Сквозь тебя протекает река

Увидеть её воочию после года разлуки оказывается не так уж сложно. Аня приезжает рано утром в субботу на Ярославский вокзал, где Наташа встречает её с улыбкой и двумя стаканами кофе. Кофе она купила в надежде, что из-за занятых рук ей удастся избежать приветственных объятий, но Аня всё равно обвивает её за пояс и коротко прижимается к груди, мазнув пучком высоко собранных волос ей по носу. Наташа выдерживает это стоически, выставив руки со стаканами в стороны во избежание драматических кофепролитий. Ещё накануне бессонной ночью она решила для себя, что проведёт Аню по всем этапам обустройства на новом месте, если та получит работу, а затем уже расскажет ей всё то, что не смогла сказать по сети. В конце концов, такие вещи правильнее говорить лично, да? Они завтракают в кафе и немного болтаются по центру, убивая время до назначенной встречи с Борисом. Погода стоит хорошая, на улицах людно. То тут, то там, как слетевшиеся на семечки голуби, бестолково топчутся и гудят кучки туристов. Аня смотрит по сторонам с восторгом и жадностью ребёнка, впервые оказавшегося в «Детском мире» на Лубянке (туда, кстати, они тоже успевают забежать). Наташа думает, что всё-таки приняла правильное решение. Неважно, какова будет цена восхищённому сиянию Аниных глаз. Ближе к делу они заглядывают в Наташин ресторан, где она знакомит Аню с некоторыми официантами, кто сейчас на смене, и с Германом, радостно трясущим Анину руку. К Оле, притулившейся в уголке с ноутбуком и явно очень занятой, она решает подойти чуть позже. — Боря скоро сюда заскочит, заодно вас и захватит с собой, — говорит Герман Ане. — Я так рад, что вы согласились приехать. Боря мой очень хороший друг. В ресторане все давно были в курсе, кем ему приходится Борис, но вместе с самим Германом деликатно называли его «другом», понимая, что в пятьдесят четыре года не так-то просто открыться в рабочем коллективе. Наташа не стала говорить об этом Ане — не хотела ни сплетничать, ни подкладывать ей свинью, если та вдруг ляпнет что-то не подумав. Первое впечатление — самое важное. Когда всё решится в ту или иную сторону, то она, может, и расскажет. До самого приезда Бориса Герман показывает Ане свою кухню и знакомит с командой поваров с таким энтузиазмом, будто ей предстоит работать с ним, а не в другом месте. Оставив их вести беседы о высокой кулинарии, Наташа возвращается в зал и подсаживается к Оле. — Опять в свой выходной на работе, — не отрываясь от монитора, приветствует её та. — Меня не устроит, Наташа, если твоё «по гроб жизни» окажется в ближайший год. У нас бизнес-план на десять лет. — Я ненадолго, — обещает Наташа. — Показываю Ане ресторан, она давно хотела. А потом она поедет к Борису в пекарню. — Это та самая Аня? — невзначай интересуется Оля, попутно вчитываясь во что-то на экране. — Та самая? — Ну, — она переводит взгляд от ноутбука на Наташу поверх очков. — Твоя хорошая подруга. — О, — Наташа криво усмехается. — Всё гораздо хуже. Она моя лучшая подруга. Оля лишь задумчиво вздёргивает бровями. Наташа никогда не может определить по её всегда спокойному лицу, что у той на уме, но не то чтобы к этому стремится. У них сложились комфортные рабочие отношения, а на дружбу она и не претендовала. С Ромой ей намного проще шутить и болтать о нерабочей ерунде — за приятельство и расположение к себе своего персонала в их тандеме отвечает именно он. — Марш домой, отдыхать, — командует Оля. — Появишься тут до понедельника — выгоню! Посмеиваясь, Наташа поднимает руки в знак капитуляции и покорно встаёт из-за стола. В это время в ресторан как раз забегает Борис. В отличие от интеллигентного и сдержанного Германа он простодушный и юморной мужик, который чем-то напоминает Рому. Сейчас он, правда, выглядит немного нервным. Завидев Наташу, он тут же кидается к ней. — Наталья, вы моя спасительница! Если мы не возобновим работу на следующей неделе, нам кранты! — сообщает он и сразу нетерпеливо спрашивает: — Ну, где она? Наташа кивает в сторону кухни, и тот уносится навстречу своей последней надежде. Она уверена, что место кондитера уже у Ани в кармане. Значит, надо готовиться к непростому периоду. Забрав Анину лёгкую дорожную сумку и подробно объяснив ей, как добраться до её квартиры, Наташа желает ей удачи и отправляется домой, где сразу стелет чистое бельё на диване, освобождает отделение в шкафу и полочку в ванной и отыскивает в ящике обувницы второй комплект ключей. «Это ненадолго», — говорит она себе, глядя на полупустую сумку около дивана. Аня взяла минимум вещей, видимо, не особо рассчитывая на успех этой авантюры. На телефон приходит сообщение от Лёхи: «Она приехала?» Наташа набирает «Да». «Только не делай глупостей, пожалуйста, — получает она следом. — Хоть ты и не слушаешь меня никогда». «Чтобы тебе самому было что послушать на досуге. Всё ради тебя, а ты не ценишь», — отвечает она. Лёха скидывает ей плачущий смайлик и поцелуйчик. Аня возвращается уже под вечер, принося с собой запах корицы и ванилина. Она устало сбрасывает кроссовки и падает на разложенный диван, укладывая на живот какую-то коробку. — Как прошло? — интересуется Наташа. — Мы испекли три торта и пять видов печенья. Я тебе принесла несколько, вот, — Аня протягивает ей коробку. — Спасибо, — Наташа достаёт оттуда что-то песочное на ощупь и отправляет в рот. — Неплохо. Какие ещё новости? Аня поворачивается к ней, таинственно глядя снизу вверх. — Кажется, Борису Герман не просто друг. Он у него в телефоне записан как «Зайка», — сообщает она заговорщицким голосом. Это так забавно, что Наташа не выдерживает и закусывает губу, чтобы не засмеяться. — Не может быть, — изображает она крайнюю степень удивления, совершенно не стараясь. — Ты знала! — восклицает Аня немного разочарованно. — Вот ты коза. — Ещё у них есть пёс Матвей. Герман так о нём рассказывает, что я полгода думала, что это сын. Двинься, — Наташа садится рядом, подталкивая бедром Анину руку. — С работой-то что? Аня скромно пожимает плечами. — Я ему понравилась. Предложил выйти уже во вторник. Если я готова. — И молчит! — Наташа пихает её в плечо. — Братан, это же офигенно! Аня приподнимается на локтях, чтобы её обнять. — Это всё благодаря тебе, — тихо говорит она. Наташа фыркает. — Не я же впечатлила Бориса своими тортиками. Ты молодец. Я даже не сомневалась, что у тебя всё получится. — Ты опять мне помогла. Аня продолжает её обнимать, прижимаясь лбом к её виску. Наташа чувствует её шёпот у своего уха, от которого вниз по шее бегут мурашки. За что ей всё это. — Ну, это ведь то, что и должны делать друзья, — ровно отвечает она и как можно аккуратнее разрывает объятия. Аня смотрит на неё с каким-то болезненным надрывом. — Да… — соглашается она. — Это то, чего я для тебя не делала. Я никогда тебя не заслуживала. Наташа вздыхает и берёт её за щёки, как когда-то давно, стискивая в забавную моську. — Так, братан. Мы это уже проходили год назад. Ты залезла ко мне через балкон, мы плакали и обнимались, а потом ты очень здорово мне помогла. Благодаря тебе я всё-таки смогла осуществить мечту. А теперь я тебе помогла, всё честно. Так что харэ накручивать, всё же зашибись! Давай лучше еды закажем. Жрать хочется, а ты сегодня уже явно своё отготовила, — отпустив Анины щёки, она хлопает её по коленке и решительно встаёт. — Надо отметить же. — У меня, кстати, кое-кто есть, — подтащив к себе дорожную сумку, Аня достаёт из неё бутылку вина и протягивает Наташе. — «Шато де Бокастель» две тыщи девятого? — читает Наташа, присвистывая. — У меня на складе таких две бутылки, его заказывают всякие богатенькие пижоны раз в десять лет. Ты же говорила, у тебя денег нет? — Оно давно у меня стояло, — оправдывается Аня. — Решила захватить с собой по такому случаю. — То есть ты всё-таки не сомневалась, что получишь это место? — Наташа недоверчиво поднимает бровь. Аня усмехается. — Нет. Если бы не получила — напились бы с горя. Спустя пару секунд они уже обе смеются.

