восставший из пепла

Когда Тэхен тихо претворяет за собой дверь, ведущую на задний двор паба, где располагается пожарная лестница, вокруг гудит жизнь из льющегося на пол и в бокалы алкоголя, смеха посетителей, прозябающих свои будни в беспамятстве, и приятной музыки в стиле джаз, дразнящей слух. Повесив кожаную куртку на крючок, он огибает пошатывающуюся компанию пьяниц и усаживается за барный стул, расслабленно наблюдая за невозмутимым дядюшкой Чжао, что натирает бокал, полностью игнорируя его существование. - Сигареты у тебя – дешевка, - наконец, произносит он, когда Тэхен уже едва не клюет носом, и кидает ему в руки банку пива. Тэхен ловит ее, скрывая улыбку за пластиком. - И вам доброго вечера. - Дерьмово выглядишь, - взглянув на него из-под ресниц, подмечает дядюшка Чжао и вовсе отворачивается к стенду с самым разнообразным множеством алкоголя, - долго еще на правах иждивенца жить здесь будешь? - Я оплачиваю еду и алкоголь, что беру. - Проживание – нет. - Вообще-то вы сами отмахнулись от предложенной мною пачки денег, - приподнимает брови Тэхен, а дядюшка Чжао поворачивается боком к нему, кидая на юношу хмурый взгляд темных, как сама ночь, глаз. - Поэтому тебе и стоит помнить мою доброту. Тэхен фыркает, едва удерживая себя от порыва закатить глаза, и неспешно отпивает пиво из банки. Вкус оказывается до жути неприятным, оставляя мерзкое ощущение на языке. Он морщится и достает из заднего кармана джинс пачку жвачки с освежающим вкусом мяты, тут же закидывая одну себе в рот. Интересуется невзначай, не поднимая взгляда: - Долго еще смотреть будете? - Да вот, любуюсь человеком, топящим себе в самоуничижении и медленно растрачивающим свою жизнь непонятно где, непонятно с кем. - Во-первых, не непонятно с кем, а с вами, во-вторых, не топлюсь в самоуничижении, а всего лишь рефлексирую, - возмущается Тэхен. - Так вот как это теперь называется у таких безголовых, как ты, - кивает дядюшка Чжао согласно. Тэхен вздыхает, - не смотри на меня так, мальчишка. Я действительно не могу понять, что творится в твоей голове. Стоил ли весь путь, что ты сюда проделал, и все дни, проведенные в этом затхлом пабе, где давно сидят одни лишь алкоголики да наркоманы, твоих переживаний? Переживаний Кая? А того юнца, что вас с собой забрал? - А ему-то отчего переживать? – не понимает Тэхен. - Он говорил со мной, - Тэхен неверяще глядит на мужчину, ощущая, будто тот вылил на него ушат ледяной воды, - спрашивал, как у тебя самочувствие. Молчал долго, а потом попросил за тобой присматривать и в глупости никакие не давать ввязаться. Сказал, знает, что ты можешь, а некому будет спасать. Когда-то они с Бомгю оба понимали, что Тэхен в проблемы ввязывается, а Бомгю его из них вытаскивает. Шумно выдохнув, он вновь прикладывается к банке, моментально забывая о мерзком привкусе пива, думая лишь о том, что надо позабыться. - Он переживал, это слышно было, знаешь. - Давайте вы только сейчас не будете пытаться вызвать во мне чувство жалости, - резко отрезает Тэхен. - И не собирался, все-таки оно у тебя, судя по всему, атрофировано много лет уже как, - с улыбкой огрызается мужчина и протягивает ему бокал с вишневым сидром. Тэхен глядит на него с удивлением, но благодарно, бокал принимая и гадая, как же этот мужчина так тонко умеет подмечать любую деталь. Проходит минута, другая, и все это время дядюшка Чжао терпеливо натирает бокалы, временами покрикивая на пьяниц, вот-вот планирующих затеять драку из-за партии игры в карты, а Тэхен выпивает и пиво, и сидр замахом, прежде чем говорит, ощущая в горле сдавленный спазм нежелания раскрываться. - На самом деле, я не просто штаны здесь протираю, а составляю план действий, - он тихо признается, - у меня на свет всплыли… старые знакомые, а это знаете, с моим-то прошлым та еще проблема, - и не важно, что прошлое это случилось множество столетий назад, - я