Рикошетом по сердцу

      [Сейчас]              — И почему, чёрт возьми, я узнаю это из социальных сетей, а не от тебя? — недовольно говорит Джинни и испытующе смотрит на Гермиону. — Мы вообще подруги?              Гермиона неловко поправляет волосы и делает глоток кофе. Она пожимает плечами и в который раз за последние месяцы не знает, что сказать.              — Да, мы с Виктором… пару раз виделись.              Джинни тут же взвизгивает и прикрывает рот ладонью, её глаза горят. И Гермиона знает, о чём та думает: если она впустила в свою жизнь нового мужчину, значит, окончательно отпустила прошлые неудавшиеся отношения.              Только насмешка в том, что она так поступила, чтобы попытаться забыть Малфоя. Предпринять хотя бы что-то, в слабом стремлении разорвать этот порочный круг.              — Мы не встречаемся, Джинни.              Уизли отмахивается.              — И именно поэтому ты выкладываешь с ним совместные фото, — замечает Джинни хитро. Но Гермиона неловко улыбается и чувствует вспыхнувшую внутри вину. Причину, по которой она так скоро выложила те несколько фотокарточек. Знала — он посмотрит. — Сколько раз вы ужинали?              — Пять? Шесть? — Гермиона задумывается. За это время она успела удалить четыре сообщения, три раза сбросить звонок и один заблокировать его номер, чтобы спустя три минуты достать обратно из чёрного списка. — Наверное, пять.              — Разговоры о детстве, университете, работе и хобби?              — Все “да”.              Она закатывает глаза, зная, к чему клонит подруга. Но ближе неловкого похлопывания по спине Гермиона его не подпускала.              Потому что… знает, чем это чревато. Сначала ей нужно к нему привыкнуть, свыкнуться с его присутствием в своей жизни. Утихомирить демонов внутри. Приручить ту часть, которая воет и скребёт по внутренностям, прося вернуть их домой.              Гермиона шумно выдыхает и почти с грустью смотрит на часы, понимая, что в десять утра заказывать водку — моветон. Но трезвой вынести подобный разговор и не огрызнуться на Джинни кажется почти невозможным.              Раздражение скапливается на кончиках пальцев. Если бы Малфой сейчас оказался рядом, она бы набросилась на него, высвобождая всю злость. На себя, на него, на них. Как они угодили в эти сети? Как довели до такой острой формы их отношения, что сейчас ощущается почти немыслимым — пустить другого человека в жизнь?              — А поцел…              — Нет.              Джинни хмурится, уже открывает рот, чтобы продолжить задавать вопросы, но Гермиона её перебивает:              — Джин, мы просто общаемся, понимаешь? Я не готова снова опрометчиво бросаться в отношения, не узнав человека ближе.              Она нырнула в Драко с головой. И почти захлебнулась, едва выбравшись на берег. Их притянуло магнитом друг к другу с первого взгляда. С неосторожных улыбок и румянца, вспыхнувшего на щеках.              Если бы всё развивалось медленнее, она бы не тащила свои чемоданы к нему в квартиру меньше двух месяцев спустя, а потом не собирала их каждую неделю после особо крупных ссор. Гермиона бы обязательно узнала его ближе и поняла, что нужно бежать. Но большинство их разговоров заканчивались поцелуями и громкими стонами, пока кожа покрывалась испариной.              Разговоры могли спасти их отношения. Или стать причиной, почему бы эти отношения не начались. Но они всегда делали неверный выбор, пренебрегая диалогами и обсуждением проблем. Зачем им нужно было разговаривать, если они делили все эмоции в постели? В этих взглядах глаза в глаза, пока он медленно в ней двигался. Пока губы опаляло хриплое дыхание, а пожар его тела обещал, что они будут в порядке.              Поэтому Гермиона давно решила, что перед началом новых отношений она узнает человека вдоль и поперёк, чтобы в конце — если отношения снова посыпятся крахом — она не винила себя в этом.              — Ты врёшь, — говорит Джинни серьёзно. На переносице появляется морщинка, пока её глаза пытливо впиваются в подругу. — Что происходит, Грейнджер?              