Девочка в маске Архонта

Фонтейн ни на миг не сомневается, что могущественная и великолепная Гидро Архонт спасёт их. Это будет восхитительное шоу, почти такое же, как самые грандиозные представления в оперном театре «Эпиклез» - захватывающее, драматичное, но непременно с хорошим финалом; ведь Бог всегда придёт на помощь своей возлюбленной земле. Если бы только они знали. Если бы они могли хоть на мгновение представить – как глубоко было бы их горе; горе детей, от которых отвернулась мать и защитница? Арлекино осточертели эти условности, эти псевдо-формальные переговоры, этот безвкусный чай с молоком, которым от неё каждый раз отгораживается Фурина. Дипломатический визит? Дипломатия возможна только между равными. Дипломатия между ними закончилась в тот момент, когда они стояли на сцене в полной темноте, и Арлекино прижимала к себе чужое тело, дрожащее от страха. В Бездну предисловия. Чашка чая бесцеремонно летит прямо на пол и разбивается у ног Фурины, которая невольно вскрикивает от неожиданности. Арлекино злится – её злость поднимается ураганом, который ничто не способно остановить. Ветер способен уничтожить русло реки, которое она точила годами; землю охватит пожар, а после – скуёт льдом; выстоишь ли ты, девочка в маске Архонта, ручеёк-реченька? И если не выстоишь даже сейчас… … на что тогда надеяться Фонтейну? - Что вы… - Фурина пытается возмущаться, гордо вскидывает голову, чтобы не показывать своего страха, но Арлекино давала ей уже достаточно шансов сказать что-нибудь осмысленное. Больше она не хочет слушать ни оправданий, ни обвинений; больше она не хочет слушать ничего – кроме жалобных всхлипов, кроме звука, с которым разбивается сердце и ломается что-то внутри, быть может, в этом надломе она сможет найти ответы. Арлекино оказывается рядом в одно короткое движение, отталкивает Фурину обратно на диван, с которого она уже успела вскочить – интересно, хочет позвать на помощь или всё-таки готова принять бой? Что, если я сниму с тебя маску?.. - Только попробуй позвать на помощь – и я убью тебя, - ничего не выражающим тоном бросает Арлекино, нависая над Фуриной, которая пытается вжаться в подушки дивана; будто бы может раствориться в них, стать ручейком и утечь из чужих пальцев. Конечно, она блефует. Пусть она – Предвестница Фатуи; но что до её угроз Архонту? Разумеется, Арлекино не посмеет использовать оружие, ей просто интересно, как отреагирует на этот блеф Фурина. Она испугалась тогда, в тёмных переулках, не зная в лицо своего убийцу – но теперь, при свете дня, во дворце Мермония, где вокруг охрана, где она у себя дома? Возможно, если она станет сопротивляться, её маска наконец-то разлетится на куски. Но Фурина не сопротивляется. Арлекино хотела бы изорвать её на куски, чтобы добраться наконец до сути – но вместо этого она вжимает Фурину в диван. Та отворачивается, прячет глаза, и Арлекино грубо хватает её за подбородок, проводя большим пальцем по губам – совсем без нежности, нажимая так, что Фурине наверняка становится больно. Неужели она действительно – та, кто должна спасти Фонтейн? Пальцы сжимают шею; пальцы срывают синий пиджак, небрежно сминают и отбрасывают нелепую шляпку; пальцы рвут пуговицы на белой рубашке. Фурина наблюдает за этим с неподдельным ужасом – но ручеёк не выходит из берегов, ручеёк падает в бесконечную пропасть, и возможно, это будет самое яркое, самое захватывающее падение. Арлекино безмерно надоело искать ответы на окружных путях, если понадобится – она готова вскрыть Фурину, забраться в самую её суть, перепачкать руки в её крови, только бы там оказалось хоть что-нибудь. Ручеёк-ручеёк, сколько ещё будет бежать-литься твоя песенка? Какая же незадача – искать ответы совершенно не там, где они спрятаны; какая же незадача – остаться умирать от жажды рядом с источником чистой воды… Арлекино не привыкла теряться – но она откровенно не знает, что делать сейчас. Зачем ей Фурина? Можно было бы оставить её