~

За едой они обсуждают Анин переезд. Наташа, как и планировала, предлагает ей первое время пожить у неё, пока она ищет себе жильё. Ей кажется, что Аня немного тускнеет, когда она говорит про поиск квартиры, но вслух та лишь с улыбкой её благодарит. После ужина Аня уходит мыться, оставив на столе телефон. Наташа моет посуду, когда тот коротко жужжит, и рефлекторно поворачивает голову на звук. На экране — короткое сообщение от Коли: «Ну что, поговорили?» Наташа застывает с намыленной тарелкой в руке, пробегая глазами по строчке снова и снова. Экран гаснет в тот момент, когда Аня выходит из душа, вытирая мокрые волосы. На ней Наташина пижама, и она всё ещё румяная от выпитого вина. — Смотри, тут ещё осталось, — она берёт в руки бутылку, в которой плещется почти половина «Шато де Бокастеля». — Давай допьём, посмотрим что-нибудь? Наташа отворачивается обратно к посуде в раковине. — Братан, может, спать? — предлагает она, стараясь не смотреть в сторону Ани. — Тебе завтра в Нижний за вещами и кошкой переться, отдохнуть не помешает. — Да ладно тебе, время-то детское, — Аня беспечно машет рукой. — Там новый ужастик вышел про какую-то деревню с сектантами, туда студенты приезжают, и над ними ритуалы всякие жуткие проводят. Говорят, капец стрёмный. Если Наташа что и находит «капец стрёмным», то это перспективу смотреть сейчас с Аней ужастик в одной кровати. — Братан… — Ну Натах, ну пожалуйста, — Аня делает жалобные глазки и складывает ладони в просящем жесте. Она всегда выглядит до нелепого очаровательной в своём ребячестве. Запрещённый приём. «Только не делай глупостей». Наташа вздыхает и упирается ладонями в края раковины. — Ноут на кровати, иди качай, — сдаётся она. Аня, просияв, подхватывает бутылку и бокалы и радостно топает выполнять свою пиратскую миссию. Фильм, про который говорила Аня, как оказалось, идёт пока только в кинотеатрах, поэтому она выбирает какой-то другой хоррор. Наташа жалеет, что согласилась, едва сев рядом с ней на разложенный диван. Анины влажные волосы пахнут тем самым грёбаным смородиновым шампунем, и это не просто издевательство, это блядская пытка. Она почти не следит за происходящим на экране, замечая только скриммеры, потому что с каждым новым Аня придвигается к ней всё ближе, пока их голые плечи не соприкасаются, пропуская сквозь Наташу словно разряд тока. Если она схватит её за руку или придвинется ещё ближе, Наташа прекратит всё это, обещает она себе. Но, к счастью, ничего такого Аня не делает до самых титров. Едва они начинают ползти по экрану, Наташа залпом допивает остатки вина из бокала и собирается встать. — Как в общаге, да? — вдруг негромко говорит Аня. Наташа застывает на мгновение, не в силах пошевельнуться. Голова немного кружится от вина. — Ага, — выдавливает она. Только бы Аня не попросила её теперь так же, как в общаге, остаться с ней, чтобы ей не было страшно. Они и так в одном помещении. Но вместо этого Аня тянется вниз и поднимает с пола пустую бутылку. — Смотри, — она указывает на что-то на этикетке. — Две тысячи девятый. В этом году мы с тобой познакомились. Наташа вдруг замечает, что у той подрагивают руки. Перед глазами всплывает случайно прочитанное сообщение. Что имел в виду Коля? О чём Аня хотела с ней поговорить? Почему она снова пользуется тем дурацким шампунем? Зачем усадила смотреть ужастик, зачем привезла это несчастное дорогущее вино, выдержанное столько же, сколько их ненормальная дружба? Поностальгировать по временам, которые