Сквозь тебя протекает река

Москва поглощает её с первых дней и крепко держит в ежовых столичных рукавицах. Наташу это устраивает. В начавшейся круговерти на тоску и сожаления времени у неё не остаётся — она даже коробки с переезда разбирает до конца только к осени. Открытие ресторана проходит на ура. На него приходит даже Нинка с семьёй — видимо, полюбоваться на результат своих усилий. — Поздравляю, систер, — говорит она Наташе тем вечером за бокалом шампанского. — Ты молодец. — Спасибо, что помогла, — отвечает Наташа с искренней благодарностью. — Спасибо, что не просрала, — вторит ей сестра. Наташа невесело улыбается. Про случившееся на отвальной вечеринке Нина знает — она вкратце рассказала ей вскоре после приезда, не особо вдаваясь в детали. Хорошо, что не рассказала сразу или тем более прямо во время, потому что сестра так округлила глаза, что те чуть не вывалились из орбит. Но постфактум выносить непутёвой сестрице мозг уже не было смысла, Нинка это понимала, и Наташа похвалила себя за предусмотрительность. Её пятилетний племянник Вовка вертится на стуле рядом с матерью. — А почему ты такая грустная? — спрашивает он. — Тётя Наташа скучает по дому. — Я не тётя, — машинально поправляет Наташа. — Мне двадцать пять. Сама ты тётя. — Хорошо. Не-тётя Наташа скучает по дому, — исправляется Нина. — Поня-я-ятно, — тянет Вовка. — Не скучай. Тебе тут понравится! — Здесь будет проще, — вдруг произносит Нина. Наташа сталкивается с проницательным взглядом сестры, и ей почему-то хочется отвести глаза. — Сейчас это звучит для тебя дико, наверное, но это правда. Ты почувствуешь со временем. И Наташа действительно чувствует. Не простоту самой жизни в столице — она полна трудностей и несправедливости, которые Наташе приходится преодолевать одной, — но восхитительно честную простоту принятия решений. В сумасшедшем московском ритме некогда раздумывать — ты просто берёшь и делаешь. Просыпаешься в шесть утра и глотаешь безвкусный готовый завтрак из трёхдневного запаса от доставки, не отрывая глаз от телефона, в котором расписан по секундам весь предстоящий день. Кочуешь со встречи на встречу, в промежутках между которыми находится время лишь на то, чтобы запланировать следующие. Покупаешь ортопедические кроссовки, которые окупают баснословную стоимость в два счёта, потому что на ногах проводишь часов едва ли не больше, чем работники кухни. Приобретаешь бесценный навык реагировать на малейшие проблемы без промедления, быстро усвоив, что только так и возможно справляться с их бесконечным потоком. Изредка выпиваешь по бокалу вина на ночь, чтобы быстрее отрубиться, потому что завтра снова рано вставать. Окончательно завязываешь с сигаретами. Последнее Наташу особенно забавляет. В Нижнем она несколько раз начинала и бросала курить, ссорилась из-за этого с Димасом, пыталась даже носить никотиновый пластырь. В Москве же отказаться от курения у неё выходит как раз плюнуть, потому что ей просто-напросто не хватает времени сбегать за пачкой. А на работе даже стрелять не у кого — там все либо повёрнуты на зоже, либо курят дорогущие электронки. Наташе нравится эта простота. В конце концов, за этим она и приехала сюда — чтобы бросить вредные привычки. Осенью к ней на выходные приезжает Лёха. Как и когда-то во времена шараги, они долго разговаривают обо всём на свете, в том числе про её переезд. Лёха жаждет знать подробности, и приходится выложить ему всю подноготную — благо он единственный, с кем Наташа может быть полностью откровенна. — Ты всё правильно сделала, — говорит он. — Жаль только, что не раньше. — Я знаю, что правильно, — отвечает Наташа. А затем впервые с момента переезда рыдает навзрыд у него на плече. Лёха большой и какой-то твёрдый, жёсткий. И руки у него тёплые, почти горячие. Наташа не привыкла плакать в таких руках. От этого её кроет ещё сильнее. С Аней они созваниваются нечасто, но регулярно. Иногда где-то на фоне маячит Колян, и Наташа по его поводу как в воду глядела. Анькин отец называет его «телохранителем» не зря — точнее слова не подобрать. — Смотри, целая. Накормленная, — прикалывается он над Наташей, поворачивая Аню разными сторонами к камере. — Невредимая. Ну, почти, за исключением пары царапин. Но виновница уже отбывает наказание в углу! — и он показывает лежанку в углу комнаты, на которой вальяжно развалилась подросшая Братан. Наташа посмеивается и немного подыгрывает, допрашивая его о подробностях