довольные масленные рожи. Его слепят софиты, и Шань нихрена не видит, — довольны ли рожи или нет. Но он знает. Просто чувствует. — Полночный бред терзает сердце мне опять. — Рыжий бесом смотрит куда-то сквозь толпу, скрюченными, длинными пальцами будто пытаясь за что-то ухватиться. Он волочет ноги по сцене, одна из них плохо слушается, что не мешает ему с удивительной грацией подстреленной птицы двигаться по сцене. — Мой тяжкий крест — уродства вечная печать, — гордая горбатая птица снова опускает голову, не желая признавать свою слабость. Одни колючки-волосы не теряют своей спесивости.

***

Шань краем сознания замечает в полупустом зале один прилипший к себе взгляд, который, будто не мигая, застыл на нем, внимая каждому движению и реплике, не смотря на наличие других актеров на сцене. И хули надо? Иногда ему чудится, что в блеске тех глаз отражается ярко-красный отсвет. Это просто огни прожекторов, рыжий ты болван, успокойся.

***

— Я состраданье за любовь готов принять — несмотря на слова, рыжая голова снова приподнимается, гордо выставляя подборок, с достоинством принимая и понимая свою суть. — Я никогда не буду счастлив на земле. — в глазах загорается безудержная жажда, в огненном море собираются волны, готовые обрушиться на каждого в этом чертовом полупустом зале. — И после смерти мне не обрести покой, — в голосе штиль, — всего лишь временный, — волны поутихли, усмиренные хозяином.

***

— Я душу дьяволу продам за ночь с тобой. Последняя реплика этого рыжего ангела, ангела с не раскрывшимися крыльями, заставляет одного из немногочисленных зрителей усмехнуться. Дьявол сегодня определено на его стороне. Дьявол готов купить его душу.