Бьет значит любит.

Уже через пятнадцать минут, как мы встретились, каждый ел что-то свое. Ромка развел костер, и поставил жарить грибы, что они видимо, нашли где-то в лесу, Полина ела зефир на палочке, и попутно одаряя Катю комплиментами, одаряла ее еще и улыбкой. Мне стало как-то не по себе. Почему все так попутно глядят на меня, как будто я какой-то волк-одиночка? Я просто не люблю всякие поцелуи-обнимашки, и что с того? Нужно так сурово глядеть на меня? Ладно, что-то я сам создаю негативные чувства, все не виноваты, просто, глядят. Бяши не было в округе моего зрения. Очки я давно потерял, еще в тот день, когда сбежал от Ромки. Но очки то я не профукал, а именно разбил об тумбу, идиотскую тумбу, да! Даже если бы я их не полностью разбил, то мама бы все равно выкинула их, и подкинула мне эти линзы, в которых я сейчас. Да, я в линзах, и что? Не ходить же, мне, как слепой котёнок. Так Ромка говорил, когда мы только встретились. Я тогда был и впрямь, слепым котёнком. Точнее, слепым зайцем. Достав из рюкзака новую упаковку зефира, я воткнул его в палку, и поставил жарится под костром. Зефир медленно, но начал готовится сам, без сковородок, кастрюль, ложек, вилок, или тарелок. Только палка, и зефир, все. Ничего большего, правда же, легкое блюдо? Две минуты, и я дул на готовый зефир. Укусив, я оглянулся. Полина немного покраснев румянцем, посмотрела на меня с улыбкой. Голубые глаза заблестели под светом тусклого фонаря, что включил Ромка когда стемнело. Я улыбнулся, и слегка покраснел. Этот принцип Полины всегда меня смущал, и будет смущать. Ведь, когда ласковые, чудесные глаза смотрят на тебя, и любуются, ты же краснеешь, да? Я вот, всегда в краску впадаю, как от Бяши или Оли, так и от девочек. Катя уже съела весь зефир, и показывала Полине что-то на ночном небе. Там, были только темные тучи, что были кое-как видны среди темного неба. Где-то в промежутках дыр облаков, виднелись белоснежные звезды, что горели, как единые лучики солнца. Полина любовалась, и подергивала краюшек кофты, что натянула на себя попутно. Это была даже не ее кофта, а Кати! Это что такое? Отмахнув все пошлые мысли о девочках, я заметил задумчивого Ромку, что курил сигарету, выпуская дым в темное небо. Костяшки с занозами и ранами трогали траву, а вторая рука с такими же костяшками моталась туда-сюда, двигая сигарету то от рта, то ко рту. Ромка обратил на меня внимание, а палатке Бяши раздался щелчок, видимо, мешок положил. — Что смотришь? Выглядишь, как будто втюрился, Петров. — На лице Пятифанова появилась ухмылка, а сам он потушил сигарету об траву. Я вспотел до мурашек. — Влюбился? Н-нет! С чего ты это взял, Ром? — Чуть заикаясь сказал тот, и доел зефир. — С чего ты решил что я — педик? — Ну-у, твой взгляд. Ну короче, блять! Ну не нравится мне твои мысленные взгляды, понимаешь? Смотришь как будто, я тебе жизнь испортил. — с какой то тьмой ответил Рома, и отвернулся от меня спиной. По красному уху было понятно: залился краской! — Ром, ну, че ты там себе бормочишь? Я-ж, не собака, не укушу. Что тут, пугаться то? Заикаешься так, как будто я что-то сделал тоже. — «Тоже»? Я что-то сделал не так? Что я успел натворить, за две минуты нашего разговора? — Ничего, просто, ты меня чуть-ли не изнасиловал, как-бы. Искупится хочешь, не? — Искупится? Да ты приахуел! Я что, гей перед парнями извинятся? Вон — у Семёна соси, что ко мне-то, лезешь? То смотрит будто я геноцид устроил, то, ебашит своим «Тоже». Роме было обидно, обидно то, что Антон не понимает великого секрета, что тот скрывает. Но, собравшись с духом. Рома выкрикивает. — Аргх. Ну, это! Извини меня, пидорасович! — Сказал Рома, и отвернулся мгновенно от взгляда Антона, Антон же, немного прифигел, но подполз сзади, и обнял со спины, Рома залился краской. Пальцы сжали мягкую футболку на его теле, а Яндэрэ чувство Ромы усилилось. В голове пронеслась мысль. «Я убью всех кого он захочет, ради таких двойных объятий. Да! Да! Он мой навсегда, н-а-в-с-е-г-д-а»