И если хочешь быть со мной — тони

Рыжий всего лишь прикрывает глаза, упираясь головой в мутное стекло автобуса, часто подрагивающее в такт движениям, — и он непременно бы это заметил, непременно бы убрал голову, если бы от адской усталости его веки не потяжелели, не закрылись окончательно, заставляя провалиться в долгожданный сон, мучительный, сладкий сон… …Рыжий тяжело дышит, воздуха мало, катастрофически мало, — он будто прижат чем-то к подушке. Чем-то? …Или кем-то? Он на пробу пытается подняться, но его тут же обратно пришпиливает к кровати. — Тише, тише, малыш. Малыш? Малыш, блять? Мне это все снится, господи нахуй, это просто сон. Я надеюсь. Чужие руки гладят спину, проводят мягко так, задирая футболку, оставляя светлые полосы на коже, заставляя ту идти мурашками. — Тебе нравится, — слышится восхищенный, довольный голос где-то сзади над ухом, тихий такой, — Нравится же? Рыжий молчит, не подавая признаков жизни, лишь еще больше утыкаясь в подушку. Футболку задирают выше, заставляя поднять руки, удерживая голову, не давая повернуться, не давая сделать лишних движений. — Приподнимись немного. — Свали нахуй, — раскомандовался еще, в чужом-то блять сне. — Шань, — голос становится угрожающе ниже, — пожалуйста. Одна рука заставляет его приподняться, окончательно снимая футболку. Слышится тяжелый вздох, совсем близко к коже, обжигающе близко, губы проходятся вдоль позвоночника, еле касаясь, оставляя лишь мимолетный след теплого дыхания. Губы сменяются языком, влажным, таким же горячим, проходящимся вдоль лопаток, уходящим к ямочкам на пояснице, заставляя выгнуться, болезненно зашипеть. — С-с-сука. — А хочешь? — голос за спиной на секунду замолкает, — Хочешь…тоже сниму? — Что ты блять снимешь? Зачем он ведет этот диалог? Рыжий не знает. Рыжий продолжает. Ведь это всего лишь сон. Сон. Пошло все нахрен. — Футболку. Свою. Хочу быть ближе, кожа к коже. Можно, Шань? Таким этот чертов голос не был никогда, — никогда в его жизни он не слышал подобных нот, вопрошающих интонаций. Это било прямо в сердце, и куда-то отчаянно ниже. — Нахуй спрашиваешь, если все равно снимешь? Звучит глухо, — и это неудивительно, — ведь всегда так, если закапываешься рожей в подушку все сильнее, не желая говорить эти стыдные, дурацкие слова, избегая прямых «да», не желая, боясь такое говорить вслух, даже во сне. — Шань, ну скажи, хочешь? — голос теплый, голос нежный, так блядски невозможно контрастирующий с тем тоном, что он привык слышать каждый день в школе. Нет яда, нет холода, нет колкости. Его хватает всего на пару ударов сердца. Раз. Два. Чтобы хотя бы во сне не струсить, чтобы во сне смочь сказать простое: — Хочу. И пошло все в пизду. Никто ведь не узнает. Никто не сможет заподозрить, уличить его в этом мерзком, собственническом, эгоистичном желании. Кроме него самого. Плевать. Чужая футболка летит на пол, — Рыжий не видит, только слышит быстрый шелест одежды, чувствует чужие руки на талии, что благодарно сжимают, притягивая к себе. Чувствует жар чужой кожи, гребаная печка, что прижимается к спине, чувствует чужую грудь, напряженные мышцы, чувствует, как бархат кожи проходится вдоль, — он трется об него, сука, натурально трется, как кот, пиздец. Это пиздец. И это приятный пиздец. Признайся себе, Рыжий. — Еще. Фигура сзади замирает, слышится чужой тихий смешок, и трение усиливается, — и Рыжий теперь чувствует больше, о боги, он чувствует гораздо больше, — как между его ягодиц движется напряженная плоть, — это, блять, ощущается даже через ткань спортивок. Призрачная, фантомная фигура продолжает движения, склоняя голову, вновь опаляя дыханием, целуя в шею, прямо в загривок, в открытое, доступное место. — Вкусный, ты такой вкусный. Он чувствует чужой горячий язык, губы, ласкающие за ухом, слышит мягкое рычание, когда губы спускаются ниже, к самому чувствительному месту, прямо к холке. — Бля-я-ять. Его хватает только на позорный скулеж, когда чужой стояк притирается сильнее, а язык вновь и вновь проходится по шее, задевая позвонки, целуя их, зализывая мягкие укусы. Всхлип переходит в откровенный стон, когда зубы смыкаются на холке, прикусывая до боли кожу, рыча, одновременно с этим максимально тычась чертовым стояком к заднице, совершая два последних, размашистых движения. Фигура над ним застывает, рыча, не двигаясь, сильнее сжимая в своих тисках, жестче прикусывая зубами, не желая отпускать, — так, что становится больно. И бегут блядские мурашки. Резкий толчок в бок заставляет распахнуть глаза, и Рыжий секунд пять бестолково пялится в пустоту, все еще видя перед собой… да нихуя не видя, кроме чертовых простыней и подушки, всей в собственных, сука, слюнях. Позорище. Он смаргивает наваждение. Забудьзабудьзабудь. Тебе показалось, это просто сон. Но вздрагивает снова, когда сзади, прямо в ухо, с соседнего кресла вдруг раздается до ужаса знакомый голос, тихий такой, слишком, нахрен, непривычно ласковый: — Как спалось, Рыжик? — Хэ хмыкает, закусывая губу, — Вставай, работяга, станцию проспишь. И треплет по волосам, проходя мимо, задевая своей сумкой. А рыжий потирает шею, чувствуя на той фантомную боль от чьих-то клыков, чьей-то нахальной зубастой пасти. Вот сука. И встает, идя за той самой «сукой», пряча косую робкую улыбку.