Нет. Ни за что.              — Ничего, ты о чём?              Гермиона сглатывает и, пытаясь скрыть дрожь в руках, обхватывает чашку с кофе и пытается сделать глоток. Она вскидывает брови и выжидающе смотрит на Уизли.              — Блять. — Джинни шумно выдыхает и проводит ладонью по лицу, чтобы в следующий момент шокированно уставиться на подругу. — Ты бы не стала в третий раз с ним связываться.              Она качает головой.              — Если ты сейчас имеешь в виду Малфоя, то в таком случае ты сошла с ума.              Джинни ей верит — видно по взгляду: она облегчённо выпускает воздух из лёгких.              — Прости. Просто я… не знаю, мне показалось, что я снова увидела его в твоих глазах.              Не в глазах, в сердце.              Гермиона слабо улыбается.              — Меня с ним давно ничего не связывает, Джинни. А с Виктором я, правда, не хочу торопиться.              — Если бы вы снова сошлись, ты бы мне сказала? — спрашивает она тихо. Звучит грустно, будто понимает, что это возможно. Возможно, чтобы это началось снова. С новой силой. С тем же полыхающим пламенем. И пеплом, который несомненно оставался бы позади. — Ты бы сказала?              — Да. Думаю, да.              — Но не уверена? — Джинни немного прищуривается и склоняет голову набок, изучая её реакцию. — Гермиона?              — Знаешь, — внезапно говорит Грейнджер. — Впервые за пять лет мне действительно хочется выяснить, какова жизнь без Драко в ней.              И когда Гермиона произносит это вслух, то, наконец, понимает, что ей это правда необходимо. Не чувствовать петли на шее, которая всякий раз сдавливает кожу, когда она пытается отойти от него на безопасное расстояние. Не чувствовать жжения в груди, которое привычно заменяется пустотой. Просто потому, что его нет рядом.              Гермиона Грейнджер впервые осознанно хочет узнать жизнь без Драко Малфоя.              И, возможно, это первый шаг к… исцелению?              Джинни кивает.              Кажется, тема разговора, наконец, меняется: они обсуждают работу и планы на выходные. Больше не возвращаются к Виктору или Малфою, когда…              Он словно чувствует, что его забыли. Что мысли ушли в другое от него русло.              Экран телефона вспыхивает.              “Не брать”.              Гермиона проклинает себя, что решила переименовать его в контактах. Хотя, это всяко лучше, чем просто “Малфой”, потому что сейчас взгляд Джинни впивается в экран, она несколько секунд смотрит на имя абонента, а затем переводит непонимающий взгляд на подругу.              — Кто это?              Сердце Гермионы начинает биться быстрее, её бросает в холодный пот, когда из головы испаряются любые оправдания. Она быстро блокирует телефон и дрожащим голосом произносит:              — Не бери в голову. Просто девушка, которой мы отказали в издательстве, — и спустя пару секунд добавляет: — Она сорвала мне весь телефон.              Джинни кивает, будучи удовлетворённой её ответом. Улыбается.              — Как дела в издательстве, кстати?              — Всё довольно неплохо, — облегчённо говорит Гермиона. Она была за шаг до скандала. До чёртового вопроса “зачем?”. И, несмотря на то, что она знает ответ, девушка так и не находит смелости озвучить его даже наедине с собой. — Надеюсь, в ближайшем будущем увеличить количество тиражей и брать больший процент. Но, посмотрим, как оно пойдёт.              — Мы так гордимся тобой, милая, — улыбается Уизли и подпирает подбородок рукой. — До сих пор не верится, что моя подруга — владелица уже популярного издательства, которое она сама построила с нуля.              Гермиона вздыхает, а затем в груди начинает ворочаться мерзкое сомнение, которое она тут же душит на корню. Нет, не может быть.              — Я сама иногда в это не верю.              Телефон вновь начинает звонить, всё тот же знакомый абонент. Гермиона рычит сквозь сжатые зубы и сбрасывает звонок, а потом, как ни в чём не бывало, улыбается Джинни и продолжает разговор.              