знаю, что есть люди, которые меня ждут. Но я не могу так просто заявиться в Китай снова, зная, что на хвосте есть те, кто могут подвергнуть моих немногих близких опасности. Мне по горло хватило этого чувства еще при работе наемником, когда мне вечно угрожали Каем. - То есть ввязался ты по полной, мальчик, - понимающе тянет дядюшка Чжао, - и как с планом? Разработал? - Можно и так сказать, - усмехается Тэхен, всматриваясь в дно стакана и видя в нем глубину ледяного озера, в котором утонул однажды. Оно все еще зовет его, с пробуждением памяти еще отчаяннее, не просто насылая нескончаемый холод на тело и душу, как это было все прошедшие годы, но потапливая в своей пустоте, не давая ни минуты покоя. - Тогда нечего и время терять, - твердо произносит дядюшка Чжао, и тогда он поднимает на мужчину глаза, - тебе пора возвращаться, Тэхен. Ты увядаешь здесь, я вижу, пусть ты никогда и не был похож на дивный цветок. - Это скорее прерогатива Кая, - фыркает он. - Возможно, - при упоминании своего давнего подчиненного дядюшка Чжао улыбается любяще и нежно, не так, как обычно, - может, ты и есть лишь дикий стебель где-то в поле, но твоя душа тоже тяготеет к мирскому и людскому, Тэхен. Сейчас ты можешь сколь угодно дорабатывать свой план, но если вернешься в место, по которому скучаешь, к людям, которых любишь, все станет в разы проще. Тебе будет, с кем разделить груз, и нужные решения придут как-то сами собой. А рефлексией своей можешь заняться с мозгоправами, если настолько плохо уж. - Знаете, вы за последние несколько минут назвали мое имя чаще, чем за весь месяц, что я провел у вас, - усмехается Тэхен и склоняет голову набок, - может, вы и правы. Никогда не думал, что услышу от вас столько воодушевляющих речей. Только мне вдруг пришел в голову очень важный вопрос: как, дядюшка Чжао, на самом деле вас зовут? Им с Каем никогда ведь даже не приходило в голову уточнить об этом. Обращение к хозяину паба прикипело к языку, как жвачка, и в погоне жизни они так и не успели уточнить самое важное. Имя – способ помнить. Тэхен об этом знает не понаслышке. - Как на самом деле зовут меня? – усмехается мужчина, - ну, фамилия у меня действительно Чжао. А насчет имени… как-нибудь потом узнаешь. - Считаете, я сдам вас тем группировкам, из-за которых вы из Китая бежали? - Нет, просто думаю, что сейчас тебе не будет от него никакого проку. Вот как вернешься обратно, узнаешь его в награду за послушание старику. - Ну, вы и интриган, - качает головой Тэхен и протягивает купюру, - я, наверное, пойду уже, прилягу. Совсем ничего выпил, а уже голова разболелась. - Организм просто говорит тебе, что голове так и взорваться от мыслей недолго, мальчишка, - привычно острит дядюшка Чжао и руку его отталкивает. Тэхен тупо глядит на купюру в руках и пожимает плечами, засовывая ее обратно в задний карман джинс. Встав из-за барной стойки, он подвигает стул вперед, отчего по залу разносится неприятный свист. Развернувшись, он уже почти было уходит, но в последний момент оборачивается, смотря на хозяина паба глазами неуверенного наемника и расчетливого стражника дневного пантеона. - Дядюшка Чжао, - зовет он, и мужчина оборачивается к нему, обращаясь вслух, - если к вам придет кто-то и спросит про меня… обещайте, что ничего не расскажете. - Настолько важная персона, что разыскивать тебя будут по всему свету? – посмеивается мужчина и машет ему рукой, - не переживай, не сдам и под дулом пистолета. Иди уже, негодник, еще упадешь тут как самый настоящий пьяница, тогда точно за порог пинком в зад тебя отправлю. Тэхен усмехается и уходит в комнату, в которой однажды начались самые большие повороты в его жизни: там он живет последний месяц, спя на старом диване. Вслед доносится рявкающий голос дядюшки Чжао: - Эй, мужики, а ну прикрыли рты! Людям отдохнуть нормально не дадите. Тэхен улыбается, претворяя дверь.

