Сквозь тебя протекает река

Она помнит насмешливое Валькино «Дерё-о-овня», которое та протянула, перегнувшись через перила второго этажа прямо с дешёвым рожком из местной бургерной в руке. Наташа проследила за направлением её взгляда. «Дерё-о-овня» ехала вверх по тэцэшному эскалатору, уставившись на движущиеся ступени. На ней было лёгкое ситцевое платье и потёртые балетки — в конце августа стояла страшная жара. За спиной висел огромный нелепый рюкзак, едва не перевешивающий назад её саму. — Она уже третий раз поднимается, — хихикнула Валька. — Смотри, щас опять вниз поедет. И правда, «Дерёвня» осторожно сошла с эскалатора на подъём, а затем, воровато оглянувшись по сторонам, шмыгнула на соседний и медленно поползла вниз. Валька прыснула. — Вот с кем нам учиться: с поклонницей Великого Эскалатора! Наташа тоже видела уже сегодня на общем сборе перед училищем это выцветше-голубое платье с аляпистым узором и тонкие косички, перекинутые за рюкзак. — Ты как будто впервые деревенских видишь, — фыркнула она. Но краем рта почему-то улыбнулась, наблюдая за бесхитростным развлечением девчонки. — Я-то нет, а вот она походу цивилизацию видит впервые, — хохотнула Валька, да так громко, что «Дерёвня» испуганно вскинула глаза наверх, ища источник звука. Наташа одной рукой оперативно сдёрнула Вальку с перил и оттащила с поля зрения. — Дура что ли? Чё орёшь, как птеродактиль? — буркнула она, отпустив Валькин локоть. — Цивилизация — это когда динозавры уже вымерли вообще-то. Валька сделала вид, что оскорбилась, и принялась демонстративно поглощать остатки мороженого. Наташа глянула ещё раз вниз, но по эскалатору теперь плыл только какой-то пузатый мужик. Прищурившись, она быстро отыскала девчонку в противоположной части ТЦ, где та теперь подозрительно увлечённо глазела на афиши. Когда они с Валькой сами спустились вниз, её там уже не было.

~

Потом началась учёба, и Наташа быстро выяснила, что с любительницей эскалаторов они на одном потоке, но на разных направлениях. Поэтому пересекались они только на общих парах, которых на первом курсе было довольно много, так что эти глупые светлые косички довольно часто мелькали где-то в её поле зрения. Валька поначалу ещё бросила пару колких фраз по поводу её юбки в клеточку («У-у, в колхозе вечеринка намечается») и туши с комочками («Как ты это увидела, блин, вообще?» — подивилась тогда Наташа), но затем переключилась на других однокурсников. Там ей ещё предстояло поле непаханое для антропологического изучения популяции. Сидела «Косички» в основном одна. Наташа не видела, чтобы она с кем-то много общалась, и замечала порой её тоскливые взгляды то на одну компашку девчонок, то на другую. Попыток влиться хоть куда-то Наташа, впрочем, тоже за ней не замечала. Может, «Косичкам» и так было нормально, и по поводу тоскливых взглядов она себе нафантазировала. А может, она была стесняшкой и просто ждала, когда всё случится само собой. Выглядела она то ли затюканной, то ли нахохленной, так что трудно было понять. Но когда Славик Куропаткин во время большого перерыва незаметно присел за её спиной и резко дёрнул за эти самые косички с возгласом «Дин-дон!», всё встало на свои места. «Косички» рывком развернулась и недобро сверкнула глазами. — Тебе что, пять? — холодно осведомилась она. Славик — по прозвищу Поршень, прилипшему к нему ещё в школе и исключительно благодаря стараниям Наташи — задумчиво почесал репу и нагло ухмыльнулся: — Не-а. А тебе? А то ты мелкая какая-то... У