Осколки твоей души

Марьяна устала. Вымоталась в своей гонке. Она чувствует себя дикой. Впервые за долгое время это ей дарит не практика, а женщина. Вика. Вика пробуждает в ней хищника, который бегает за своей жертвой упорно, разбирая спутанные специально следы. Вика везде, и одновременно с тем её нет нигде. Она пропадает, скользнув взглядом, поцелуем смазанным или лёгким касанием. Пару раз сама затаскивает Марьяну в угол потемнее и целует, целует, касается, шепчет что-то в алебастровую кожу, прижимаясь ближе. А потом бежит, пытаясь вернуть себя. Вике кажется, что она себя теряет, и потому боится она до безумия. Знает, впрочем, где растерянные частицы найти — каждую Марьяна подбирает за ней, в ладони бережно складывает, не боясь пораниться, и прячет в сердце поглубже. Вика в это сердце живое, кровь отчаянно гоняющее, лезет, колет фразами-ножами, разрезает едкими подколками, но ничего вытащить обратно не может. Марьяна глотает каждую частицу, которую Вика имеет неосторожность обронить. Но Марьяна устала уже до ужаса. Марьяна начинает думать, что это всё — глупая игра, у которой нет конца. А может, конец есть, но исход лишь один — она проигрывает однозначно. Шанса на победу нет, да и не было никогда, наверное. Марьяна больше курит, больше работает и меньше спит. Пытается занять себя чем угодно, лишь бы отвлечься от снов, однозначно зовущих к одному и тому же человеку, не оставить времени на поиск возможностей новый кусочек утащить. Марьяна коллекционирует их, каждый лелеет. И для Вики это тайной остаётся, но внутри себя Романова заново выстраивает жрицу, её идеальный и невозможно прекрасный образ, подбирая каждой грани острых осколков свою пару, и влюбляется вновь. Те пытаются колоть изнутри, но Марьяна крепче склеивает собственными чувствами, обматывает в пуховый платок нежности невысказанной, невыпущенной, оставленной внутри для той, кому не понадобилась. Вике ведь не надо, для Вики это всё лишнее и глупое. Так Райдос сама говорит. Каждым своим раздраженным взглядом и новым резким словом подтверждает. Марьяна смирилась уже давно с этим, но почему-то отдать причитающуюся Вике долю другим не может. Положенное семье отдаёт, самым близким. Дочери, маме, бабушке. Знает, что вся эта любовь, оставленная Райдос, по праву принадлежит мужу, но всё равно не отдаёт. Ищет для него что-то другое, вытаскивает остатки, все крохи, притворяясь, что вот она — полноводная река её любви. Вот только вода в новое русло ушла, оставив после себя лишь глубокий ров с вязким глинистым дном, который зачем-то продолжает притворяться настоящей рекой. Доводит себя до изнеможения. Когда уже не в первый раз ловит себя на грани обморока, понимает, что больше так не может. Просит у сил, у своих духов, помощи, просит забрать образ жрицы из снов, позволить закрывать глаза, не видя каждый раз тёмные волосы, смуглую кожу и пронизывающие до глубины души, пытающиеся вытянуть всё, что там осталось, карие глаза. Духи слышат, но будто понимают неправильно или действуют уж слишком радикально — забирают картинки из снов вовсе. Может, показывают так, что не положено ей других снов. Оставляют Марьяну в полной темноте, и лишь пугающие звуки вокруг. Марьяна спит через силу. Заставляет себя, до боли сжимает подушку пальцами каждую ночь, закрывает глаза и напряжённо ждёт, что напугает её в этот раз. И успокоить не может ничто, а Марьяна во сне слепо надеется услышать голос знакомый среди всего этого мракобесия. Но спасительного не слышит никогда. *** Любовь Марьянину нужно заслужить. Безусловная она у неё только к семье. Но сердце рвётся из груди, руки трясутся ужасно, она вся дрожит, стоит только фигуру знакомую глазом зацепить. А Вика любовь Марьяны заслужить не пытается, даже напротив — ранит и отталкивает всеми силами. А Марьяна любит. Не знает, почему так