➴

Тэхен ощущает под собой сбитые жесткие простыни, вцепляется в них пальцами, пытаясь остаться в этой реальности. Мечется по кровати, силясь отогнать шепот в голове и неясные видения. Не понимая, сон это или явь. Вокруг – туманные обрывки, в которых он видит прежний зал хранителей и сменяющиеся, будто кинопленка, кадры. В них повсюду кровь, яростные крики, боль и огонь. В его груди растекается острое режущее чувство, будто клинок попал ему в самое сердце. Почему будто? Тэхен кусает губы, силясь не вспоминать, не видеть. Он знает, что лежит на мраморном полу, знает, что будет дальше. Пустота, из которой пришло все живое и неживое, его не отпускает, топя в ледяной воде, прямо как и тысячи лет назад, заставляя смотреть, вновь переживать все, что было в прошлом. Он видит линии крови, тянущиеся по всему мрамору алыми следами утекания жизни из чужих пальцев. К нему навстречу, лежащему на полу в ожидании смерти, ползет Бомгю. Он улыбается, будто сейчас они вновь стоят в поселении кицунэ или даже в центре клана Приходящих во Тьме, будто снова светит солнце и щебечут люди. Будто они не умирают тогда, когда не должны были. Он отчаянно хрипит: - Бомгю… Бомгю, - он хочет умолять его уйти, хочет рявкнуть из-за всех сил, чтобы никогда больше не показывался ему на глаза, чтобы уполз, поправился и забыл его имя как страшный ночной кошмар, но Бомгю улыбается, и Тэхен, - Вэй Гуанмин, - знает, что такого никогда не случится. Из-за него Бомгю умер молодым и ни о чем не жалеет. - Тэхен… Мой Тэхен. Вспышка меняется снова. - Тебе никогда не стоило бросаться меня защищать! Я чертов стражник. - Стражников тоже должен кто-то оберегать, мой Тэхен, - а теплая человеческая рука сжимает его собственную, и на душе вдруг так тепло и легко-легко. Вэй Гуанмин задыхается в слезах, подрываясь с постели, и опустошенно глядит в стену, отливающую желтоватым оттенком. Горло сжимается в спазме, и ему требуется вечность, чтобы вновь вспомнить, как дышать. Могильный холод глубокого озера родной деревни вновь окутывает его прочными железными цепями, не давая вырваться. Спустя минуты, - или часы? – Вэй Гуанмин осознает, что, все это время сжимая простыни в тисках, в какой-то момент он потерял ощущение грубости их ткани. Опустив взгляд, он неверяще смотрит на них. Часть ткани изорвана, оставив после себя неровные дыры в самом сердце простыней, будто их разорвал отчаянный дикий зверь. Вэй Гуанмин, - Тэхен, - машет головой и резко встает, не обращая внимания на легкую вспышку слабости, тут же заглушенную приливами бездонной энергии стражника. Ему нужно прогуляться.