нас в школе пятиклашки старше выглядели, — он перегнулся через парту и понизил голос. — Ты школу-то закончила? Я никому не скажу. — Дебил. — Не знаю такой цифры. Это больше восемнадцати? Девчонка молча отвернулась. Но Поршень сдаваться в своих слабоумии и отваге не спешил и дёрнул снова. Наташа, не особо отдавая себе отчёт, начала было подниматься со своего места, но ситуация быстро разрешилась сама собой. — Походу я перепутала адреса и приехала учиться в детский сад, — девчонка снова развернулась, на этот раз покачивая увесистым учебником истории в руке. — Сдрисни на родину, а? Что-то в её голосе заставило Славика стушеваться и примирительно поднять руки, а Наташу — восхищённо сползти назад на стул. Наклонив голову, с каменным лицом «Косички» проводила Поршня взглядом до самой его парты и только тогда вернулась обратно к своей тетрадке. Один леший знает, что творилось в голове у Наташи, когда она быстрее своих мыслей тихо проскользнула к парте, за которой только что потерпел сокрушительное поражение Славик, и легонько потянула за одну косичку. Спереди послышался вздох. — Тебе на каком ещё языке объяснить, придурок, на китайск… — девчонка замолкла на полуслове, обнаружив сзади не приставучего пацана, а тощую кудрявую деваху. — Лучше на немецком. Убедительней получится, — посоветовала Наташа. Бледное лицо перед ней не выразило никаких эмоций или звуков, так что она продолжила: — Я из старшей группы этого детсада. Уже умею дёргать нежно, — она подмигнула. — Ты не на первом курсе? — наконец открыла рот «Косички». — А тут что делаешь? — Не, я на первом. — Почему тогда «из старшей группы»? — светлые брови вопросительно поднялись. — Потому что я не они, — Наташа кивнула в сторону кучки парней, галдящей неподалеку. — Половина этих имбецилов — мои одноклассники. Поверь, в развитии они однозначно не спешат. Девчонка тихо засмеялась и вдруг оттаяла. — Я Аня. — Натаха. Она протянула Ане ладонь, и та несколько удивлённо её пожала своими тонкими холодными пальчиками. — А где ты живёшь? — спросила Наташа. — В общаге. — О, я тоже. Ты откуда? Аня вдруг напряглась. — Да я отсюда вообще-то, — нарочито небрежно произнесла она. — Из Нижнего. Просто с предками не хотела жить, вот и уехала в общагу. Наташа не без труда подавила смешок. Сама она, как и Валька, была из Дзержинска, но на секции и кружки ездила в Нижний, часто гуляла тут с друзьями и вообще знала его как свои пять пальцев. И ей не понаслышке было известно, как трудно выбить место в общаге даже тем, кто приехал с окраин — что и говорить о тех, кто жил в часе езды от областного центра. Однако перспектива оставаться в хрущёвке с матерью и бабушкой Наташу не слишком улыбала, хоть сестра летом и умотала к своему благоверному в Москву, освободив ей всю комнату. Ведь теперь, когда Нинки больше не маячило перед их глазами, Наташе предстояло стать объектом удвоенного внимания. Повезло, что Валькина мама подсуетилась и умаслила комендантшу, которая оказалась её старой знакомой, заселить их обеих, да ещё и в одну комнату. — Почему я тебя не видела там? Аня пожала плечами. — Не знаю. Я в первом корпусе живу. — А-а, ясно. А мы с Колобком в третьем, — Наташа показала на только вернувшуюся из столовой Вальку, которая доставала пенал из сумки, и, поймав издалека их взгляды, так и застыла с ним в руке. — Колобок — это фамилия? — улыбнулась Аня. — Валька говорит: «Колобок — это состояние души», — важно изрекла Наташа, подняв указательный палец, и они рассмеялись.

