И если хочешь быть со мной — тони

Рыжий никогда в жизни не думал, что признается в этом, — в первую очередь самому себе, — что ему нравилось целоваться. Пиздец как нравилось целоваться, дурея, как наркоман в ломке, ожидая этих моментов, от которых живот не то что поджимался, — его сводило в диком спазме, какой обычно бывал у него от быстрой езды на байке Цю. Рыжему раньше казалось, — ну и нахрена нужна эта лизня, почему все об этом мечтают? Что блять в этом такого? Закатывал глаза, проходя мимо темного коридорчика под лестницей, где прятались парочки. Фу, мерзость. И жизнь снова наебала его, Рыжего, сказав «не хочешь всю эту грязную лизню? Захочешь». Рыжий стеснялся, Рыжий отрицал, Рыжий бесился. Он прошел все чертовы стадии принятия, посылая черноволосого лыбящегося ублюдка нахуй тупо на всех. Даже когда принял. Даже когда рывком дернул на себя, прямо в импровизированной курилке за школой. Тянь тогда сигарету затушить не успевает, — все происходит слишком быстро, она так и остается тлеть в руке. Рыжий вихрь проносится, дергает его на себя. Рычит прямо в губы отчаянное «да пошел ты нахуй, Хэ Тянь». И целует. Как в первый раз. Как в последний. С тех пор проходит неделя, и голод внутри Рыжего не успокаивается, он только разрастается, и ему мерзко с самого себя, что он напоминает тех самых придурков, которые прячутся под лестницей. Которые ждут перемены, которые кидают «не ждите меня» друзьям, и смываются в темные пыльные кабинеты. У них сложилась своя система, Хэ всегда курит на большой перемене, а после, будто случайно, сталкивается с Рыжим, который ждет его, нервно постукивая ногой. И к этой системе добавился новый элемент. С которого Рыжий дурел псиной. У Хэ появляется привычка, — таскать с собой жвачку, и всегда после сиг жевать ее. Обычно это было что-то ментоловое, свежее, что в сочетании с легким запахом сигарет давало какой-то ебанутый эффект. Рыжего вмазывало, когда его рот накрывали чужие губы, от которых пахло горечью, сводило с ума, когда внутрь проникал язык, добавляющий к той самой табачной горечи тонкую нить острой, сладкой свежести, — такой яркой, такой восхитительно вкусной. Рот Хэ был блядски вкусным, его хотелось вылизывать, проводить по кромке зубов, облизывать нёбо, посасывать язык, вбирая весь мятный вкус. А потом ходить с ощущением этого вкуса во рту весь оставшийся день, будто бы это Рыжий недавно затянулся сигой, недавно жевал ту ебаную мятную жвачку. Крышу сносит окончательно, когда в один из дней, подходя к Хэ, поджидавшему его в пыльном кабинете, оказываясь непозволительно желанно близко, он видит, как тот скалится, как все еще жует очередную резинку, выдувая пузырь, лопая, зубами собирая остатки обратно в рот. Рыжий наклоняется к его лицу, глубоко вдыхает любимый запах, осознавая, что одна переменная в их системе поменялась, что запах новый, что запах другой. Что там не ментол, не свежесть, так подходящая Хэ, а что-то сладкое, напоминающее… арбуз? Рыжий на пробу облизывает чужие губы, собирая с них сладость, убеждаясь, — да, этот гандон купил новую пачку, со вкусом арбуза. С любимым вкусом Рыжего, который до этого всего лишь раз упоминал этот факт. Ну псина. Но какая хорошая. Рыжий лижет его губы, обхватывает сзади шею, надавливает языком, проникая внутрь, жадно вцепляясь, не давая отстраниться, запихивая язык глубже. Неизменный вкус табака смешивается с ягодной сладостью, — такой непривычной, такой с новой силой манящей. Хэ улыбается сквозь поцелуй, даже когда его губы прикусывают, — «хватит лыбиться, уеба». Они теряют счет времени, они лижутся, оставляя слюну на подбородке — чужую, свою? Им похер. Где-то на периферии Рыжий осознает, что звенит звонок, что пора блять остановиться. Он последний раз прижимается к чужим губам, лезет последний раз языком, нащупывая им ту самую злополучную жвачку, — Хэ удивленно приподнимает брови, когда та из его рта исчезает. Когда Рыжий отстраняется, скалится, медленно жуя, глядя на Хэ пьяными, обдолбанными зрачками, припечатывая окончательно одним словом: — Вкусно.