***

             [Три года назад]              Это происходит не в первый раз.              Не в первый раз напольное покрытие в их квартире усыпано осколками посуды, а наполовину собранный чемодан валяется посреди спальни, действуя им обоим на нервы. Не в первый раз кулак Драко встречается со стеной, пока он рвёт голосовые связки, а она захлёбывается в слезах.              Малфой шумно втягивает воздух и поворачивается к рыдающей девушке. Она сидит на краю их кровати. Простыни смяты. В воздухе клубится напряжение и остатки аромата их любви. Любви, которая исцеляла и наносила ножевые одновременно.              — Ты, блять, издеваешься, — тихо говорит он. Его взгляд впивается в её заплаканные глаза, пока в собственных лопаются капилляры, наливаясь кровью. — Скажи: тебе так нравится всякий раз выставлять мне ёбанным отморозком?              Гермиона задыхается в слезах. Она крепче сжимает мобильный телефон, прижимая тот к груди. Пытается дышать ровно, пока сильнее впивается ногтями в ладонь, а язык прижимает к нёбу, пытаясь успокоить подступающую волну истерики.              Она смотрит на до боли родного человека. И не узнаёт его.              Словно перед ней стоит незнакомец с похожими чертами лица.              — Я устала, — сквозь всхлипы едва произносит она. Гермиона тяжело сглатывает и, откинув телефон в сторону, обхватывает себя руками. — Я так чертовски устала.              Драко шипит сквозь сжатые зубы и моментально сокращает между ними расстояние. Его рука оказывается в её волосах. И на секунду Гермиона решает, что он собирается притянуть её к своей груди и шёпотом заверить в макушку, что всё будет хорошо. Но хватка становится сильнее. Он крепко сжимает волосы у корней и заставляет её вскинуть голову, чтобы посмотреть ему в глаза.              Серая радужка темнеет.              Он дёргает её за волосы, отчего девушка тут же шипит и пытается вырваться из его рук, но пальцы, крепко держащие волосы, не позволяют ей этого сделать.              — Мне больно, — хнычет она, прикрывая глаза. Слёзы заканчиваются мгновенно. Она упирается руками в его грудь, пытаясь отодвинуться, но Малфой тут же перехватывает её запястья, сильно сжимая их. — Малфой, мне больно!              — Ты думаешь, я не устал? Думаешь, мне не больно?              Он приподнимает её подбородок, вынуждая запрокинуть голову. И ей впервые за два года становится страшно. Из-за звонкого холода в его голосе. Из-за яростного взгляда, который буквально проникает под кожу, вызывая мурашки. Он будто спрашивает у неё: таким ты хочешь меня видеть?              — Не было ни одного чёртового дня, чтобы мы не поругались! Думаешь, это так чертовски весело: возвращаться домой с выездных игр и знать, что тебя ждёт? Волна криков и обвинений! — он толкает девушку на кровать, отчего она ложится на матрас спиной, продолжая испуганно наблюдать за мужчиной. — Может, ты, блять, снова раздвинешь свои ноги, чтобы я мог тебя трахнуть? Ведь именно так мы и решаем все наши проблемы!              — Драко, ты меня пугаешь… — говорит она сипло и замирает, когда Малфой забирается на неё сверху и силой раздвигает её бёдра, устраиваясь между ними. — Драко, чёрт возьми!              Её ладонь встречается со щекой Драко. На коже остаётся след от женской руки.              В спальне воцаряется молчание. Они оба тяжело дышат и, не моргая, смотрят на друг друга, будто надеясь, что это дурацкий сон, от которого они скоро очнутся. В том мире, где этот момент не наступал. Где они счастливы. И их любви хватает, чтобы оставаться вместе.              Малфой медленно поднимает руку и касается обожжённой её пощёчиной кожу. Он судорожно выдыхает и отводит на несколько мгновений взгляд, смотря куда-то в сторону. И Гермиона видит, как его глаза краснеют, наливаясь… слезами.              