Наташа предпочла бы вычеркнуть из своей памяти? — Натах… Помнишь бутылочку на третьем курсе? В Наташиной груди холодеет. Догадка, абсурдная в своей невозможности, озаряет её слишком поздно. — Помнишь, когда она показала на тебя и меня, — сбивчиво продолжает Аня. — Я тогда зассала. Точнее, ты так решила. Ты точно так решила, я видела, и я не стала тебя разубеждать. Но теперь я хочу, чтобы ты знала: я зассала не целоваться с тобой. Я испугалась, что мне этого хочется. Нет, пожалуйста, только не это. Кажется, Наташа даже беззвучно шевелит губами, прося её остановиться. Но Аня слишком взволнована, чтобы заметить. — Я посмотрела на тебя и поняла, что хочу, очень сильно хочу. И мне стало так страшно, Наташ... Я не знаю, почему, ведь это была ты, я всегда любила тебя до чёртиков, и было бы так естественно тебя поцеловать. Я так жалела об этом, мне было так стыдно даже поговорить с тобой… — от волнения у Ани срывается голос. Растерянно распахнутые глаза на расстоянии взмаха ресниц от её собственных. Наташа помнит это как сейчас. Она проплакала всю ночь, глядя в них сквозь сомкнутые веки, пока Аня спала на соседней кровати. Спала ли?.. — Я думала о тебе всё то лето, Наташ… Я никогда так не ждала учебного года, только чтобы с тобой снова увидеться. А потом ты начала встречаться с Лёхой… и я подумала, какая же я дура, накрутила самой себе ерунды, что ты тоже тогда этого хотела, а не по приколу согласилась… Вы с ним выглядели вместе так гармонично, я была так за тебя рада… И я решила, что и хорошо, что мы не поцеловались, — она делает крохотную паузу, словно собираясь духом. — А сейчас я уже поняла, что это и не должно было происходить так. Это вот так должно происходить… Аня стремительно сокращает последние сантиметры между ними и целует. Резко, испуганно, нежно. Её губы ощущаются странно. Чужеродно. Наташа так привыкла к мысли, что этому никогда не суждено случиться, что попросту ничего не чувствует. Только как дрожит Аня и как её пальцы зависают в нескольких миллиметрах над её плечами, так и не решаясь коснуться. Хотя нет, кое-что она всё-таки чувствует. То, что за годы десятилетней выдержки настолько укоренилось в ней, что она привыкла считать это такой же неотделимой от себя частью, как ноги, глотательный рефлекс или умение делать захват. Это боль. Старая боль, родившаяся в момент первого Аниного признания ей в любви. И сейчас боль расползается по Наташе из всех укромных закутков, где она пыталась её прятать от других и от самой себя. Она пульсирует в каждой клеточке, выжигает лёгкие, вместе с сердцем с утроенной скоростью качает её кровь. Наташа отшатывается назад, разрывая поцелуй, на который даже не отвечала, и вскакивает на ноги так резко, что с дивана соскальзывает бутылка и вдребезги разбивается об пол. — Зачем ты это делаешь? Ей кажется, что она задыхается. Аня не двигается с места, смотря на неё блестящими от слёз глазами. Она всё ещё мелко подрагивает. — Зачем ты приехала?! — голос срывается на крик. — К тебе. За тобой… Аня тянет к ней руки, но Наташа отступает назад, и та зачерпывает только воздух. — Не трогай меня, п-п… пожалуйста. — Наташ, послушай… — Анин голос тоже дрожит. — Нет, это ты послушай. Откуда тебе, блядь, известно, КАК это должно происходить?! С какого хрена ты вообще решила, что это ДОЛЖНО происходить? Сейчас?! После всего, что… — Наташа зажмуривается, проглатывая комок в горле. — Ты хоть представляешь, чего мне стоило выбраться из Нижнего, только