➴

Тэхен не понимает, в какой миг после долгих минут бессмысленного блуждания он оказывается в столь знакомом районе. Просто происходит щелчок, механический сдвиг, всплеск энергии, и вот он стоит здесь да глядит прямо на кирпичные стены небольшого двухэтажного дома. В нем горит свет и слышатся голоса. Они чужие, в них нет знакомых ласковых, весенних нот Кая. Кадки блистательных фиолетовых фиалок все еще стоят вдоль забора, бережно лелеемые. Тэхен как сейчас видит тот непогожий облачный день, когда по прогнозу погоды объявили вот-вот грядущий ливень, а они таскали тяжелые коробки из маленького беленького фургончика, не в силах оплатить перенос вещей в их новый дом. Как никогда ярко он помнит, как воротил нос от поношенности в каждом уголке и предмете, а Кай только любовно смахивал пыль да мечтательно расписывал, как добавит в это место красок. Действительно добавил. И яркими вещами, и своим существованием. Когда-то они въехали в этот дом совсем юными и потерянными. Теперь все совсем по-другому, и та жизнь осталась давно позади, но иногда ему не хватает простого прихода домой после тяжелого заказа с пакетами в руках, где его будет встречать домашний, необремененный кровью и тяготами двоедария Кай. Ему не хватает и прошлого себя, замкнутого, язвительного и угрюмого, но не помнящего тысячелетия жизни, конец которой ознаменовался слишком большой болью и бордовыми реками чужой крови. Он помнит ясно, как день, как в последний раз поворачивал ключ в замке этих входных дверей, показывающихся из-за высоких ворот, и брел вместе с лучшим другом да новым человеком в его жизни, еще не знающий, что ждет его впереди. Не предполагающий, что именно этот раздражающий наемник будет дорог ему в обеих жизнях. Сейчас все совсем по-другому. Теперь они не то, что не язвят друг другу, но даже не говорили в течение недель, и Тэхен совсем не знает, как там Бомгю справляется со всем. В сердце мелькает вспышка сожаления. Он поднимает голову к небу, где из-под тяжелых темно-серых туч выглядывает знакомая игривая луна, обволакивающая весь мир своим серебристым цветом под стать его энергии стражника. Вэй Гуанмин улыбается краями губ совсем слабо и посылает разряд серебристой бабочки-малютки в сторону земного спутника. Ветер трепещет его куртку, играясь с лохматой шевелюрой. Он отворачивается от дома, в котором никто дорогой его сердцу уже давно не живет, и прощается с ним вновь, медленно бредя по пустынной дорожке, вслушиваясь в далекий шум моторов и отправляя камушки под ногами в полет. Тэхен думает о том, что ему действительно пора домой.

➴

Они сидят на зеленой-зеленой траве, Сесиль помешивает котелок с мясом, заботливо доверенным ему в руки Калианом, отлучившимся по делам присматриваемых за ним поселений индейцев, а Вэй Гуанмин щурится от ярких лучей палящего солнца, фыркая, когда обзор на небо ему загораживает забавно нависший над ним Джозиас. - Нравятся местные виды? - Южная Америка красива, - соглашается Вэй Гуанмин и добавляет, - не то, что ты. - Грубиян! – всплескивает руками Джозиас, едва не задевая макушку Вэй Гуанмина, и с обиженным видом приземляется на землю, подбирая под себя ноги и дуясь, - вот Адонису все нравится. - Он просто не может сказать тебе что-то поперек, ты же его под землей похоронишь, - Джозиас едва не сплевывает ему на лицо только набранным в рот вином, а Сесиль смеется звонко, да так, что кажется, будто звенят колокольчики. Спешащие по своим делам индейцы недоуменно оборачиваются на них, не понимая этих странных иноземных нечеловеческих существ, но не смея вмешиваться, слишком уважительные к ним. - Так-так, давайте заканчивайте с этим всем! – машет руками Сакагава, вынырнув из-под очередного типи, - нечего пугать людей. - О, а ты где была? – удивляется Джозиас. - Моталась вместе с Калианом: племена вновь проливают кровь друг друга за клочок земли, - тут же бормочет себе под нос, - чертовы европейцы, отобравшие себе все и лишившие наши народы былой свободы и гордости. - Давно уже не европейцы вас принижают, зовутся же американцами, - справедливо подмечает Джозиас и кивает на