ужина и требуя фотоотчёты по мере заживления царапин. Аня закатывает глаза, но улыбка, не сходящая с её лица, выдаёт её веселье. Наташу радует, что Аня научилась наконец ценить в мужчинах не внешнюю браваду, а то, как они ценят её саму. Она надеется, что та больше никогда не попадётся на старый крючок. По крайней мере, Коля действительно её любит — всю и любого размера. И он — невероятно, но факт — парень. Раньше, очень-очень редко, в моменты слабости и отчаяния, Наташе и самой хотелось, чтобы она родилась с членом. Казалось, эта штука открывает все двери, как «Алохомора». Если у тебя он есть, именно к тебе обращаются мастера-ремонтники, чтобы обсудить планы работ — даже если ты ничего в этом не понимаешь, как это было с Димасом. На тебя в школе делают ставку учителя точных наук. Тебе не задают неуместные вопросы на собеседованиях. И у тебя гораздо меньше шансов, что однажды поздно вечером ты не дойдёшь до своего дома. Но потом Наташа пришла к выводу, что использовать половой орган в качестве ключа по меньшей мере негигиенично. Да и вообще — она с детства привыкла отстаивать свои интересы вплоть до кровавых костяшек и ни на что этот навык бы не променяла. Практически всё, что она делала в своей жизни, она делала вопреки — вопреки взрослым, вопреки обидчикам, вопреки глупым правилам и порой даже вопреки здравому смыслу. И никто ей, как правило, не помогал. Не было у неё и сказочного папки из машины, который по мановению волшебной палочки прискакал бы к ней на вороном кадиллаке и станцевал фристайл, потому что вдруг осознал, что родная дочь важнее сгоревшей бани. Жизнь её вообще ни разу не была сказкой. Прекрасной принцессой всегда была скорее Аня — принцессой, заточённой в высокой башне из собственных комплексов и страхов, которые как на дрожжах выросли из ядовитых установок. Может, поэтому у неё всё и складывалось как в затянувшейся мыльной опере. А сейчас её сюжетная арка наконец завершилась классическим хэппи-эндом — всё, как в её любимых мелодрамах. Финальный поцелуй в окружении толпы, камера плавно поворачивается к небу. Чёрный экран. Титры. В Москве Наташа окончательно решила, что в подобной сказке жить у неё не получится, даже если та вдруг ни с того ни с сего свалится ей на голову. Если не получилось даже с Димасом — не получится ни с кем. И ей нравилось быть одной. Это было удобно, спокойно. Понятно. Когда на Новый год к ней приезжает мама и робко спрашивает, встречается ли она с кем-нибудь, Наташа вздыхает. Ей хочется быть искренней с матерью, но как же трудно к её искренности подобрать слова. — Нет, мам, — говорит она и садится напротив, чтобы видеть её лицо. — Я не хочу ни с кем встречаться. — Это ты пока так говоришь, — мама расценивает её слова как призыв к утешению. — Оправишься после Димки и обязательно встретишь хорошего мужчину. Наташа набирает воздуха в грудь. — Мам… Я оправилась уже. И думаю, я обойдусь без мужчин. — Как это? — не понимает мама. — А ты как это делала? — вопросом на вопрос отвечает Наташа. — Как это делала бабушка? Твой папаша был забулдыгой, наш — просто редкостной козлиной. И где они? — Не все же такие, Наташа. — А сколько надо перебрать, чтобы найти «другого»? — Наташа не сдерживает смешок. — Это же тебе не платья мерить. Ты вот на отце остановилась же почему-то. Стоило оно того? Мама поджимает губы. — У меня вы с Нинкой есть. Говорить, что она и детей не планирует, Наташа сочла для первого захода излишним. — Если я захочу ребёнка, я найду способ это сделать. В двадцать первом веке живём, как никак. — Наташ… — мамино лицо приобретает вдруг страдальческое выражение. — Я знаю, что ты так привыкла — всё сама, везде сама. Ты это не выбирала, и это я виновата. Но я так горжусь тобой. Тем, какая ты выросла сильная. — Училась у сильнейших, — улыбается Наташа. — И ни в чём ты не виновата, мам, прекрати. Мама качает головой. — Ты сильнее. Я знаю, я это вижу. Но послушай, Наташ… нельзя быть всё время одной. Никому так нельзя. Это очень тяжело. Человеку нужен человек. — У меня есть люди, мам. Семья, друзья, крутые коллеги. — Но нет особенного. Глаза предательски намокают, и Наташа отворачивается. Есть у неё «особенная». Точнее, была. — Я только хочу, чтобы ты была счастлива, — мама берёт её за руку. — И чтобы тебе никогда, слышишь, никогда не было больно и одиноко. Наташа зажмуривается и кивает. По крайней мере, пункт про «больно» она постарается выполнить хотя бы частично.