чтобы быть подальше от тебя?! Ты нихрена не повзрослела, Аня, если считаешь, что вправе заявиться ко мне со своими сраными озарениями и отмотать всё назад этим твоим блядским вином! Ты думаешь, всё будет как в твоих идиотских ромкомах?! Порефлексировала она, блядь! Всё она поняла! Анины плечи уже сотрясаются в рыданиях, по лицу ручьями струятся слёзы. Наташа хватает со стула джинсы и быстро натягивает на ноги. Под тапочками хрустят осколки бутылки. — Прости… Прости меня, Наташ… — «Прости, Наташ», «прости, Наташ»… Я только и делаю, что прощаю тебя раз за разом, год за годом, за всю хуйню, которую ты вытворяешь! Засунь своё «прости» знаешь куда?! Аня поднимается было на ноги, но Наташа вскидывает руку: — Куда, блядь, по стеклу босиком! Аня замирает как вкопанная, растерянно оглядывая осколки. Наташа пользуется этим, чтобы выхватить из шкафа первую попавшуюся кофту. Следом из шкафа выпадает запрятанная в его глубины фотография со Стрелки, видимо, зацепленная вытянутой толстовкой. Снимок падает на пол поверх битого стекла, и они обе несколько мгновений молча на него смотрят. Первой приходит в себя Наташа. Она кидается к двери, на ходу продевая руки в рукава, суёт босые ноги в кроссовки и хватает с полки ключи. — Куда ты?! — кричит Аня ей вслед. Судя по хрусту, она всё-таки пытается выбраться из осколков, но Наташа уже на неё не оглядывается. — Подышать! — бросает она и хлопает дверью. Это правда — Наташа действительно задыхается.

~

Она сбегает по ступеням, забив на слишком медленный лифт. На каком-то этаже ей попадается кто-то из соседей, но она не отвечает на вежливое приветствие — попросту не слышит из-за шума крови в ушах. Выскочив на улицу, она не останавливается и продолжает бежать до тех пор, пока не появляется одышка. Тогда она переходит на быстрый шаг. Она не собирается останавливаться в принципе. Она больше не может. Всё, баста. С неё хватит. Это конец, окончательный и бесповоротный. Она больше не сможет Аню ни видеть, ни слышать. Аня должна исчезнуть для неё навсегда. Наташа хлопает по карманам и понимает, что не взяла телефон. Значит, она не сможет ей даже написать, чтобы та проваливала нахрен из её квартиры и жизни. Хватит ли ума «взрослой и зрелой» Ане догадаться самой? Прохладный вечерний ветер остужает её пылающее лицо. По мере отдаления от дома всё яснее проступает ощущение поцелуя, запоздавшего на семь лет. Запоздавшего настолько, что даже почувствовать его в моменте оказалось невозможным. Она вспоминает тёплое, влажное прикосновение, мучительно трепетное и боязливое. Горячее дыхание с привкусом вина. Ускользнувшая близость, от которой горят сухие обветренные губы. Чтобы отбиться от него, Наташа стреляет сигарету у первого встреченного по пути курильщика и жадно выкуривает её прямо на ходу, горечью табака вытравливая въевшийся отпечаток чужих губ. Начинает накрапывать дождь. Она накидывает капюшон и суёт руки в карманы, не собираясь из-за такой мелочи поворачивать назад. Ей всё равно, который час и где она находится — она будет шагать куда глаза глядят, лишь бы оказаться как можно дальше от дома. Она будет шагать, пока больше некуда будет идти. Когда дождь усиливается и превращается в ливень, ей всё-таки приходится нырнуть в метро. Наташе даже нет дела, какая это станция. Карта удачно обнаруживается в повседневных заношенных джинсах — хотя бы не придётся перепрыгивать через турникет. Она проскальзывает внутрь, сбегает по эскалатору вниз и заскакивает в вагон, тут