вышло, но прогнать чувства не может. И Вику из головы тоже. Райдос будто смеётся. В этот вечер болезненно слишком, так по-глупому открыто игнорирует Марьяну. Улыбается всем, даже тем, кого недавно ещё кляла. На Романову и взгляда не бросает. Марьяна злится, потому что, право, это уже слишком по-детски, это уже чересчур даже для Вики. Нельзя ведь вот так, как будто даже имени Марьяниного не знает. Даже Влад в какой-то момент замечает: — Виктория, у тебя Марьяна сегодня в игноре? Романова клянет его на чем свет стоит, когда Райдос резко взгляд глубоких карих на неё переводит, но одновременно не может не быть хоть каплю благодарна. Вика смотрит пронзительно, дрожь пробирает Марьяну до самых костей, но она упорно смотрит в ответ, осознавая вдруг, что и Викины кости хрустят и ломаются под тяжестью взгляда льдистых. Усмехается, говорит вроде Владу, но от женщины глаз не отводит: — Думаю, Виктории со мной просто не интересно, Влад. Безразлично, так сказать. Пусть, раз так, я ей больше мешать не буду. Марьяна ухмыляется чуть кривовато, неестественно, так, что ухмылка больше оскал напоминает, поднимается и выскальзывает из гримерки, явственно ощущая на своей коже чужой обжигающий взгляд. Кажется, прямо сейчас за спиной складываются дрова для её костра. Инквизиция близко. Вика уже в третий раз нервно оглядывается на дверь, стоит ей скрипнуть, с силой заламывает собственные пальцы, ожидая возвращения Марьяны. Но та не приходит ни через пятнадцать минут, ни через полчаса, и Райдос, удивляясь и кляня саму себя, тоже в коридор выскальзывает. Знает, что должна бы сейчас домой собираться, но почему-то вместо этого идёт по бесконечным коридорам дворца, разыскивая ведьму, которая ей совершенно точно безразлична. Объяснить это себе не может, здравый смысл вдруг прячется куда-то, оставляя Вику один на один со спутанными мыслями, предчувствиями и непонятными, нетрактуемыми чувствами. Вика мимоходом ловит себя на мысли, что пора бы уже признаться самой себе, отчего ей настолько не всё равно. Она, в конце концов, находит Марьяну сидящей на подоконнике в самом дальнем и безлюдном углу дворца, в полумраке пустынного коридора. Она сидит, откинувшись назад, и полностью игнорирует леденящий ветер, гуляющий по её голым плечам, покрытым россыпью родинок. Виктория замирает в нерешительности, вглядываясь в тонкие черты напряжённого лица. Сама не знает, зачем пришла, но глаз от Марьяны уже отвести не может. В голове набатом бьётся «красивая-красивая-красивая», заставляя смотреть неотрывно, впитывая каждую черту, каждое движение, лёгкое подрагивание ресниц и пухлых губ. Романова глаз не открывает. Сидит, приложив к губам электронную сигарету, кутается в облако сизого пара. Вика распознать её чувств не может — всё путается, смешивается, однозначного ответа не приходит. Она неловко переступает с ноги на ногу, рвано выдыхает, порываясь уйти, цепляется пальцами за подол собственного платья, делает ещё шаг к Марьяне, вновь останавливается, замирая в звенящей тишине. Шаманка, кажется, её совсем не замечает. Вика не успевает решить, хочет она этого или нет, но Марьяна прерывает поток размышлений, показывая, что знает давно уже, что Виктория рядом мнется, как школьница влюблённая перед любимой старшеклассницей: — Чего стоишь, Райдос? К мужу не пора? — язвит, подчёркнуто лениво приоткрывая один глаз. Игнорирует старательно внутренний голос. Закапывает поглубже в грудь желание протянуть руку, дотянуться до невыносимо далёкой ведьмы, коснуться, притянуть к себе сильное тело. Вдохнуть знакомый до рези в глазах аромат духов. Так безопаснее. Чем холоднее Марьяна, тем быстрее Вика от неё отвяжется, решив, что общение с грубой и равнодушной сукой-Романовой — занятие бесполезное. — А тебе? — нападает Вика, вновь нервно сжимая пальцами ткань платья. — Он в