~

У неё правда получается — или ей это только кажется — окунуться в свою новую жизнь с головой и почти не вспоминать об оставленном в Нижнем прошлом. Боль отступает куда-то на задний план, затмеваемая повседневными заботами, горящими сроками и новыми знакомствами, и лишь отдалённо фонит, как будто по инерции. Наташа какое-то время уверена: ещё чуть-чуть, и та окончательно сойдёт на нет. А потом выясняется, что британский сказочник всё-таки был прав: куда бы ты ни поехала, везде ты берёшь с собой себя. И то самое в тебе, что ты так не хотела класть в чемодан, выскочит из ниоткуда тогда, когда ты совсем не будешь этого ждать. Первое, что настигает Наташу — это запах смородины. Её обдаёт сладковато-пряной волной, когда она стремительно проносится мимо барной стойки на кухню, чтобы передать повару запоздалые пожелания гостя. Она застывает на месте, парализованная внезапной острой вспышкой давно не напоминавшего о себе чувства, затем медленно оборачивается. Девушка сидит к ней спиной, распущенные светлые волосы падают ей на спину. Нет, этого не может быть. Наверное, это какой-то трюк больного воображения. Мало ли ходит по Москве длинноволосых блондинок, пользующихся специфическим парфюмом?.. Но в том, как девушка склоняет голову над телефоном, как заправляет за ухо волосы, как подпирает рукой подбородок — сквозит нечто неуловимо знакомое и родное. Наташа уже настолько отвыкла долго раздумывать над своими действиями, что её ноги оказываются быстрее мыслей. — Аня?.. — она трогает девушку за плечо. Та оборачивается, и Наташа не знает, чего в ней сейчас больше — облегчения или разочарования. Это не Аня, они не похожи даже отдалённо, и как только она могла спутать? Девушка легко покачивает головой и мягко улыбается. — Извините, я обозналась… — бормочет Наташа, отступая назад. — Ничего страшного. Беря себя в руки, Наташа включает профессиональное дружелюбие. — Вам всё нравится? Может, позвать официанта? — Нет, спасибо. Всё прекрасно, — отвечает та, всё так же улыбаясь. Наташа чувствует скользящий по себе заинтересованный взгляд тёплых карих глаз и неосознанно прижимает к груди планшет. — Приятного вечера, — вежливо кивнув, она разворачивается и быстро уходит на кухню. Только там она выдыхает и обхватывает похолодевшими ладонями пылающее лицо. Когда она возвращается в зал спустя несколько минут, блондинки за барной стойкой уже нет, однако следующим вечером Наташа снова видит её за столиком у окна. Она заказывает пасту и бокал белого вина. Периодически Наташа замечает, что та наблюдает за ней, но она слишком занята, чтобы беспокоиться ещё и об этом. А потом кто-то из официантов говорит ей, что пятый столик попросил позвать управляющего. — Добрый вечер, чем могу помочь? — натянув улыбку, осведомляется Наташа. В носу снова застревает знакомый сладкий запах. Девушка прищуривается. — Я думала, ты сама подойдёшь. Сложно сказать, что вводит Наташу в большее замешательство — суть претензии или обращение на ты. Пока она пытается найтись с ответом, незнакомка продолжает бросать вызов границам тактичности: — Кто такая Аня? От такого нахальства Наташа