~

Валька была не в восторге от новой Наташиной знакомой и поначалу дулась, кидая то презрительные взгляды на неё, то обиженные — на Наташу, но, впрочем, довольно скоро прониклась. Особенно когда Аня испекла медовые пирожные и угостила их на перерыве. — Как ты готовишь на этих общажных плитах, они же только на металлолом годятся? — недоумевала с набитым ртом Наташа. — Там даже макароны сварить — тот ещё челлендж. — Не без труда, — призналась Аня. — Но я импровизирую. Валька ничего, кроме «спасибо», не сказала, но на её круглом довольном лице было написано чистейшее умиротворение, пока она выуживала из пластикового контейнера одно пирожное за другим и отправляла себе за щёки. «Путь к сердцу Вальки, как известно, лежит через её желудок», — назидательно прокомментировала потом Наташа. Валька на это только фыркнула, а через неделю позвала их обеих к себе в гости в родительский дом, где они выпачкались в муке с ног до головы и чуть не устроили пожар, но всё-таки приготовили по рецепту Аниной мамы какой-то возмутительно вкусный торт. В тот день на Валькиной кухне пахло слегка подгоревшим тестом, ванилью и смородиной. Наташа как сейчас помнит Аньку с растрёпанным пучком на голове и босыми ногами, в фартуке с ягодками и сердечками и надписью «LOVE» на груди. Помнит, как не удержалась и мазнула пальцем в сливочном креме ей по носу («пуньк!»), и как та с хохотом пыталась увернуться, и как потом, подкравшись сзади, накрыла мучными ладонями Натахины глаза и щёки. Когда Наташа, отчихавшись, обернулась, Анька демонстративно стёрла пальцем крем с носа и засунула в рот. В тот день она была так счастлива, что ей хотелось то ли лопнуть, то ли танцевать.

~

Как-то само собой вышло, что у них сразу установился прочный телесный контакт. Наташу постоянно тянуло потрогать, прижаться, взять за руку, чмокнуть в висок или макушку; Анька её не отталкивала, а потом начала тянуться и сама. Сейчас бы это назвали «нарушением границ» или «вторжением в личное пространство», эти осознанные жители столицы. Но тогда это ощущалось таким естественным и нужным, что Наташе долгое время даже в голову не приходило, что ни с кем другим, даже с Валькой, ей такого не хотелось. Она быстро взяла за привычку наваливаться плечом к плечу, бесцеремонно сдёргивать наушник из Анькиного ближайшего уха и засовывать в своё со словами «Что сегодня в концертной программе?». Аня доставала из кармана свой потрёпанный жизнью серебристый «волкман» (Натаха таких уже сто лет не видела) и выбирала специально для неё какую-нибудь песню. От сбежавшего (вот так сюрприз) отца ей досталась внушительная коллекция русского рока, плотно укомплектованного кассетными кирпичиками на нижней полке древнего шифоньера. Анька её показала, когда в выходные возила их с Валькой к себе в деревню знакомить с мамой — спустя некоторое время после того, как случайно проговорилась, что не городская. Наташа тогда сделала лицо кирпичом и пнула под столом открывшую было рот Вальку, благоразумно не заостряя на этом внимание. Так они и слушали Анину музыку — на переменах, прислонившись к холодной стенке коридора шараги, в парке на скамейке, на пологой набережной Стрелки, в автобусе, зажатые между чужими телами и держась за поручни близко-близко, касаясь пальцами, и даже на особо скучных парах. Би-2, Ночные снайперы, Цой, ДДТ, Ляпис, Сплины — Наташа и не подозревала, скольких песен она не слышала, а некоторые группы не знала вообще. Сама она в свою очередь начала таскать с собой свой дешёвенький mp3-шник и знакомила Аньку с зарубежными исполнителями, в которых та совершенно не разбиралась, а потом и вовсе отдала ей плеер со словами «Я всё равно почти не слушаю». Ещё одной традицией, быстро вошедшей в обиход, были пятничные киновечера перед Натахиным ноутом. Иногда к ним присоединялись