сейчас, растерянную, встревоженную, пытающуюся закрыться оборванной рубашкой; оставить её вместе с собственной беспомощностью, вместе со слезами на опущенных ресницах – пусть вглядится сама в себя, пусть ужаснётся тому, что откроется её взгляду. Но с другой стороны – если что-то даётся в руки, можно ли это не использовать?.. Она притягивает Фурину к себе за горло, оставляет укусы на белоснежной шее, на плечах, наслаждается всхлипами, в которых становится всё меньше страха, и куда больше – мольбы. Арлекино сжимает её тело в руках, вдавливает в подушки, кладёт ладонь на губы, чтобы заглушить слишком уж громкий голос; проталкивает пальцы в рот, наслаждаясь тем, как беспомощно выглядит Фурина сейчас. - Что скажет твой драгоценный народ, если увидит свою богиню такой слабой? - Арлекино нарочно тянет это с усмешкой, сладкой до приторности, как любимый десерт Фурины. – Как думаешь, они отвернутся от тебя – такой? Фурина отворачивается, чтобы скрыть вспыхнувшие скулы, слёзы; сжимает пальцы до белых костяшек, и Арлекино, издеваясь, гладит её по лицу, чтобы снова притянуть к себе и оставить долгий, болезненный укус, чтобы оцарапать острыми ногтями рёбра, чтобы выдохнуть в самое ухо: - Может быть, именно это – твоя истинная суть Архонта? Фурина покорна почти до отвращения, до скуки – она даже не пытается сопротивляться. Арлекино, пожалуй, удивляется – когда ощущает на волосах чужую ладонь; удивляется, когда Фурина сама тянется навстречу, пусть и отводя взгляд. Удивляется, когда она выгибает спину. Отвечая на болезненные, слишком резкие, слишком острые прикосновения. Как давно никто тебя не касался? Как давно – что ты готова принять даже это? У Фурины мягкие губы, нежная кожа, неуверенные прикосновения – Арлекино определённо ведёт в этом танце, она определённо главная здесь – и она упивается своей властью над божеством, заставляя её скулить от нехватки воздуха, заставляя её выпрашивать каждое болезненное прикосновение, заставляя её едва ли не плакать от боли – в прикушенных до крови губах, в расцветающих синяках от зубов, в царапинах, которые почти готовы налиться кровью. - Если бы тебя хоть кто-нибудь видел сейчас, - безжалостно шепчет Арлекино, глядя, как на рёбрах Фурины расцветают синевато-алые цветы, - они бы все от тебя отвернулись. Ты знаешь, что я права. Ты знаешь, что настоящая ты недостойна своего места, своего народа, своего обожания. Арлекино знает, что руки у неё всегда холодные – но она чувствует тепло чужого тела, чувствует, как этот холод пробирается к самому сердцу Фурины, и не собирается щадить её. Пусть – землю опалит жаром и через секунду скуёт льдом, пусть – она почувствует, сколько могут стоить ошибки, как важно бывает порой понять – верный ты делаешь шаг или срываешься в пропасть. Арлекино не хочет думать, что она сама – на краю пропасти. В конце концов, из тех, кто сейчас здесь, единственно достоин любви – разве что Фонтейн, невиновный в грехах своих отцов. Она скользит по чужой обнажённой коже губами и взглядом, отмечая, насколько Фурина красива – сейчас, когда надломлена, покрыта ссадинами-укусами; сейчас – когда она чувствует её страх кожей, и это понятный, простой, человеческий страх; чувство, так не подходящее Архонту? Арлекино не ждёт, что Фурина начнёт умолять – она буквально видит, что та полностью в её власти; Арлекино топит её в боли, стремясь продлить каждое мгновение этого упоительно несправедливого приговора – пусть кричит, пусть кусает губы в кровь, пусть впивается ногтями в ладони; пусть хоть кто-то накажет эту заигравшуюся девчонку, которая играет чужими судьбами. Она позволяет ей немного вольностей – касаться плеча, запускать пальцы в волосы, выгибаться навстречу; но каждое непослушание она отмечает сжавшимися на коже зубами – так, что кроме синяка остаётся отчётливый полукруглый след. Проводя рукой по лицу Фурины, чтобы заткнуть ей рот собственными пальцами, Арлекино чувствует на её щеках слезы. И