Она замирает. А потом аккуратно касается его плеча. Видеть боль в глазах любимого человека — одна из самых изощрённых пыток. Пыток, которые им приходится проживать раз за разом.              Атмосфера в комнате меняется. Вселенская усталость бьёт в нос. Внутри не остаётся ничего, кроме желания быстрее покончить. С этим разговором. С этой ссорой.              С ними.              Гермиона аккуратно зарывается в его короткие волосы на затылке и начинает медленно перебирать их пальцами. Пытается разделить с ним бушующие внутри чувства на двоих. Она тихо дышит, позволяя слабым всхлипам срываться с языка. Напрягает память, пытаясь вспомнить, с чего сегодня всё началось.              Не может.              Так происходит раз за разом. Они ругаются так громко, что стёкла в квартире звенят. Что соседи порой вызывают полицию, отчего им приходится успокоиться, чтобы суметь объяснить прибывшей бригаде,что произошло. И платить штрафы — за нарушение общественного порядка, когда ссоры затягиваются до утра.              А потом, очнувшись ото сна, Гермиона обнаруживала себя свернувшейся у него под боком. Она опять отключилась от усталости с первыми лучами солнца, и снова не могла вспомнить, почему они вообще кричали.              Они так часто ссорились, что в какой-то момент это перестало иметь значение. Драко больше не реагировал на её слёзы, а она — на его сбитые о стену костяшки. Им было бы лучше порознь — они оба это знают. Но почему-то всякий раз упорно плевали на всё это и никак не могли разойтись. Поэтому, какой бы отвратительно сильной ни была ссора, засыпали они всё так же вместе, — знали, что утром придёт сожаление.              Так и сейчас.              Она едва может вспомнить, что стало причиной в этот раз. Но сейчас ей кажется, что сон не сможет решить их проблемы. Чаша переполнена. Чаша терпения. Чаша уступков. Чаша желания — сохранить те крупицы, которые остались от того, что у них когда-то было.              От одной мысли уйти становится невыносимо. Дышать почти невозможно, просто представить, что его больше не будет в её жизни. Он врос в неё, пустил долговечные корни, будто таким образом бросая ей самодовольное: “теперь ты моя навсегда”.              Гермиона продолжает перебирать его волосы и прислушиваться к обрывистому дыханию. Их глаза встречаются, и в его серых радужках читается то же самое. Мы так больше не можем.              Как люди, которые так сильно друг друга любят, смогли оказаться здесь? Когда всё покатилось к чёрту? Или тот самый чёрт просто создал сладкую иллюзию и оттянул момент неизбежного?              — Боже, детка…— Драко слабо качает головой, будто сил совсем не осталось. — Прости… Боже, я не хотел, клянусь.              Гермиона чувствует, как его начинает трясти. И бьёт мелкая дрожь — словно целуя кожу. Она сглатывает стекло, застрявшее в горле, и прикрывает веки, упираясь лбом в мужское плечо.              — Вот поэтому мы не можем быть вместе, Драко.              — Я бы не… я бы не тронул тебя.              — Я знаю.              — Эти эмоции… — говорит он спустя минуту молчания. — Ты их накаляешь. Мне иногда кажется, что я не могу контролировать себя рядом с тобой.              Гермиона тихо кивает. Так всегда. Рядом с ним всё ощущается острее. Ярче. Словно кто-то ставит все чувства и эмоции на максимум, снося крышу обоим. Она прислушивается к его тяжёлому дыханию и вдыхает слабый аромат его одеколона, оставшийся на вчерашней футболке. Сердце ноет. Кричит. Мечется по груди. И тянется к сердцу рядом.              Слёзы снова обжигают глаза.              Нельзя так сильно любить человека. Нельзя так влюбляться, чтобы одного взгляда хватало, чтобы полюбить ещё сильнее прежнего. Даже если до этого казалось, что сильнее невозможно. Её обдаёт холодом. И она вновь — в тысячный, вероятно, раз — задаётся вопросом, сможет ли без него? Возможно ли им существовать на одной планете и быть порознь?              — Когда мы рядом друг с другом, мы становимся другими людьми. Людьми, которые обижают и делают больно. — Гермиона закусывает губу. — Словно стреляем друг другу в сердце, но пули рикошетят. И несутся обратно с огромной скоростью.              — Я люблю тебя, детка.              Признание ощущается ударом под дых. Соль чертит дорожки на едва высохших щеках, когда сил не остаётся. Ей хочется вновь начать кричать, разбить уцелевшую посуду и залепить ему ещё несколько пощёчин. Но она лишь тихо выпускает струйку воздуха и чувствует горький привкус обречённости на языке.              — Я сильнее, — говорит она скованно. — Но одной любви недостаточно. Ты знаешь это.              Его едва слышное “да” вырывает всхлип прямо из её груди.              Вот так просто они сдались.              — Я не знаю, как быть без тебя, — тихо признаётся Гермиона. — И я не уверена, что мне хватит сил это узнать.              Драко слабо хмыкает, его губы растягивает грустная улыбка, пока в глазах плещется огромными волнами безысходность. Он кивает в сторону кровати.              — Пойдём спать, детка.              Гермиона замирает.              Он будто отмахнулся от всего, что только что произошло. Словно это очередная чушь, которая взбрела ей в голову. Словно всё как обычно. Словно у них неограниченный запас ссор. Словно это нормально: так отчаянно ругаться, а спустя несколько часов делать вид, что ничего не произошло.              Но нет, только не в этот раз. Сейчас всё иначе. Это чувствуется даже в воздухе. Токсичность безжалостно напоминает ей, что так будет всегда. Это всегда будет в них. Полыхающий огонь. Неумение уступать. Желание сделать больно в самый разгар ругани.              — Нет.              — Нет?              Непонимание в его взгляде отдаётся клокотом злости в её груди. Та грусть, то сожаление… та невыносимая боль исчезает. Грейнджер резко встаёт и отходит к дальней стене. К шкафу, который она тут же открывает и начинает скидывать свои оставшиеся вещи в полусобранный чемодан.              — Ты издеваешься? Я не останусь, — шипит она. — Ты вообще слышал, о чём мы только что говорили? Или ты привычно пропустил всё мимо ушей? Да, тебе не привыкать.              Драко моментально подскакивает на ноги, сжимая руки в кулаки. Ещё пару мгновений назад грустный взгляд становится раздражённым. Он выхватывает из девичьих рук футболку, отбрасывая ту в сторону.              — Какого хера ты делаешь?              — То, что и собиралась, Малфой! — щетинится она, толкая его в грудь руками, отчего Драко отступает на несколько шагов. — Я здесь не останусь! С меня, чёрт возьми, хватит.              — Конечно. Я же моральный урод, как я мог такое забыть? А ты ёбанная жертва, из которой невинность так и прёт, — рычит он. — Не делай из себя святую.              — Я хотя бы не нахожусь в постоянных разъездах и не трахаюсь в барах после игр!              — Я никогда тебя не изменял, идиотка!              Гермиона щёлкает зубами и закидывает последние вещи в сумку, закрывая чемодан. Ей плевать, как она сейчас выглядит. Опухшая ото слёз, с нерасчёсанной копной волос на голове и в старой пижаме, которая пропиталась слезами и потом. Она хватает свой чемодан и вызывает такси. Останется у Поттеров. Они поймут. Обязательно поймут.              — Ну и проваливай! — орёт он ей вслед. — Наконец-то смогу отдохнуть, нужно было давно с тобой закончить!              Гермиона разворачивается и, замерев около входной двери, несколько секунд смотрит на него нечитаемым взглядом. А в следующую секунду хватает стеклянную вазу с журнального столика и кидает её на пол между ними. Они, задержав дыхание, наблюдают, как ваза разлетается на множество мелких осколков.              — Истеричная сука, — говорит Малфой громко. Желваки на его лице напряжены. — Рекомендую сходить к психиатру!              — Ненавижу тебя, — качает Гермиона головой и выходит из квартиры. — Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу, — бормочет она тихо, пока спускается на лифте на первый этаж.              Она на несколько секунд замирает в холле, пытаясь собраться с мыслями. Именно это и называется состоянием аффекта. Потому что Гермиона знает, что проведёт далеко не одну ночь в слезах, запивая боль от утраты водкой или джином. Но пока она вскидывает голову и идёт к выходу.              — Добрый вечер, мисс Грейнджер.              Консьерж склоняет голову в приветствии и грустно улыбается.              — Позвольте, я открою вам двери.              Он распахивает перед ней дверь, и Гермиона тут же замечает приехавшее такси. Она выдавливает из себя слабую улыбку и тихо благодарит Робина, признаваясь себе, что будет скучать по этому милому мужчине.              — Мисс Грейнджер? — он окликает её около самой машины.              Гермиона медленно оборачивается. На секунду решает, что где-то там стоит Драко, который всегда её возвращал. Выхватывал из её рук чемодан, порой закидывал её саму на своё плечо и тащил в сторону лифта, ругаясь.              Драко нет.              В этот раз всё действительно кончено. И подобно тому как отходит анестезия после сложной операции, Гермиона начинает чувствовать растекающуюся внутри боль.              — Да?              — Всё наладится, мисс Грейнджер. Поверьте старику.              

***

             [Сейчас]              — Ты сегодня очень задумчивая, — говорит Виктор и с прищуром смотрит на Гермиону. — Что-то случилось?              Грейнджер отрывает взгляд от своего салата и натягивает на лицо слабую улыбку. Едва ли со стороны она похожа на счастливую девушку, которая наслаждается свиданием. Но в голове всего… так много, что она едва успевает за мыслями, быстро сменяющими друг друга.              На несколько мгновений она прислушивается к своим ощущениям рядом с Виктором.              Ей спокойно.              Ей впервые за годы так спокойно, отчего это кажется нереальным.              Внутри… штиль. Ничего не полыхает, не взрывается. Ничего не перекрывает дыхание, отчего сделать вдох почти невозможно. Нет дурных предчувствий, сомнений и волнения. Нет соли, обжигающей глаза.              Гермиона делает несколько глубоких вдохов и выдохов и, вероятно, впервые за вечер искренне улыбается.              — Прости, просто выдалась трудная неделя. — Гермиона то же самое сказала и Джинни за утренним кофе. — Много всего навалилось.              Например, сообщения, которые Малфой не прекращал отправлять. Начиная от “какого чёрта я видел?” и до “нам нужно поговорить”. Поговорить им действительно нужно, но Гермиона чувствовала себя трусихой, которая была не в силах разорвать их личный круг Ада. Или потому что знала, что адское пекло манило. Развращало её нутро и влекло погрязнуть в пучине их личной бездны.              Поэтому она откладывала этот разговор.              Это ощущалось почти невозможным.              Будто Гермиона добровольно соглашалась на ампутацию сердца и надеялась, что очнётся после операции.              — Проблемы в издательстве?              — В том числе, — кивает Гермиона и допивает остатки вина в бокале. — Я сейчас нацелена на расширение. А это довольно проблематично, начиная с бюрократических моментов и заканчивая подбором персонала.              Виктор хмурится, а потом неожиданно для неё накрывает её руку своей большой ладонью. Гермиона чувствует мужское тело и несколько оживших бабочек, начинающих трепыхаться в желудке. Что?              — Я могу помочь, — говорит Виктор, улыбаясь. — У меня есть несколько знакомых, в том числе хороших юристов, которые смогут помочь с пакетами документов и всем вытекающим. Это не проблема.              