Валька и кто-то ещё из общаги, но если Аня настаивала на каком-то ужастике, то обычно смотреть его они оставались вдвоём. Валька хорроры не любила, а другие девчонки находили их скучными. Зато Аня почему-то их обожала, хоть и вздрагивала каждые пять минут и вцеплялась в Наташину руку. Наташе на ужасы было, в общем-то, по барабану. Чтобы напугать девчонку, выросшую на севере Дзержинска, нужно было очень постараться. В их районе регулярно разгуливали то педофилы, то гопота, в мусорках находили трупы животных, а каждый встречный считал своим долгом рассказывать всё новые и новые страшилки про то, как отходы с химзавода медленно превращают жителей в зомби. Так что устрашающий грим и громкие скриммеры не производили на Наташу ровно никакого впечатления. Зато производила его почему-то холодная рука, хватающая её то за локоть, то за плечо, и шумное горячее дыхание на коже, когда Аня в моменты особенного напряжения зажмуривалась и отворачивалась от экрана, утыкаясь Наташе куда-то в шею. Иногда после фильма — когда никого из соседок-старшекурсниц не было в комнате — Аня даже просила её посидеть ещё немножко и попить чаю. Она не признавалась, но было ясно как день, что она не хотела оставаться одна. — Окей, заяц, — говорила ей Наташа. — Ставь чайник. — Почему заяц? — Потому что трусишка. — Я не трусишка. Можешь идти, если хочешь, — фыркала Аня. — Я зайцев в беде не бросаю, — Наташа плюхалась на кровать и весело поддевала её плечом. — Иначе их ловят злые волки. Тащи давай свои шоколадки. Если они засиживались допоздна и Аня засыпала с ней в обнимку, Наташа позволяла себе ещё немножко так полежать. Она закрывала глаза и зарывалась носом в пшеничные волосы, которые пахли смородиновым шампунем и щекотали лицо. Через какое-то время она с неохотой выбиралась из кровати и плелась к себе. Эти Анькины длинные волосы постепенно стали для Наташи маленькой персональной одержимостью. Они у неё были совсем не такими, как у Наташи — непривычно послушные, гладкие, шелковистые, их было так приятно трогать и пропускать сквозь пальцы. Ей никогда не доводилось иметь такие волосы в близкой доступности. Нинка к своим не давала прикасаться, Валька постоянно меняла окрас, выжигая и без того хиленькую шевелюру до сухих ломких соплей, мама и бабушка всегда носили короткие стрижки, а кроме них Наташа водилась в основном с бритыми под «ёжика» мальчишками, в пыльные и грязные вихры которых, впрочем, ей и самой не особо хотелось запускать свои руки. Поэтому Наташа, внезапно для самой себя дорвавшись до такого чуда света, была на седьмом небе от счастья. Аня совершенно не возражала, чтобы она их расчёсывала сколько влезет, и даже разрешала заплетать себе корявые косички. — Это мой новый шедевр, — провозглашала Наташа, поднося маленькое зеркало ей к затылку, чтобы в большом настенном она могла увидеть, какую икебану на этот раз соорудили из её волос. — Ты превзошла саму себя, Натах, — каждый раз подтверждала Аня. Она же стала единственным на свете человеком, кому Наташа позволяла трогать свои строптивые патлы. Для удобства она ложилась Ане на колени и закрывала глаза, а та аккуратно копошилась в спутанных локонах, легонько царапая ногтями кожу. Иногда она щекотно дула Наташе в ухо и пускала волну мурашек от шеи до кончиков пальцев. Наташа морщила нос и дула снизу в ответ. Свои собственные волосы Натаха уже давно обрезала. Чем старше она становилась, тем короче были путанные вихры у неё на голове. Мать из каких-то дурацких предубеждений запрещала ей стричься лет до десяти, несмотря на то что в длинных жёстких кудрях вечно застревали репьи и всякий мусор, за них больно дёргали в драках, а драть их расчёской было Наташиной персональной пыткой. Для девчонки, которая каждую свободную минуту проводила во дворе с пацанами, лазая с ними по