И если хочешь быть со мной — тони

Его имя — отняли. Его семью — убили. Чтобы оказаться здесь и сейчас среди орущей, жаждущей зрелища толпы, ему приходится зубами выгрызать любую возможность, дающую сорвать с себя тугой ошейник, и дать наконец задышать полной грудью, как свободный человек.  Почти.  Он был Десятым. Десятым юношей, взятым под крыло командующей одного из отряда клана Воронов. С тех пор его имя было вычеркнуто из памяти и из уст всех, кто его знал, а для него самого осталось только число, каждый раз напоминающее о том, кем он стал, кем он является, и какое у него предназначение.  Десять. Кто-то шептал ему в камере, что «десять — это непременно хорошее число, очень хорошее…» «Оно принесет тебе удачу, мальчик…» — бредил этот «кто-то» в предсмертной агонии.  После он еще неделю сидел в одиночной камере, зная, что за стенкой лежит тело, последними словами которого была чушь о числах, о какой-то четверке, ужасном тринадцатом, и непременно везучем десятом.  Что ж, чертова удача сегодня необходима как никогда, хоть и полагаться только на нее Десятый не собирался. Мало толку от удачливого слабака.  «Ты должен быть сильным» — эти слова он слышал все свое детство, пока был свободен. Эти слова он нихрена не понимал, не осознавал всю тяжесть их груза, пока не оказался в клетке.  Но они же позже помогали перегрызать глотки всем, кто пытался задеть сильнее, ударить больнее, предать изощреннее. Они били набатом в голове, повторяя глухое чужое «ты должен, ты должен, ты должен».  Вот куда они его привели. Перед ним — песочное поле, окруженное высокими стенами, на которых, как он успел осмотреться, тысячи людей, облаченных в черное, выкрикивающих жадное, мерзкое, жаждущее «давай, убей, убей же его!»  Его вывели на поле, сняли кандалы, заранее облачив в те же черные одежды, как знак будущей принадлежности к клану, если только… Если только он достаточно силен, чтобы вгрызться еще раз в чью-то шею. Ему кажется, что он готов, что после всего пережитого, смиренно готов к тому, чтобы умереть, и также готов к тому, чтобы убить.  Представляя день за днем чье-то чужое, неизвестное лицо, что окажется перед ним в день неминуемой гибели.  Это лицо станет либо его погибелью, либо спасением, ключом к свободе.  В его снах одна картинка сменялась другой, мертвенно бледное лицо сменялось на яростное, злое. Но каково же его удивление, когда из-за медленно открывающихся ворот показывается высокая фигура, чья тяжелая, прямая поступь отголосками прошлого напоминает что-то знакомое.  Вся процессия занимает всего несколько секунд, кандалы звенят, и вот на поле оказывается его будущий противник.  Десятому требуется несколько секунд, чтобы поднять взгляд выше, от черных массивных ботинок, перемещаясь к бледным рукам, на которых следы от цепей почему-то были не красными, свежими, а давно зарубцевавшимися белыми шрамами.  Поднять взгляд выше он не смел. Не смел, блять.  Стыд от того, что даже в мыслях уже давно не обращался к самому себе по старому имени, что давно отказался от своей семьи, от личности, что сломал хребет своей гордости, — обжигало раскаленной сталью. Той же, что, как ему помнится, раньше была в чужих глазах.  Но холодное «здравствуй, брат», сказанное тем самым голосом, что когда-то велел быть сильнее,  заставляет резко вскинуть голову, чтобы тут же наткнуться на ту самую стальную стену серых колючих глаз напротив.   «Чэн». Он достает это имя из глубин памяти, такое же древнее и забытое, как его собственное, — то, которое он не слышал годами, и боялся когда-то услышать вновь.  Но мягкое, осторожное «брат», ломает больше, чем вероятное обращение по имени, ломает так, что больше никакой уверенности, никакие слова «ты должен быть сильным» уже не помогают, эта мантра резко изжила себя, оставляя голый детский страх и пульсацию в голове, кричащую: «я не хочу, не хочу, не хочу, забери меня отсюда».  По арене начинает проходиться шепот, выводящий из оцепенения: «четвертый, четвертый, это он, число смерти, он так силен»    Число смерти.  Смерть.  Вот для чего они сведены сейчас. Как бы ни хотелось сбежать  от этой мысли, они оба заключены в замкнутом кругу арены, из которого только один должен выйти победителем, новым Вороном.  — Тянь..  Это имя, как пощечина. Как первый удар, который в ответственный момент мог быть роковым. Ему хочется зажмуриться, горячие стыдные слезы обжигают глаза, и он качает головой, так сильно не хочется, чтобы тот, что напротив, видел эту слабость. Только не он, не перед ним.  — Тянь, ты должен.  Эти тихие, уверенные слова, начало которых от знал наизусть, — они были вечной мантрой, убивающей и спасающей одновременно. Но если раньше концовка той самой мантры казалась ему тяжким, неподъемным грузом, то сейчас…  — Тянь, ты должен убить меня.  …как же ему быть сейчас?  Всё сигналы тела говорят ему о том, что нужно бежать, он чувствует себя, как загнанный зверь, которого скоро растерзают, которому из последних сил нужно вырываться из этой клетки, рвать всех, кто попадется на пути и сбежать так далеко, на сколько позволят стертые в кровь лапы.  Но ему не дают погрузиться в себя глубже, как всегда было в детстве, не дают упасть в болото этой паники.  Слышатся глухие шаги, фигура Четвертого оказывается ближе и он толкает Десятого ладонью в грудь, строго, жестко, будто приказывая:  — Ударь меня.  — Нет. — качает головой, — Нет. Я не могу.  Тот тихо цыкает, опуская голову, смотря исподлобья:  — Ты слышал, что я сказал? Ради своей же жизни ты должен… — Я. Не. Могу. — жестко, хлестко. Он никогда не смел перебивать своего брата, но не сейчас, не в этой ситуации ему раздавать приказы. Пошел к черту, самодовольный ублюдок, живи, сука, сам, не позволяй себе умереть ради меня.  Тут же скулу обжигает болью, первое прикосновение, и вместо братских объятий прилетает в лицо, оставляя сечку, и это на столько в их стиле, что хочется даже улыбнуться. Бешеным больным оскалом.  — Начинай, придурок, я тебе сказал, — Чен снова бьет, и бьет прямо в солнышко, от чего выбивает сразу половину воздуха. Он не может дышать несколько секунд, его сгибает пополам, но как только ясное сознание возвращается, то с новыми силами мотает своей тупой, упрямой головой из стороны в сторону, показывая свое отношение к этому чертовому бою. Люди вокруг начинают выть, призывая бойцов начать драться серьезнее, — шоу для них слишком скучное, хочется зрелища, блять, а здесь слишком стерильно, никакой крови. Одна драма. Кому нужна эта больная драма двух больных никчемных братьев. Четвертый снова близко, хватает его за волосы, задирая голову: — Начни слушаться, щенок, когда я говорю делать — ты делаешь, понял?  Растет невыносимая зудящая злость, он давит на самое больное, на самое уязвимое, и оно выливается из него, —невозможно удержать свое бешеное дикое «я», когда с тобой снова обращаются так.  Потому Четвертому прилетает прямо лбом по носу. В голове звенит, перед глазами смутно видно бледное лицо, испачканное кровью.  — Так-то лучше — а этот мудила только радостно ухмыляется. Серьезно.  Хочется ударить еще, ударить сильнее, выместить всю свою боль, все свои не выплаканные слезы отдать ему с новыми ранами. И Десятый начинает наносить новые удары, которые ему позволяют сделать, очень слабо уворачиваясь, буквально подставляя свое болезненно-бледное, но все еще холеное лицо под кулаки, изредка ударяя в ответ.  — Еще немного, вот так. Пошел нахуй. — Правильно, бей справа, я открыт.  Я сам. Не указывай. — Точный удар, ты молодец.  Сука, почему ты улыбаешься. Я так хотел увидеть эту улыбку, но не сейчас, не так. Не так.  Он практически забывает о том, где они, в чем суть этого боя, что это не простая старая тренировка, и перед ним не брат, а такой же, как он, заключенный с номером.  Забывает, пока перед лицом не проскакивает блеск небольшого кинжала, ловко вынутого из-за спины Четвертого, и вложенного ему в руки.  — Момент настал.  Четвертый Брат хватается за руку Десятого, будто бы собираясь перевернуть его, сделав захват, но вместо этого резко сам же направляет руку с кинжалом себе в грудь.  Совсем близко к сердцу, которого, как Тяню в детстве казалось, — у того точно нет, и которое сейчас так отчаянно билось в его руке.  Нет. Нет. Это не должно было случиться. Если жить, то не ему.  Если жить, то должен брат.  Как существовать в этом мире, если он его правда больше никогда… Никогда.  Его руку, — руку в крови брата, — поднимают вверх, как знак победившего. Перед глазами пелена, за которой не видно, как уносят с арены его… соперника, а вокруг восторженные крики публики, которая приветствует их нового брата, брата клана Воронов.  И он еле различает слова, торжественно произнесенные командующим. — Ненависть спасет тебя, станет путеводной звездой. Впусти ее в свое сердце. Позволь ей поглотить тебя.  И она не оставит место грусти. А сделает тебя Вороном.