вспыхивает. — Это тебя не касается, — выпаливает она, незаметно для самой себя тоже переходя на ты, затем понимает, что она ляпнула гостье ресторана, и сдержанно добавляет: — Прошу прощения. Если у вас нет претензий к еде или сервису, я, пожалуй, пойду. Она уже разворачивается к столу спиной, когда до неё долетает: — Могу ей побыть, если хочешь. Наташу словно окатывает контрастным душем, и она еле заставляет себя дошагать до своего кабинета — быстро, но не настолько, чтобы это походило на позорный побег. К счастью, на кухне и в зале ближе к закрытию обычно не требуется её присутствие, и около часа ей удаётся прятаться в кабинете, занимаясь документацией и бухгалтерией. Когда стрелка часов почти подползает к одиннадцати, она решается дойти до уборной. У входной двери одевается последняя пара гостей. Столик у окна пустует. Нахальная блондинка наконец ушла, и Наташа облегчённо выдыхает, надеясь, что больше её не увидит. А потом та выходит из соседней кабинки, одёргивая юбку, одновременно с ней. Наташа сглатывает и подходит к раковине, чтобы помыть руки. Девушка встаёт от неё через одну. Она легко улыбается, но Наташа видит это лишь краем глаза в отражении, потому что друг на друга они не смотрят. Выключая воду, она слышит: — Предложение в силе. И только тогда поднимает на неё глаза. Запах окутывает её всю, заполняет ноздри, носоглотку и наконец лёгкие. Шампунь это, парфюм или что-то ещё — Наташу не волнует, потому что это тот самый аромат, один в один. Мягкие губы нежно и требовательно накрывают её рот, внутрь жадно проскальзывает язык. Она зарывается в светлые шелковистые волосы, закрывает глаза и позволяет прижать себя к кафельной стене кабинки, пока чужая рука проскальзывает ей за пояс брюк, а затем в трусы. Очень быстро её накрывает ослепительно яркий оргазм, спустя мгновение после которого Наташа чувствует себя настолько гнусно, что к горлу начинают подступать злые слёзы. Незнакомка невесомо придерживает её за талию и с любопытством заглядывает в лицо. — С Аней ты так же быстро кончала? — Пожалуйста, не приходи сюда больше, — игнорируя провокацию, просит Наташа. Зрительного контакта мучительно хочется избегать, но она заставляет себя посмотреть незнакомке в глаза. — Через дорогу есть прекрасный ресторан с похожей кухней, я лично знаю владельца… — Расслабься, — останавливает её та, не дав договорить. — Я улетаю завтра. — Куда? — машинально вылетает у Наташи, хотя не то чтобы ей было дело. Видимо, та это понимает. — Далеко. В Африку, — она отступает и выходит из кабинки. — Или в Антарктику. Я ещё не решила. Может, на луну. Пока она моет руки, Наташа опирается о стенку, откинув голову. После резкого мышечного напряжения дрожат колени. Подхватив сумку, незнакомка направляется к двери, у которой немного медлит. — Извини, если что. Я бываю слишком настырна, когда мне кто-то нравится, — говорит она и кладёт ладонь на ручку двери. — Ну, не скучай. — Как тебя зовут? — вдруг спрашивает Наташа. Девушка улыбается ей. — Не всё ли равно, если не Аня? — она выходит за дверь, подмигнув Наташе на прощание. Больше в ресторан она не возвращается.