деревьям, гоняя в футбол и воруя незрелый крыжовник в частном секторе, такая копна доставляла слишком много хлопот. Поэтому однажды Наташа просто взяла бабушкины тяжёлые портновские ножницы — они были самыми острыми в доме — и в несколько приёмов превратила себя в домовёнка Кузю (его чумазую версию). Когда бабушка наохалась, мама — наматерилась, а сестра закончила наконец ржать, её всё-таки отвели в парикмахерскую и достругали стог сена у неё на голове до какого-то подобия каре. Слава богу, больше с тех пор мать из-за волос с ней не боролась. Но Наташина битва с собственной копной продолжалась и по сей день. — Пошли-ка, — велела ей Аня как-то раз, нагнав в коридоре, когда она возвращалась из душа с мокрой головой. В руках у неё была какая-то банка. — Это что, варенье? — Наташа попыталась выхватить банку из её рук, но Аня оказалась проворнее, развернула её к себе спиной и надавила, призывая шагать вперёд. — Потом поешь, если хочешь. Блин, думала, ты ещё моешься, не успела добежать… — Теперь ты меня пугаешь, заяц. — Давай, шевели булками. С опасением поглядывая за плечо, Наташа послушно просеменила обратно в душевую, где Аня остановилась у раковины и стянула полотенце с её головы. — У нас бабка одна варит, вся деревня у неё затаривается, — она протянула Наташе банку с веществом неопределённого происхождения. — То есть варенье всё-таки? — уточнила Натаха. — Да нет, это типа бальзам. Ну, или кондиционер. Или маска… — Или гель для посуды, или сироп от кашля, или шпаклёвка, ага. — Ты же сама говорила, что тебе магазинное ничего не подходит, вот я и подумала… Наташа с сомнением взяла банку. Открыла, понюхала. Пахло какими-то травами. — У меня от этого точно остатки волос не выпадут? — Точно. У меня мама пользуется, у неё волосы тоже вьются. Не так как у тебя, но всё равно… Попробуй хотя бы. Наташа вздохнула, насмешливо глядя на неё. — Ну тогда помогай, — она наклонилась над раковиной и включила воду. После нескольких минут каких-то странных махинаций Аня промокнула её волосы полотенцем, бережно расчесала простым гребнем и настрого запретила сушить феном, на что Наташа закатила глаза. Феном же быстрее! Зато когда волосы наконец высохли, Наташа пошебуршила их и с удивлением не обнаружила привычной жёсткой соломы. Пальцы почти свободно скользили сквозь пряди. И на ощупь они стали намного мягче. — Эй! — возмутилась она. — Магия вне Хогвартса запрещена! Анька пожала плечами, довольная собой. — Скажи это бабке Гуле, а то она не в курсе. Она же ещё порчу отводит и сглазы. В девяностые к ней очередь выстраивалась, чтоб она им всякие болячки заговаривала. Меня мама тоже к ней носила… — Понимаю, ты та ещё болячка, — согласилась Натаха и получила подушкой в лицо. Потом она вспомнит эту свою шутку ещё не раз.

~

Как любой ребёнок, воспитанный классической российской однополой семьей, Наташа обладала кучей навыков, которыми, по мнению мамы и бабушки, обладать была не должна. Наташа недоумевала: что одна, что вторая привыкли десятилетиями обходиться без мужской помощи, и полагаться могли только на семью и подруг. Но почему-то обе сетовали на то, что Наташа в свои двенадцать сама могла поменять лампочку, повесить полку и разобрать сифон. — Не женское это дело, — удручённо качала головой мама на починенные Наташей розетки. — Дай бог тебе мужа хорошего найти и не думать обо всём этом, — поддакивала ей бабушка. — Шить бы лучше научилась, а то по домоводству тройка, куда это годится. — А то сейчас одежду же не купить, — отзывалась Наташа. — Вон в Нижнем ТЦ открылся, столько магазинов — и везде полки пустые. Наверное, на фабриках шить разучились. Она бы предпочла ходить на труды к пацанам — там у неё и друзей было больше, да и занятия поинтересней. Бабушку подобные заявления обычно повергали в шок, поэтому вслух она