же запахивающий двери за её спиной. Плевать, куда, плевать, стоя или сидя. Она просто переходит из вагона в вагон, со станции на станцию, без какого-либо направления. В Москве можно забегаться, затеряться. Этого ей и надо. Она пересаживается с ветки на ветку, запрыгивая в первые попавшиеся составы, у которых открыты двери. Где-то она проезжает несколько остановок, где-то одну. Где-то вперёд, где-то назад. Она петляет, заметает следы. Она не останавливается ни на секунду, потому что только так у неё есть надежда, что её не догонят. Сколько проходит времени, Наташа не знает. Может, полчаса, а может, несколько часов. За весь свой путь она не роняет ни слезинки, слишком одержимая стремлением напрочь пропасть с радаров своего прошлого. Только когда ей кажется, что она уже забралась достаточно далеко, она решается замедлить шаг и осмотреться, чтобы понять, где находится. Отыскав глазами карту, она направляется к ней. «Парк победы». Не слишком-то далеко от её района. Можно было оказаться и подальше. Она идёт к перрону, чтобы дождаться поезда, идущего дальше на юг, но тут за спиной у неё раздаются торопливые шаги и пронзительное: — Наташ!.. Оглянувшись, она видит Аню. Запыхавшуюся, растрёпанную, в вывернутой наизнанку футболке и помятых домашних штанах. Она бежит к ней, видимо, уже на последнем издыхании. Наташа отворачивается и быстро идёт прочь от перрона в сторону пересадки на Арбатско-Покровскую. Шанс ещё есть. — Подожди, Наташ, пожалуйста! Постой! — слышит она позади себя, но не останавливается. У перехода её тормозит работница метрополитена: — Пересадка закрыта, только что ушёл последний поезд. Наташа растерянно ищет глазами циферблат часов на станции. — Без двадцати час, — опережает её сотрудница. — Здесь тоже последний поезд подойдёт через минуту, так что вам либо в него, либо на выход. Только сейчас Наташа замечает, что людей на станции почти нет. Она разворачивается и лицом к лицу сталкивается с Аней, которая успела её нагнать. — Как ты меня нашла? — мрачно спрашивает она. — Следила, что ли? Общение с Колей явно не во всём пошло тебе на пользу. — Я побежала за тобой. Ну, оделась сначала и сразу побежала, — выдыхает Аня. На лбу у неё капельки пота, футболка наполовину мокрая. — Ты плутала. Я пару раз теряла тебя из виду. Пыталась тебя догнать, но ты каждый раз ускользала. — Нет догадок, почему? Аня открывает было рот, чтобы что-то ответить, но в этот момент из тоннеля с грохотом выползает поезд, и Наташа, не мешкая, устремляется к нему. — Наташ, пожалуйста, подожди! Аня бросается за ней, хватая за руку. — Да что тебе надо от меня?! — выкрикивает Наташа в сердцах, выдёргивая руку из хватки. — Отстань, оставь меня в покое! Сделай наконец хоть что-нибудь для меня — сгинь из моей жизни!!! На её крик оборачиваются немногочисленные пассажиры в вагонах и на перроне. — Девушки, ведите себя прилично! — рявкает на них сотрудница метро. — Выясняйте отношения в другом месте! — Пожалуйста, Наташ, выслушай меня, — негромко просит Аня. Её лицо искажено в немом страдании, глаза опухли и покраснели, но голос твёрд. — А потом что угодно делай. И меня посылай куда угодно, я тут же уйду. «Осторожно, двери закрываются. Следующая станция — Минская», — объявляет диктор. Наташа отрешённо смотрит, как двери вагона захлопываются, и поезд скрывается в тоннеле, увозя с собой её последний шанс сбежать. Затем она молча поворачивается к Ане. На лице той на секунду мелькает облегчение и тут же пропадает. — Я