~

После этого эпизода Наташа решает, что с неё хватит. Она перестаёт звонить Ане сама и намеренно пропускает её звонки, чиркая потом, когда та уже не онлайн, пару строк с извинениями, что она совсем замоталась. Конечно, она заматывалась и раньше, но для Ани всегда находила хотя бы несколько минут. Теперь она не могла позволить себе даже этого. Она сгребает все привезённые ей сувениры, вытряхивает из шкатулки все подаренные ей серёжки и кулоны, достаёт из сушилки кружку с принтом «Натаха + Братан = 4ever», выуживает с полки старую домашнюю толстовку, которую часто таскала у неё Аня — словом, перетряхивает квартиру в поисках всех вещей, которые способны даже косвенно напоминать о том, что она с таким трудом оставила позади. Всё это Наташа складывает в коробку, обматывает скотчем и решительно относит на соседнюю помойку. Вернувшись, она обнаруживает на холодильнике их совместную фотографию, которую забыла снять — сделанную ещё во время учёбы на набережной перед Стрелкой на плохую камеру старенького самсунга. Сил выбросить её Наташа в себе не находит, но запихивает настолько далеко в шкаф, насколько получается. Какое-то время Аня ещё пытается ей звонить, но, видимо, в конце концов её задалбывает этот игнор, уже мало походящий на череду совпадений. Пишет она всё реже. Наташа отвечает сухо и задаёт мало вопросов, поэтому диалоги не продолжаются дальше пары-тройки фраз. С апреля Аня перестаёт и писать. Последним сообщением от неё висит мем со Ждуном, который спускается всё ниже и ниже в мессенджере с каждым днём. Пусть, думает Наташа. Пусть она обижается, пусть считает, что её подругу испортила Москва, что теперь у неё новые друзья, которые интересны ей больше, чем провинциальная простушка, или что ещё там Аня может себе надумать — у неё всегда это прекрасно получалось. У Ани там рядом Коля, семья, все старые друзья — с их помощью она переживёт потерю одной-единственной подруги. Если такова цена Наташиного освобождения, теперь Наташа готова её заплатить, раз у неё не получилось по-другому. Ей кажется, что она превращается в камень. В большой, неприподъёмный валун, веками неподвижно лежащий на отшибе — настолько застывшей она ощущает себя изнутри. Стоит чему-то связанному с Аней даже отдалённо возникнуть в её мыслях, она с силой уводит их в сторону, чуть ли не маниакально кидаясь на любые дела, которые требуют сосредоточенности и умственной работы. Днём она справляется. Задерживается в ресторане допоздна и приходит спозаранку, до открытия, работает на выходных, ловя укоризненные Олины взгляды, закапывается в задачах и бумагах, пока протестующе не загудят ноги и в глазах не начинает рябить. Когда есть, чем заняться, гораздо проще держать себя в узде, загоняя непрошенные образы всё глубже и глубже внутрь, где до них не достанет солнечный свет. Но по ночам, как лесные хищники на охоту, они теперь вылезают сами. В беспокойных тоскливых снах всё чаще одинокая печальная фигурка бежит следом за поездом, уезжающим в никуда, и раз за разом теряется из виду. Иногда Наташа просыпается на мокрой от слёз подушке. Тогда она сразу берёт телефон, открывает свой планер и идёт чистить зубы уже с ним. В мае среди бесконечных счетов и рекламных листовок Наташа находит в почтовом ящике открытку от Леры из Амстердама, куда она поехала в отпуск со своей девушкой. На открытке изображён какой-то водоканал, с обеих сторон которого возвышаются разномастные цветные домишки. С обратной стороны — всего две строчки Лериным почерком: Сквозь тебя протекает река, нужно только построить мосты.                                           Л. Наташа сначала прикрепляет открытку к зеркалу в прихожей. Потом снимает и убирает в ящик к своему портрету. Что бы ни хотела сказать Лера, это больше не про неё. Мостов она уже настроила предостаточно. Постаралась на славу, не догадываясь, что разрушать их окажется гораздо сложнее, чем строить.