больше такое не говорила. Наташе казалось, что на самом деле они всё понимают, просто зачем-то притворяются перед ней и Нинкой. Как будто боятся, что вложат в их головы что-то не то. Тем не менее родня, продолжая ворчать и бубнить что-то про «женское предназначение», охотно пользовалась Наташиными навыками. Даже сейчас, когда она жила в другом городе, дома часто предпочитали дожидаться её приезда, чтобы Наташа, по её собственному выражению, «сделала всё по красоте». У Аньки в комнате, как и в их с Валькой, она чинила всё, что могла. Покосилась гардина, отвалилась ножка стула, заклинил замок — быстрее и надёжнее было разобраться самостоятельно, чем ждать общажного мастера Васильича, значительную часть недели пребывавшего в запое. — Да не надо, Натах, — попыталась Аня. — Санька со второго обещал зайти помочь… Но Наташа уже подняла матрас и осматривала расхлябанное основание кровати. — Санька, который лапал тебя на дискотеке? — не глядя на Аню, бросила она. — Неужто ты думаешь, что он будет тебе помогать за просто так? Анька замялась. — Ну как… Я ему блинов напечь обещала. Наташа хмыкнула. — Блинов, значит, — она глянула на Аню. — А ты сама хочешь печь ему блины? — Так надо ведь… Это благодарность. Оплата, можно сказать. — А. Ну считай, ты сэкономила. Мне можешь ничего не печь, — Наташа достала отвёртку и подбросила её в руке. — Тут делов на пять минут. Закончив подтягивать болты и с Аниной помощью (она бы и одна справилась, но та сама кинулась помогать) опустив матрас на место, она плюхнулась сверху и на пробу покачалась. — Ну вот, как новенькая, — удовлетворилась она. — Тебе не в менеджмент надо было идти, а в «деревяшку», мебель собирать, — Анька плюхнулась рядом. — Вот ещё, я много чего могу. Аня повернулась к ней лицом. — Меня научишь? — Придётся постараться, — Наташа искоса окинула её изучающим взглядом. — Вон какие ручки тоненькие. Перфоратор удержишь? Анька напрягла мышцы, как боксёр на пьедестале. Наташа с серьёзным лицом пощупала и вынесла вердикт: — Ну ладно, надежда есть. — Попробуй как-нибудь тесто вручную замесить. Казённые комбайны тут ни к чёрту. Наташа повернулась на бок к ней лицом. — А ты почему вообще пошла в кулинарный? Анька задумалась, как будто в первый раз. — Готовить люблю, особенно печь. У меня в детстве была печка игрушечная, мама говорит, я её везде с собой таскала, — она помолчала и добавила: — Ещё она всегда говорила, что если я не научусь готовить, никто меня замуж не возьмет. — Я бы взяла, — без задней мысли ляпнула Наташа и покраснела. Аня хихикнула. — Даже если бы я не могла соль от сахара отличить? — Ага. Построила бы тебе дом в лесу. А ты бы мне каждый день пекла подгоревшие пересоленные пирожки. — И стали бы мы с тобой двумя колобками. — Чтоб Вальке не было одиноко. Они рассмеялись. И тут Аня сказала: — Я тебя люблю, Натах. А потом: — Ты мне как сестра. Я всегда сестру хотела. Наташа отчётливо помнит этот момент — когда в её сердце поселилась боль. Что-то кольнуло в груди и неприятно заныло. Глаза защипало. Она повернулась на спину. — Знаешь… у меня вот есть сестра. И, скажу тебе, удовольствие это сомнительное. Аня рядом погрустнела. — Я не знаю, с чем ещё сравнить. Сделав глубокий вдох, чтобы прогнать так и не выступившие слёзы, Наташа снова повернулась к ней. — Давай лучше будем братанами, — предложила она. — Братанами? — Ну да. Это нам больше подходит. — Мне нравится. У парней это всегда так легко и по-свойски звучало. И так часто ничего не значило. Но для них будет значить, решила Наташа. Для Ани — что она всегда рядом и всегда за неё горой. Для самой Наташи — напоминание, что кроме этого больше ничего не будет, что бы там ни крылось за этим «кроме». Постоянная мантра самой себе. Она взяла Анину руку в свои и чмокнула пальцы. — Я тоже люблю тебя, братан.