такая идиотка, Наташ… — начинает она. — Слепая глупая дура. Я только недавно всё поняла. День за днём в голове всё это крутила, вспоминала все годы нашей дружбы. Я всё помню, всё, что ты делала ради меня, но прости, прости меня пожалуйста, что у меня только сейчас сложилось… — она шмыгает носом. — Когда я поняла, что ты не просто так перестала мне отвечать, я позвонила Вальке. Она сказала «С подключением, подруга». Наташа тоскливо усмехается про себя, вживую представляя Вальку и её бесстрастные саркастичные фразочки вроде «Она сохла по тебе с самой первой встречи. Только слепой бы не заметил. Ты бы ещё лет через пятьдесят опомнилась, дорогая моя». — Валька мне рассказала, как тебе было тяжело, — продолжает Аня, смазывая с щёк вновь хлынувшие слёзы. — Как ты плакала по ночам в подушку, а она всё слышала. Как постоянно кидала её ради меня. И как ты долго решалась уехать... Ты поцеловала меня перед отъездом сюда, и я тогда вдруг поняла, что это было прощание навсегда. Я не могла перестать об этом думать, ничего вокруг не видела, жила на каком-то автомате. Когда Коля это заметил, я не смогла ему ничего возразить. И всё ему рассказала. А он сказал, что ещё давно начал догадываться, после того, как ты тогда не хотела оставлять меня у него после клуба. Наташа невольно дёрнула бровями. Ну надо же, какой прозорливый оказался сталкер-телохранитель. Димас за три с лишним года умудрился не сложить дважды два, а этот всё понял после одного телефонного разговора. — Когда мы созванивались с тобой, он так напрягался... Чувствовал себя виноватым и из кожи вон лез, чтобы показать тебе, что мне рядом с ним хорошо. А мне не было хорошо. — Ты хоть понимаешь… — вырывается из Наташи грубо и громко, отдаваясь в мраморных колоннах пустынного зала. Оглянувшись на работницу метро, она понижает голос. — Ты хоть понимаешь, что я тебе всё сердце своё без остатка положила на тарелочку — на, Анечка, забирай! И ты сожрала его, даже не подавившись! А теперь заявляешь, что наконец всё осознала и хочешь меня вернуть?! Аня издаёт судорожный всхлип. — Наташ, я знаю, что я не могу уже на что-то рассчитывать, — её голос дрожит от едва сдерживаемых слёз. — Я даже не собиралась пытаться. Ты же перестала мне отвечать, и это самый понятный на свете намёк. Но после разговора с Валькой я не спала несколько недель… Спорила сама с собой, несколько раз набирала номер даже, но скидывала ещё до гудков. Знала, что ты всё равно трубку не поднимешь. Но мне нужно было с тобой поговорить, понимаешь, нужно как воздух!.. Поэтому в какой-то момент я не выдержала и снова позвонила. Ни на что не надеясь… А ты вдруг ответила. И сама предложила приехать. Из-за работы, конечно, но… Я подумала, что ты всё-таки не против меня увидеть. У меня появилась крохотная надежда, что ты… что я… Она наконец замолкает, не в силах больше сдерживаться, и сотрясается в рыданиях, с тихим подвыванием закрыв руками лицо. В этот раз все слёзы достаются ей, потому что у Наташи под веками до жжения сухо. — Ты всё сказала? Аня поднимает на неё глаза. В них плещется столько отчаяния и боли, что Наташе хочется сброситься с перрона, только бы их не видеть. Жаль, последний поезд уже ушёл. — Если ты скажешь уехать, я сразу уеду, — тихо говорит Аня. — Соберу сумки, и ты меня больше не увидишь, обещаю. Откажусь от работы, вернусь в Нижний. Я сделаю всё, что ты скажешь. Я никого не любила так как тебя. Никого, никогда. Всё то было ненастоящее, глупое, надуманное… И