~

Через пару месяцев, когда утром она формирует заказ продуктов, устроившись с ноутбуком за барной стойкой в углу, ей невольно приходится подслушать чужой разговор — Рома и Герман, шеф-повар, негромко обсуждают что-то, остановившись в дверях кухни, прямо у неё за спиной. Герман сетует на какую-то «уплаченную аренду» и «двухнедельный простой», а Рома обещает помочь и просит контакты его друга. Хмыкнув про себя над «другом», с которым Герман уже десять лет живёт в одной квартире и ездит в совместные путешествия, Наташа понимает, что речь идёт о бизнесе, которым тот владеет — авторская пекарня, из которой они регулярно заказывают выпечку и десерты для ресторана. Оттуда недавно уволился пекарь. Она разворачивается быстрее, чем успевает подумать. — Вы ищете пекаря? — Пекаря-кондитера, — Герман поднимает на неё глаза. — А что, Наташ, у тебя есть кто-то на примете? За прошедший год она, конечно, неплохо обросла связями в ресторанной движухе и была знакома со многими профессиональными кулинарами самой разной специализации, но, будем честны, в тот момент она вспомнила только одного конкретного. Одну. И в этот раз навык мгновенно вытряхивать из головы ненужные мысли почему-то её подвёл. Наташа ненадолго зависает под вопросительными взглядами коллег, а потом заставляет себя выдавить: — Возможно… Я поспрашиваю. Весь день она проводит как на иголках, то и дело возвращаясь к своему утреннему обещанию и споря с самой собой. С одной стороны, для Ани это была бы отличная возможность для карьерного роста и много новых перспектив. С другой стороны, если Аня получит работу, то она переедет в Москву, и Наташа всегда будет помнить, что та где-то совсем рядом ходит по тем же широким улицам и дышит тем же загазованным воздухом. Это не говоря уже о том, что Наташе придётся регулярно с ней общаться по поводу доставки десертов. Разве только они сменят поставщика, но Герман с Ромой старые друзья, и это маловероятно. В конце концов Наташа решает, что ничего она Ане предлагать не будет. Она даже ругает себя за то, что ей в принципе пришла в голову такая идея — ну серьёзно, что ли, вот так, по щелчку пальцев, все старания насмарку? А Герману и его «другу» она поищет кондитера среди своих московских контактов. К концу рабочего дня она даже успевает прикинуть подходящие варианты. А вечером Аня звонит ей сама. Наташа уже успела отвыкнуть от её звонков, поэтому от знакомой до боли фотографии, внезапно выскочившей на экране ноутбука, у неё холодеет внутри. Знать бы, чьи это проделки — кармы, злого рока, пробудившейся телепатии? Юмор у вселенной действительно беспощадный. Она сверлит глазами окошко вызова несколько мучительно долгих секунд, молясь про себя, чтобы тот прекратился. А затем вдруг её накрывает злоба на саму себя. Ну что она, неразумный ребёнок, что ли, чтобы так по-детски себя вести? Сама же той злополучной ночью кричала Ане «Повзрослей!», и теперь не может следовать собственному совету? Пора закончить со всем этим. Аня должна всё узнать. Оберегать её от неприглядной правды, даже находясь за сотни километров — это уж слишком. Да и Аня больше не та простодушная девочка с косичками, которую можно впечатлить эскалатором в торговом центре и низкосортными ужастиками. Она стала сильнее и зрелее. Выдержит, не сломается. Наташа тоже не железная, однако же выдержала. Глубоко вдохнув и выдохнув, Наташа кликает по зелёной трубочке. На Анином лице — удивление, которое она как будто стесняется показывать. — Ты ответила. Наташа справляется с порывом отвести взгляд. — Ага. Выдался свободный вечер, — бросает она скованно. И тут вдруг до неё доходит, что Аня могла позвонить и не просто так. — Ничего не случилось? — Нет. Просто… — Аня немного мнётся, но всё же говорит: — Хотела тебя услышать. И увидеть. Что-то в её голосе заставляет сжаться сердце. Наташа понимает: ей очень грустно. — Ну… Вот она я, во всей красе, — она разводит руки и принимает одна за другой намеренно нелепые