командировке, ему всё равно, когда я домой вернусь. Да и я девочка взрослая, Райдос, в отличие от тебя в идеальную жену уже давно не играю. Собственная фамилия режет слух неприятно. Сердце просит ласкового протяжного «Ви-ка», просит тёплого взгляда голубых, мягкого касания пальцев тонких, унизанных кольцами. Просит кутающей в тёплое одеяло незаметной заботы и нежности. Вика привыкла к этому, перестала замечать даже, как дело привычное и само собой разумеющееся. А теперь вот как в глупом клише — ценит, когда потеряла, тянется, а вместо привычных нежности, всепрощения и ласки получает подчеркнутое многократно равнодушие, которое им обеим даётся нелегко. И Вика не знает, как вернуть руки тёплые, готовые к себе прижать, спрятать, защитить от всего, не знает, как вернуть прямой, полный солнечного тепла взгляд и открытость. Знает, что сама Марьяну поломала, сама заставила закрыться, чтобы боли лишней, умноженной в сто крат, не чувствовать. Вика сипит вдруг зажатым голосом: — Марьяна… Романова отмахивается, сжимая до белого пальцы на раме: — Не надо. Иди, Вика. Уходи. Марьяна просит Вику уйти впервые. Даже не просит ведь — требует скорее оставить её в покое. Исчезнуть. Не мешать уставшей от любви к женщине закрытой и недоверчивой. Неумеющей чужие чувства беречь. Марьяна про прямоту, про открытость и неспрятанную искреннюю нежность. Марьяна про выражение чувств. Она вниз со скалы с доверием бросается, глаза закрывает, не зная, вода там внизу или камни острые. Вика про осторожность и настороженность чрезмерную. Шаг вперёд — шаг назад. Так и топчется на месте, чередует холод с мигом тепла и внимания. Марьяну своими руками в болоте топит, да оступается — следом в трясине вязнет. И согласна уже на всё, и хочет Романову за руку взять, да та вдруг невыносимо далеко становится. Руку сама отталкивает, отказывается от помощи той, что так много раз больно делала. Она молчит, но не уходит. Рассматривает, а потом шепчет невпопад: — Ты похудела так… Виктория Райдос — самая эффективная диета на свете. И самая нездоровая. — Давно уже. Ты не замечала просто. — говорит Марьяна. Меня не замечала. — слышит Вика. Рассматривает тонкое, исхудавшее тело, совсем не защищённое от холода, царящего во дворце. В голову вдруг лезет нелепая ассоциация с русалкой — сидит, покачиваясь, на подоконнике, выдыхает пар, который тут же её окутывает, словно туман лёгкий. Невыносимо прекрасная, рыжими волнами волос прикрывающая голые плечи, бледные совсем. Манит в свои сети жертву, что погубила её саму, словно отомстить за смерть наивной и распахнутой абсолютно девушки хочет. Подрагивает едва заметно, но всё ещё попыток защититься от холода не предпринимает, как будто холод у неё внутри сильнее гораздо, чем тот, что снаружи, и согреть её ничто уже не сможет. Райдос несколько тихих шагов к ней делает, словно крадётся, со своих плеч шаль стаскивает. Касается неуверенно хрупкой фигуры, словно из снега вылепленой — холодной и хрупкой. Укутывает её в ещё хранящую тепло собственного тела шаль, укрывает потеплее, заставляя Романову вздрогнуть и вновь прикрытые глаза распахнуть. Стоит близко-близко, так, что дыхание на лицо бледное падает, смотрит на неё сверху, сталкиваясь искрящимся взглядом с еле светящим огоньком голубых льдинок. Вспоминает вдруг, как они пылали ещё недавно, согревая всё вокруг и плавя понемногу сердце Вики. Теперь даже Марьянино тело обогреть не могут. — Не нужно. — шепчет упрямо Марьяна, пытается скинуть с себя чужое тепло, но Вика за плечи хватает, в ткань мягкую впивается пальцами сильно, головой отрицательно качает: — Оставь. Заболеешь же. — Тебе есть дело? — Марьяна. — шепчет и смотрит на неё так отчаянно-безнадёжно. Впервые не скрывается, смотрит прямо, рассматривает пристально. Взгляд наконец от голубых отрывает, спускается ниже. Всматривается