смеётся. - Давай же, Архонт, яви мне свою силу, - шепчет она, зарываясь губами в волосы Фурины, кусая ухо, шею, торчащую ключицу. – Докажи, что ты действительно всесильна и справедлива. Или, быть может, это – справедливо? Фурина прячет лицо, но Арлекино безжалостно поворачивает её голову к себе, заставляя смотреть на себя, заставляя искать в своих глазах отражение – отражение той, кто взяла на себя слишком многое, той, кто думала, что удержит в ладонях Первозданное Море, той, кто не справится с грядущей трагедией. И пока Фурина вглядывается в непроглядную тьму её глаз, Арлекино разводит ей ноги, сжимая внутреннюю сторону бедра ногтями. Фурина тоненько скулит, пытаясь сжать ноги, но момент она уже упустила – и Арлекино напоминает ей об этом, когда входит резко, сразу двумя пальцами, не беспокоясь ни о длинных ногтях, ни о том, чтобы хоть немного смягчить прикосновение. Фурина жмурится, глотая собственные слёзы вперемешку с капельками крови на губах; Арлекино облизывает её губы, чувствуя привкус соли и железа. Вкус, который ей хорошо знаком и понятен. Она красива, девочка в маске Архонта, она красива своей болью, своей беспомощной покорностью – вот только красота эта отравлена ложью, красота эта кажется отвратительной и слишком уж слащавой; даже синяки и кровь не могут прогнать приторную сладость гниения. Фурина кричит под ней, под сильными, уверенными толчками, под болью, которую не сменяет – и никогда не сменит – нежность; Фурина выгибает спину навстречу, когда боли вдруг становится меньше; Фурина смотрит с такой мольбой, словно знает, прекрасно знает – она это заслужила, она заслужила даже более страшную кару, чем Предвестница Фатуи. И Арлекино готова напомнить ей об этом. Фурина задыхается своим криком – но стоит ей начать кричать громче, и пальцы свободной руки Арлекино сжимают ей горло или проталкиваются в горло, заставляя глотку сжиматься. Явится ли кто-нибудь на эти крики? Какая разница. Арлекино почти ничего не чувствует, глядя на то, как Фурина дрожит у неё в руках, глядя на то, как её сознание медленно тонет в упоительной чёрно-красной боли. Выдыхая сквозь плотно сжатые губы, Арлекино думает совсем не о том, о чём могла бы думать, затащив кого-то в постель. Неужели стоило снять с тебя всё – твою уверенность, твою раздражающую гордость, твою одежду, чтобы ничего не узнать? Фурина извивается, тянется рукой между собственных бёдер, чтобы коснуться себя – но Арлекино грубо перехватывает её запястье, отшвыривает её руку – нет уж, я не позволю тебе ничего из того, что ты хочешь. Я не позволю вмешать в эту боль ни капли наслаждения. И, кажется, Фурине этого достаточно – от очередного резкого, глубокого толчка она вдруг перестаёт дышать на мгновение – а потом кричит, забыв об осторожности, и в этом крике боль, наслаждение, отчаяние, ненависть и бессильная злость; и Арлекино тонет в этом крике, разбиваясь, словно листок, пойманный волнами в бурю. Жаль только, что дело всё вовсе не в силе Гидро Архонта. Она отпускает Фурину так же резко, как и взяла – не слушая её всхлипов, переходящих в тихий плач. Она чувствует, как Фурина жмётся к ней, несмотря ни на что; несмотря на то, что Арлекино перешла все границы, несмотря на то, что каждая клеточка её тела должна наполняться болью и ненавистью. - Думаю, сегодня я получила Сердце Бога, - усмехается Арлекино, и Фурина вздрагивает, как будто бы ей отвесили пощёчину. Но – не спорит. Девочка в маске Архонта, почему под твоей маской ты ничуть не изменилась? Арлекино касается ещё влажными пальцами губ Фурины, но смотрит – куда-то в сторону. Поняла ли она хоть что-нибудь? Узнала ли хоть что-нибудь? Ручеёк-реченька, маленькая капелька в великом море скорби, что же ты – даже не пытаешься? Арлекино качает головой и резко встаёт, не собираясь оставаться рядом с Фуриной – пусть придёт в себя одна. Если рядом с Богом можно позволить себе абсолютно всё, думает Арлекино, действительно ли ты стоишь рядом с Богом?