позы, кривляясь на камеру. Потребность рассмешить Аню — почти физическая. — Ещё не принимала душ, поэтому слегка пованиваю. Вот прыщ на лбу. Поздоровайся, он тут новенький. А вот пятно от кетчупа — это, между прочим, дизайнерское решение. В Москве так все сейчас ходят. — Очень красиво, — оценивает Аня пятно на её футболке. — Наверное, и до нас скоро дойдёт. — Закупайся кетчупом заранее, — советует Наташа. — У нас тут уже дефицит. Добившись от Ани улыбки, а затем и беззвучного хихикания, она невольно улыбается и сама. Дурашливая болтовня делает своё дело — невидимая ледяная стена между ними начинает таять, и обе они чувствуют себя гораздо свободнее друг с другом. — Ну, как тебе видок? — спрашивает наконец Наташа. — Лучший на свете, — серьёзно отвечает Аня. Наташа усмехается. — Да уж, братан, что-то ты совсем занизила планку. Аня хочет что-то ответить, но тут в пространство перед камерой нагло врывается что-то рыжее и мохнатое и деловито устраивается у неё на коленях. — На своё имя пришла, — смеётся Аня, поглаживая кошку между ушей. — Нихрена она вымахала! — присвистывает Наташа. — Ещё бы, столько жрать. Вся в хозяйку, — Анин голос звучит беззаботно, её больше не задевает эта тема. — Теперь не только за собой следить, ещё и за этой обжорой. Они немного говорят о новостях, которые происходили за последние месяцы, что они не общались. Наташе нечем особо поделиться — в её жизни сейчас существует лишь одна работа, и все её немногочисленные истории связаны только с ней. Зато она узнаёт, что Анина мама с Семёном Гаврилычем слетали наконец в свадебное путешествие в Анапу, что её отец построил новую баню и даже пустил в ней помыться (и при этом она ничего не подожгла), что Диана ласково зовёт бывший Наташин синий «Опель» Незабудкой и водит его крайне осторожно. Ещё Аня рассказывает, что недавно встретила Димаса. У него тоже всё хорошо, он диджеит всё в том же клубе, недавно купил квадрокоптер и вроде бы с кем-то встречается. Наташа видит, что Аня упомянула об этом не случайно — она пытается деликатно выяснить, не появился ли кто у Наташи. Морально готовясь к этому вопросу, Наташа решает, что с этого она и начнёт своё непростое признание. Но вдруг до неё запоздало доходит, что на Аниной стороне чего-то не хватает. — А где Коля? — спрашивает она. Аня опускает взгляд и поджимает губы. «Началось», — с упавшим сердцем думает Наташа. А с ним-то что не так пошло? Всё-таки её интуиция правильно подсказывала не доверять и ему? Как он умудрился напортачить? Не дожидаясь ответа, который и так ей понятен, Наташа ровно интересуется: — Когда? Если сегодня и если поэтому Аня выглядит грустной — она просто положит трубку. Сейчас она точно не горит желанием в очередной раз выслушивать об Аниных проблемах с мужиками — этого она уже сполна нахлебалась за все годы их дружбы. Но к её удивлению Аня отвечает: — Ещё зимой. Это озадачивает. — А чего не сказала? Аня пожимает плечами. На её губах какая-то смущённая улыбка. — Не хотела тебя отвлекать. Наташа прищуривается. С каких это пор Аня не считает нужным отвлекать её для обсуждения своих сердечных дел и незамедлительно оповещать о малейших в них изменениях? Зимой они ещё держали связь. Что-то тут не сходится. В любом случае, обсуждать это сегодня в Наташины планы не входит. Она собирается уже было замять тему, как вдруг её озаряет внезапная догадка. — Кто кого? Впервые в жизни она задаёт Ане такой вопрос. — Обоюдное решение, — как-то слишком легко отвечает Аня. — Просто поговорили и поняли, что у нас не сложится. Решили остаться друзьями. Он теперь с другой девчонкой из группы обжор встречается. И её правда зовут Анжела, прикинь, — она посмеивается. Посмеивается. После недавнего расставания. Это точно её Аня? — Ты в порядке? — хмурится Наташа. Может, это истерика? — Да… То есть не совсем… Но в целом да, — путается почему-то Аня. — Я не переживаю по поводу Коли. Всё-таки дружить у нас получается лучше, чем встречаться. «Похоже, это