Вэй Гуанмина, - вон, даже он и то уже стал называть эту местность Южной Америкой. Сакагава смотрит на него с укором. Вэй Гуанмин пожимает плечами и отбирает кувшин у протестующего Джозиаса. - Это единственный способ захватить названием весь континент, не перечислять же ваши племена и американские поселения. Сакагава не перестает поджимать губы. Тогда Сесиль мягко говорит: - Он прав, милая. Мы слишком разрозненны, и медленно, но верно, эти пришлые иноземцы становятся и нашими людьми. Тебе будет проще, если ты поскорее примешь это. - Взять пример с вас с Ренитой? – фыркает Сакагава, но затем свешивает голову, - наверное, ты прав… Я просто не могу принять эту мысль так легко. Не могу так просто начать заботиться о тех людях, что пролили на наших землях столь много крови. Да и Калиан… сам знаешь его нрав. - С Калианом я поговорю сам, - бросает Вэй Гуанмин, заставляя всех устремить на него взгляды. - Да, он ведь послушает только тебя, - улыбается Сесиль, отчего его лицо сияет, становясь новым чудом света. Глаза его напоминают полумесяцы. - Калиан вообще из всех стражников уважает только Вэй Гуанмина, - развалившись на локтях, лениво произносит Джозиас, - вечно бежит к нему первым делом за советом или просто посидеть в резиденции, как будто нас не существует на свете. Тебя с твоей женой вопрос уважения и посещения, кстати, тоже касается, Сесиль. - Я уважаю абсолютно всех, и ты прекрасно знаешь об этом, Джозиас, - говорит Сесиль твердо, заставляя всех невольно замереть, внять и поверить любому сказанному слову, - а не посещаем мы вас, защитники коренных народов так называемого Нового Света, исключительно потому, что это опасный маневр. Ты же понимаешь, что не так просто и приятно находиться на территориях, окруженных районами контроля враждующих с нами стражников. - Забавно, как по-настоящему враждую с ними только я, но вы тоже причисляете их к своим неприятелям, - усмехается Вэй Гуанмин и наблюдает за девочкой, с криком и улыбкой бегущей со всех ног к своей обеспокоенной матери, чтобы сообщить какую-то радостную весть: ее одежки коричневатых оттенков развеваются на ветру, и Вэй Гуанмин видит в этом ребенке ту самую непокорность, самобытность и гордость, что, по словам Сакагавы, в их народах уже давно была утеряна. Они ведь продолжают свои традиции, не отступая от собственных законов жизни и территорий, по праву первенства всегда принадлежавших им, так разве их культура потеряна? - Ты дорог нам, а любой неприятель нашего друга – наш враг, - тоже проследив взглядом за девочкой, говорит Сакагава, - тем более, что западники давно берутся и за нас, взять хотя бы все, что происходит с племенами индейцев сейчас. - Я обещал, что всегда буду поддерживать тебя еще очень давно, - проникновенно глядит на него своими спокойными глазами, напоминающими безоблачное небо, Сесиль. - Еще в тот самый день? – понимающе тянет Джозиас. - Да, - кивает стражник, - когда он спас мою Рениту. - Спас, - качает головой Вэй Гуанмин, усмехаясь, - какое громкое слово. - Если бы ты не истратил часть своих сил тогда, перелив ей свою энергию, меняя цикл возрождения и смерти и получив за это наказание, она бы попросту умерла. Вэй Гуанмин вздыхает, прикрывая глаза. Когда они говорили, что ни один стражник еще не умирал за всю историю их существования, то никогда до конца не были правдивы в своих словах: прецедент почти случился. И имя ему было Ренита. Вэй Гуанмин никогда не забудет ее бледное, изнеможенное, залитое кровью лицо, обессилевшее, не похожее на себя тело, безвольно повисшее на руках любимого мужа. Не забудет и слезы в глазах обычно спокойного, отрешенного от всего мирского Сесиля, коего он знал лишь по редким выступлениям в зале хранителей, да тихой, молящей просьбы, словно великий стражник – простак, приползший к богу: - Прошу, помоги ей. И Вэй Гуанмин, сам не зная почему, сделал все, что было в его силах. Отдал часть своей энергии, помог восстановиться, сполна получил за нарушенный порядок, не позволив мирозданию забрать стражницу, и еще столетие отплачивал за свою глупость постоянными немыми упреками пустоты. В