в губы чужие — искусанные донельзя, так, что у Вики это резью в сердце едва ощутимо вдруг отзывается. Шарит глазами по лицу, останавливается на синяках, старательно консилером замазанных. Шепчет, кусая губы: — Ты спишь вообще, Марьян? — Я… Хватит, Вика. — устало откидывает голову назад, — У тебя семья и твоя идеальная жизнь. Не трать время на глупую Марьяну. Я сама как-нибудь справлюсь. Я не… — Не маленькая девочка, я помню. Я волнуюсь, Марьяна. — признание выскальзывает само, срывается с губ раньше, чем мозг его осознаёт, поражает даже саму Вику. Марьяна усмехается, соскальзывает с подоконника, оказываясь к Райдос слишком уж близко. Сама не ожидает, но теперь стоит, чувствуя, как предательски дрожат колени от горячего дыхания на губах. Райдос по бокам от неё в дерево подоконника руками упирается, замирает удивлённо, не ожидая, что личное пространство не только она сегодня нарушать будет. Ни шага назад не делает. — Пусти, Райдос. Ты не хочешь уходить — я уйду. — Не пущу. — Райдос! — шепчет устало-возмущённо, пытается оттолкнуть, в грудь слабо бьёт, но Вика лишь ближе жмётся, руками вдруг талию пугающе тонкую обвивает, тело хрупкое, ломкое такое в себя вжимает, голову чужую себе на плечо укладывает, руками волосы мягкие гладит, вдыхая тёплый запах. Марьяна выдыхает отчаянно, сдаётся на милость победительницы вечной, что ещё при рождении именем своим всё решила. Стоит ровно, безвольно, Вику в ответ едва-едва обнимает. — Что ты делаешь? Зачем ты так со мной, Вик? — Как? — Ты знаешь. Сейчас обнимаешь, а потом поедешь к своему… И я… И всё. Хватит давать мне надежду, а потом сбегать в свой гребанный мир, где ты счастливая мать и верная жена. Это жестоко, Вика. Если уходить, то насовсем. Не надо меня… Не надо. Я заслужила разве такое? Скажи, заслужила? Вику будто через колено ломают. Веки дрожат, она глаза прикрывает, головой качает. Марьяна словами ребра где-то внутри ломает. Марьяна совсем не этого заслуживает. Марьяна заслуживает нежности всепоглощающей. Заслуживает, чтобы только на неё смотрели. Чтобы видели только её. Чтобы были рядом всегда, не сбегали к мужу в другом городе, не закрывали глаза на чувства и не отталкивали. Чтобы то, что чувствуют, озвучивали честно, не скрывая, не пряча отчаянно. Марьяна заслуживает чего-то большего, чем Виктория Райдос. Вика её не заслужила. Чувствует, как гулко бьётся собственное сердце, как дрожью бить начинает тело в объятиях. Отстраняется немного, лицо родное ладонями обхватывает, гладит по щекам, смахивая слёзы, скользящие к подбородку. Утыкается лбом в мягкую кожу, прижимается вдруг губами к губам, ощущая солёный привкус слез на покрытой мелкими ранками тонкой коже. Снова откалывает кусок огромный души своей, Марьяне в руки вкладывает в этот раз сама, добровольно. Просит спрятать свои чувства в сердце, что осколками изранено давно. — Не заслужила, Марьян. Не заслужила. Прости. — повторяет это «прости» многократно, на надрыве, еле слышно, руки в рыжие локоны запускает, гладит, пальцами одной руки спускается к руке Марьяниной, сцепляет их крепко. Марьяна глаза закрывает, плакать прекратить не может никак. Вика носом в едва согретую шалью шею утыкается, вдыхая аромат их смешавшихся духов. Улавливает на нежной коже запах сигарет. Шепчет в усеянную родинками шею: — Как же ты в меня такую влюбиться смогла? Я не стою, Марьяна. Тебе нужно достойную пару себе искать. — Достойная уже есть. Если помнишь, не у тебя одной муж. Режет неприятно в груди от этого напоминания. Райдос вдруг отрывается, смотрит прямо в глаза, мерцающие на свету искрами слёз. Губу до крови прокусывает, но всё же проговаривает: — Можно я с тобой сегодня… Я… Марьяна. Мне не хватит сил отойти от тебя сегодня. Прости. Просто… Пожалуйста. — шепчет, щёки большими пальцами поглаживая. Чувствует вдруг, что