правда какое-то проклятие», — мрачно думает Наташа. — Просто я… — продолжает Аня как-то неуверенно, машинально наглаживая разомлевшую кошку, а затем вдруг подхватывает её под передние лапы и поворачивает мордой к камере, загораживая собственное лицо. — Братан скучает по тебе. Очень. И я. Я так скучаю по тебе, Натах… Несколько секунд Наташа пялится на офигевшую от таких внезапных перемещений Братан, а когда Аня отпускает кошку и та спрыгивает на пол, Наташе чудится подозрительный блеск в её глазах. Ну вот оно. Сейчас самое время рассказать ей, почему Наташа с марта пыталась игнорировать её существование. Интересно, будет ли Аня скучать по ней и после этого? Ну, была не была. — Я тоже по тебе скучаю, братан. Очень, — начинает она и вдруг понимает, что не сможет. Она была готова, а теперь нет. Не тогда, когда она видит слёзы на Аниных глазах. Которые она проливает из-за неё, Наташи. Она так ненавидит себя за эту вновь зародившуюся абсурдную и болезненную надежду. — Надо увидеться обязательно, — выдавливает Наташа, уже жалея о своих словах. — Пригоняй сюда в отпуск. Как, кстати, на работе у тебя? — цепляется она за другую тему, как за спасительную соломинку. Анино лицо слегка мрачнеет. — Нормально, — отвечает она, но Наташа слишком хорошо знает, когда она врёт. — А теперь честно. Аня мнётся, но всё-таки признаётся нехотя: — На комбинате сокращения пошли. Половина заказчиков к новому заводу перебежали… — Тебя сократили? — Пока нет. Но сократят, наверное. Теперь там столько технологов не нужно. А у меня меньше всех стаж. — Блин, братан… — начинает было Наташа, но Аня не даёт ей договорить: — Всё нормально, Наташ, я справлюсь. Устроюсь на другой. Я уже и резюме разослала. Если туго будет — снова у мамы покукую, что теперь. Не переживай за меня. Наташе хочется то ли застонать, то ли засмеяться. Видимо, из них двоих сейчас ближе к истерике именно она, а не Аня. Её уже начало потряхивать от этой череды идиотских совпадений. Если у Ани жизнь похожа на мыльную оперу, то у Наташи это грёбаный ситком. Чем она всё это заслужила? Может, и правда порча? И что теперь, бежать к бабке Гуле в деревню?.. «Не смей этого делать. Не смей, — уговаривает она себя. — Она сама сказала, что справится. Вот пусть и справляется». Но нельзя же изначально лишать её такого шанса? В конце концов, она ведь может просто отказаться?.. Пока она не успела придумать аргумента против этого, Наташа выпаливает: — Братан, у меня тут есть одна тема… Когда она вкратце обрисовывает ситуацию, Аня сначала отказывается. Но по её лицу и по паузе, которую она делает перед своим ответом, видно, что предложение звучит для неё заманчиво. Ей либо неловко снова принимать Наташину помощь, либо она не уверена, что у неё получится. А скорее даже всё вместе. «Ну вот уговаривать я её точно не буду», — велит себе Наташа. И снова терпит поражение. — Братан, харэ в себе сомневаться. Попытка не пытка. Ты же не Димас, которому даже в грязи было бы по кайфу со своими пластинками. Ты достойна всего самого лучшего. Только не застревай на месте, прошу тебя… После пары минут подбадриваний — мастерства, в котором Наташа давно уже обладала чемпионским кубком, — и ответов на робкие Анины вопросы та наконец решается. — Ладно. Я попробую. — Супер! — одобрительно восклицает Наташа, уже полностью вжившись в хорошо знакомую роль боевой подруги. Потом займётся самобичеванием. — Тогда приезжай на этих выходных, я тебе покажу пекарню, познакомлю с Борисом. Он классный чувак, вы точно поладите. Быстро выясняется, что у Ани нет лишних денег на поездку, так как на комбинате ей ещё и урезали часы вместе с зарплатой. На плацкарт она как-нибудь наскребёт, а вот на номер в гостинице ей вряд ли хватит. Наташа уже даже не пытается сопротивляться. — Какая гостиница, братан? — смеётся она и едва ли не слышит вторящий ей закадровый смех. — Что я, подругу на пару дней не смогу приютить? Сценарист её ситкома слишком хорошо знает своё дело.