те года могильный холод был острым настолько, что первое время тринадцатый стражник не мог полноценно функционировать, как живое существо, лишь скуля от боли. Тогда же он узнал, за что почти поплатилась Ренита: она посмела пойти словами против западников. Миккель и Гошгар устроили через чужие руки попытку убийства, сначала отравив, а затем заставив людей ее же племени наброситься на нее с оружием наперевес и конями, затоптавшими ее своими копытами. Мироздание позволило жизни стремительно утекать из тела стражницы, решив посмотреть на итог этой борьбы за влияние. Оно решило проверить, что будет, если лишить дневной пантеон одного стражника и оставить лишь одного помощника. Вэй Гуанмин не согласился с мотивами мироздания даже после окончания наказания. Тогда могильный холод остался с ним, чуть более слабый, чем в прошлые года, но уже никогда не как то, с чем можно было легко примириться как прежде. - Я сделал то, что посчитал нужным, - отрезает он. - И все же ты никогда не говорил точно, что хочешь взамен на мою помощь. - Разве твоя поддержка уже не является платой, которую ты так желаешь? - Моя поддержка уже была у тебя, еще когда ты выступал против затей западников, пусть и не так ярко, как сейчас. Она стала лишь сильнее после твоей помощи, но это было неизбежно после того дня. Действительно же чего-то стоящего не было, а-Мин. Так как я могу отплатить тебе, друг мой, за все, что ты для нас с Ренитой сделал? Вэй Гуанмин качает головой: Сесиль редко так зовет его, а значит, действительно настойчив. И зачем они только пришли к этому разговору? - Тогда… не дай злу победить, Сесиль, - подумав, выдыхает с улыбкой. - И что это должно значить? – недоуменно вопрошает Джозиас, - ты что, на него свою роль борца за справедливость свешиваешь? - У тебя действительно нет мозгов, Джозиас, - закатывает глаза Вэй Гуанмин, - никакой я не борец за справедливость. - А ведешь себя как герой из мифов. Вэй Гуанмин только отмахивается от него, стараясь отстраниться изо всех сил, когда Джозиас прижимает его к себе, обнимая так, что способны затрещать кости, причитая, чтобы он не дулся. Сакагава смеется и падает к Вэй Гуанмину у коленей, обхватив чужую талию, поддавшись игривому порыву, а Сесиль с улыбкой смотрит на них, чуть дотрагиваясь до его плеча да легонько похлопывая. Ветер развевает его седые волосы. И не признаться ведь, что на этом месте ему действительно хорошо только потому, что дом – это люди.

➴

Квартира последнего этажа одной из многочисленных дорогих высоток элитного района Каннам открывает удивительный вид на весь город, пылающий в ночных огнях. Отхлебнув кофе из кружки, Тэхен сильнее закутывается в плед, услужливо предоставленный Субином, и усаживается на белоснежный кожаный диван, откидываясь на спинку и полностью расслабляясь. Ощущения такие же, как если бы после недельного мытья в бочке нырнуть в джакузи, и Тэхен едва не стенает вслух о том, зачем вообще жил у дядюшки Чжао весь этот месяц на дешевом поношенном диване, когда мог бы спать даже на этом мягком пушистом ковре под ногами, что в разы приятнее, чем любая простынь, данная хозяином бара. - Почему не включаешь телевизор? И сидишь тут в темноте, как вампир, – вывернув из-за коридора, весело интересуется Енджун и приземляется рядом, положив ноги на стеклянный кофейный столик. Тэхен невольно морщится от его слов, слишком чувствительный к безобидным сравнениям людей с существами, которые действительно живут на свете, просто раскрывать себя не планируют. - Не знаю… посидеть хочется в тишине и темноте, знаешь. Так будто все мысли из головы стираются, - тихо отвечает он. - Ну и что за меланхолия? – притворно возмущается Енджун, - не такого я знал Тэхена. Он усмехается, качая головой. На самом деле, Тэхен давно себя нового принял, но ощущение инородности, ползущее по нему липким змеиным чувством, осталось до сих пор. Теперь ему все кажется, что он никогда настоящим и не был в этой второй жизни, и все было предписано. Он действительно ненавидит, когда не может сам делать выбор. - Со мной все нормально, - только и говорит он. - Да, с