в собственных глазах слёзы стоят. Чиркает спичка. Огонь готовится поглотить неугодную ведьму. *** И странным не кажется, что молчат всю дорогу. И нет объяснения, почему Марьяна улыбается, когда Вика в такси её за руку хватает, хотя слёзы из глаз только сильнее литься начинают. Марьяна знает, что это глупо и неправильно совершенно. И знает, что заплатить придётся. Это лишь их тонкое, тайное, незримое. Что-то, за что и поплатиться не жалко. Вика лишь у двери понимает и шепчет неуверенно: — А дочь… — У подруги. Они в Марьянину квартиру заходят, и Вика себя наконец полностью отпускает, отдаёт в тёплые руки с длинными музыкальными пальцами. Позволяет окружающему пространству захватить её, увлечь в себя, стерев разделение на правильное и неправильное, на «можно» и «нельзя». Разрешает самой себе касаться Марьяны, гладить мягкие волосы и нежную кожу, прижиматься ближе, оставлять чуть красные следы от помады везде-везде. Шептать на ухо всё, что хотелось сказать всё это время нестерпимо. Марьяне дышать кажется невозможным практически, Марьяне самой себе поверить сложно, но Вика сидит рядом с ней на кровати, близко-близко прижимается, плечи острые оглаживает, сжимает в объятиях. Всё начинает казаться полным сюрреализмом, когда Вика на ухо шепчет: — Ты мне дорога очень, Марьян. Я тебя… Я доверяю тебе. Я… Люблю правда. Люблю. Мне жаль, что всё так. Марьяна замирает в сильных руках, не верит совсем, но верить так хочется. Глаза закрывает, чувствуя, что сердце сейчас из груди совсем вырвется, прямо в руки к Вике ляжет покорно. А Вика вдруг чувствует, что наконец осколки потерянные в единое что-то собираются, когда она Марьяны касается, когда то, что чувствует, вслух проговаривает наконец-то. — Я… И я те… — начинает Марьяна, но на пухлые губы тут же опускаются длинные пальцы, обжигающие холодом массивных колец. Вика шепчет с сожалением, вглядываясь в льдинки голубых глаз: — Не надо. Если скажешь, я не найду сил уйти точно, Марьяна. И смотрит почти умоляюще. Вике жаль до острой рези в груди и нехватки воздуха, но она знает, что любви одной едва ли достаточно, чтобы всё остальное в мире потерять. А потеряют они обе. Вика пока не готова. — А я, вообще-то, хотела сказать совсем не это. — Марьяна улыбается, смаргивая солёные капли. Вика улыбается слабо в ответ, кивает, одними губами шепчет «Спасибо». Сегодня у неё остаётся таки ещё кусочек себя. Сегодня госпожа любовь обманчиво милостива. Сегодня ей ещё дозволено вырваться из-под купола вечно догоняющих её чувств. Так кажется наконец остановившемуся отдышаться зверю внутри, что убегает уже давно. А хищник сидит рядом, жмется ближе, руками тело обвивает, оставляя вечные отпечатки на тёплой коже. Марьяна не знает, уйдёт ли Вика завтра. Да не так даже: Марьяна знает, что шансов, что она останется, нет почти никаких. Вероятно, сбежит и не вернётся больше никогда, а может так и будут обе ждать от встречи до встречи, чтобы сжать в объятиях, поцелуями голод утолить, будут писать друг другу и звонить глубокой ночью, страдая от нехватки близости. Всё может быть завтра. Потом. А сейчас есть только Марьяна, Вика и трепетные объятия в темноте холодной квартиры. Марьяна справится и выстрадает, если расстаться навсегда придётся. Сейчас же она позволит себе слабость, позволит прижаться к Вике и получить нежный поцелуй в волосы, что от всех кошмаров укроет. Позволит хоть на одну ночь избавиться от кошмаров. Потом, может, будет больно нестерпимо. Сейчас Марьяне хорошо до разноцветных звёздочек под закрытыми веками. Закрывает глаза, впервые за несколько месяцев засыпая безмятежно, и слышит вдруг в полудреме треск костра, улавливает горчящий на кончике языка запах пепла. Марьяна Романова готова расплачиваться за свои грехи и глупую надежду. Поджигайте, господин инквизитор. И пусть ведьма сгорит.