меня никто никогда так не любил, — Аня вдруг делает к ней шаг и берёт за запястья. Наташа равнодушно смотрит на свои безвольные кисти, даже не пытаясь вырваться. — Наташ, я на всё ради тебя готова. Я в лепешку расшибусь ради тебя. Я умру за тебя, я банк ограблю, я убью, если будет нужно. Ты правильно сказала, я забрала твоё сердце… и сожрала как ни в чём не бывало… — она судорожно сглатывает, её лицо искажено от горя и вины. — Целым я тебе его уже не смогу вернуть. Взамен забирай навсегда моё, делай с ним, что хочешь. Без тебя оно мне не нужно. «Мне тоже», — хочет сказать Наташа, но слова застревают в её горле. — Метро закрывается! — резко оповещает тётка-сотрудница, так, что они обе вздрагивают. Оказывается, вокруг них всё ещё существует остальной мир. — На выход, дамы! Дома свои разборки устраивайте, за закрытыми дверями! Они растерянно оглядываются на неё. Наташа отмирает первая и ватными ногами направляется к эскалатору, выскользнув из Аниных ладоней. Через пару мгновений Аня тоже срывается с места и догоняет её, шагая позади. Под неприязненным взглядом тётки они заходят на последний работающий эскалатор. Аня встаёт на ступеньку ниже. Наташа не смотрит в её сторону, по-прежнему ничего не говоря. «А знаете ли вы, что станция “Парк Победы” — самая глубокая станция во всей Москве? — разносится вдруг из динамиков бодрый голос диктора. — Она находится на глубине семидесяти трёх метров. Также на станции расположены самые длинные эскалаторы в городе — их протяжённость составляет целых 127 метров. В среднем спуск или подъём на станции “Парк Победы” занимает около трёх минут при скорости эскалатора 70 сантиметров в секу…» Голос обрывается — видимо, сотрудники наконец выключили запись с занимательной математикой. — Семьдесят сантиметров в секунду… — повторяет вдруг Аня. — Кажется, эскалаторы движутся гораздо быстрее, чем я соображаю. Грустная шутка звучит сейчас настолько абсурдно, что Наташа невольно дёргает уголками рта. Аня за ней чем-то шебуршит, а затем поднимается на ступеньку к ней. Она протягивает ей один из наушников, второй из которых у неё в ухе. Поколебавшись мгновение, Наташа берёт его и вставляет себе. Аня нажимает в телефоне на плей. Робкие ноты и слова песни, которую она избегала слушать уже много лет, мгновенно просачиваются в неё, словно волны, накатывающие на песок. Они впитываются во всё её существо так жадно, так остро, что Наташа, моргнув, чувствует, как с её ресниц впервые за этот сумасшедший вечер срываются солёные капли одна за другой. Моей огромной любви Хватит нам двоим с головою Она поворачивается к Ане. Та смотрит на неё уже давно. Она осторожно касается Наташиной руки тыльной стороной ладони и, не встретив сопротивления, переплетает её пальцы со своими. Наташа смыкает их руки в замок. — Я так хочу тебя поцеловать, — шепчет Аня. Наташа мотает головой, зажмурившись на мгновение от болезненной обречённости. — Здесь нельзя. Аня удивлённо оглядывается на пустой эскалатор за ними. — Почему? На дворе две тыщи девятнадцатый, мы в Москве. И тут никого нет. «Моя милая, моя родная, — с горечью думает Наташа. — Сколького ты ещё не знаешь… А когда узнаешь — захочешь ли?..» Наверху уже виднеется холодный свет флуоресцентных ламп вестибюля. Наташа сжимает Анину руку, отвечая этим на её вопрос. Пока эскалатор везёт их куда-то в туманное будущее, вот-вот собираясь вытолкнуть обеих туда и перекрыть дорогу назад, призрачное счастье ещё несколько мгновений кажется возможным.