ним все нормально. Просто есть вещи, что его тяготят, - вошедши в просторный зал, произносит Субин, тихо усаживаясь рядом и с усмешкой принимая целомудренный поцелуй в лоб от Енджуна. Глаза их горят желанием продолжения, отчего Тэхен только тихо фыркает, отводя взгляд. Он отпивает из кружки, ощущая это типичное дружеское отвращение. - Не при мне, пожалуйста. - Да ладно тебе, Тэхен, - притворно тянет Енджун и по-детски дергает его за рукав, - если тебе не хватает ласки, можешь стать третьим. - Чтобы ты мне глотку перегрыз в первую же секунду, как я прикоснусь к Субину? Нет, спасибо, - морщится Тэхен, представив себе эту ужасающую перспективу. Голый Енджун ему в кошмарах будет сниться. - Смотри, он неисправим, - машет в его сторону, словно отчаявшийся родитель, Енджун, глядя на мужа, - отказывается от самого нежного цветка и секс-символа, ну, разве найдет он вообще себе любовь? - Ты идиот, - тихо бормочет Субин, стремительно краснея, что видно невооруженным глазом зрению хранителя, и скрывается за кружкой, а Енджун только смеется. - Если быть честным, - вдруг начинает Тэхен, и интонации у него в голосе такие, что оба супруга тут же обращаются в слух, повернувшись к нему, - я думаю о том, насколько правильным будет вернуться сейчас обратно. Я ведь провел в Сеуле уже месяц и… ушел, поступив действительно по-глупому, не как взрослый человек. Тэхен бы сделал это снова, если бы встал выбор, но стыд из сердца не искоренишь, особенно, когда он вспоминает о лице Бомгю в тот злополучный вечер, в котором было сказано столько слов, на самом деле не имевшихся в виду, и о слезах Кая, что не хотел с ним прощаться, что никогда, ни разу в жизни с ним не разлучался. - Все мы иногда поступаем по-глупому, в этом и состоит суть жизни, не так ли? – спрашивает Субин, вновь отпивая из кружки, - это нормально, что ты совершил что-то не по-взрослому, плохо, если ты не осознаешь этого. У тебя было время отойти и все обдумать, ровно как и у других людей, не думаешь? Поэтому вместо того, чтобы топить себя в печали, не лучше ли приехать и заявить, что ты виноват, действительно извиниться и постараться все наладить? Попытка не навредит, и люди ее оценят, поверь. Тэхен знает это все, но корень его проблемы гораздо глубже, и как бы он ни доверял этим двоим, он никогда не расскажет о всей глубине постигнутой им истины. И пусть и слова эти легки на поверхности и не решают полностью его проблему, они дают ему веру. - Я думаю, ты прав. - Конечно, мой Субин всегда прав, - отмахивается Енджун, - по-хорошему, маленький наемник, тебе следует перестать столь много думать и хандрить, и тогда жизнь заиграет новыми красками. Как бы паршиво ни было на душе, тебе стоит видеть свет, потому что только он способен вывести тебя из темноты. Ненужные мысли порой приносят нам лишние сожаления и упущенные возможности, о которых мы будем сожалеть до конца своей жизни. - Не знал, что ты такой философ, - усмехается Тэхен, не зная, как еще можно отреагировать на чужие слова. От Енджуна такого он не ожидал. - Я много чего умею, Тэхен, - подмигивает большой наемник, и Тэхену вдруг так смешно, что легко до жути. - Знаете, - говорит он, - вы, кажется, в этом городе единственные, кого я могу переносить. Слова непривычные и говорить их тяжко, но в своей прошлой жизни он так редко признавался людям в том, что они для него значат, что теперь у него на душе большое сожаление, и он не хочет больше тонуть в том мерзком ледяном озере, спасти от которого его не смог никто. В своей манере он говорит им о том, как они ему ценны. По-другому? Не умеет. - Мы тоже тебя любим, сопляк, - взлохмачивает его волосы Енджун, до жути напоминая Джозиаса из прошлого. Им, к тому же, одинаково сильно хочется треснуть по роже. Тэхен прикрывает глаза, ощущая потепление в обычно ледяном теле. Сегодня вечером они будут лишь пить кофе, смотреть старые ужастики и не думать ни о чем. В особенности будет Тэхен. А завтра он свяжется с главой и скажет: - Я возвращаюсь в клан, - домой. - Паршивец, - выглянет Юй Шуанг. И Тэхен будет улыбаться. Потому что дом – это ведь люди.