Грейнджер хочет согласиться. И она почти соглашается, но потом вспоминает, что давно решила добиться в этой сфере всего сама, как бы трудно ни было. Возможно, всё дело в её природном трудоголизме. Или гордости, которая не позволяла принять помощь, несмотря на то что это значительно бы всё упростило.              Но…              — Спасибо, но… — Гермиона неловко закусывает губу, пытаясь подобрать слова. — Но я пока пытаюсь справиться сама. Но спасибо большое за предложение.              Она с опаской наблюдает за его реакцией.              — Конечно, как скажешь. Я просто хочу помочь.              Гермиона выдыхает. На несколько секунд она испугалась, что он может принять это на собственный счёт и решить, что дело в нём. Но его мягкий взгляд говорит об обратном. Она заглядывает в его тёмные глаза и решает, что в тот первый раз согласиться поужинать с ним — было её чуть ли не лучшим решением за последние годы.              — Виктор, я ценю это, правда. Я просто привыкла добиваться всего сама и ни на кого не полагаться.              Крам хмурится и, чуть наклонив голову вбок, внимательно на неё смотрит.              — Всё дело в твоих прошлых отношениях, разговоров о которых ты избегаешь?              Дыхание спирает.              Гермиона испуганно поднимает голову и смотрит на мужчину широко распахнутыми глазами, словно её поймали, пока она совершала преступление. Она надеялась, что Виктор этого не понимал. Как она ловко уходила от всех вопросов, которые как-либо могли затронуть её прошлые отношения. Если, конечно, их можно назвать прошлыми.              Она облизывает губы и шумно выдыхает.              — Я не избегаю таких разговоров. — Ложь. Гермиона нервно усмехается и поправляет волосы, начиная теребить пальцами их концы. — Просто не хочу говорить о том, что давно кончено.              Между ними действительно давно всё кончено. Только у них нет сил это принять.              — Сложное расставание?              Мягко говоря.              — Да, расставание было довольно… сложным, потому что мы были достаточное время вместе. Но я уже давно всё отпустила, поэтому нет смысла переживать об этом, — Гермиона пытается кокетливо улыбнуться, словно бросая ему в лицо: “видишь, меня это не тревожит?”, я даже могу флиртовать.              И, кажется, услышав это, Виктор расслабляется.              — Прости, я не хотел так прямо об этом говорить. Но должен признаться, что в какой-то момент мне показалось, что твоё сердце занято. Несмотря на то, что ты свободна.              Гермиона надеется, что её щёки не пылают, потому что внутри ворочается жуткий стыд. Пляшет чёрт, кричащий ей: “Он слишком быстро тебя раскусил!”.              — Думаю, всё дело в том, что я довольно скрытный человек, и мне порой сложно открываться новым людям. — А следующее признание легко для неё самой срывается с языка: — Я боюсь обжечься. Снова.              Виктор понимающе кивает и чуть крепче сжимает её руку, начиная поглаживать кожу большим пальцем.              Гермиона сглатывает.              — Сменим тему?              Дальше разговор течёт легко. Словно она сбросила балласт с плеч, и теперь ей стало в тысячи раз легче. Чувствует себя расслабленно и надёжно, пока Виктор рассказывает о своей работе и о сделке, которую он заключил на прошлой неделе. Время несётся так быстро, что Гермиона удивлённо смотрит на часы, когда подошедший официант сообщает им, что ресторан закрывается.              Крам оплачивает счёт и помогает ей подняться. Аккуратно касается её поясницы, когда они выходят из ресторана и останавливаются на тротуаре. Выражение его лица меняется. И, кажется, Гермиона различает одну из эмоций, танцующей в его глазах. Смущение.              — Я… я бы хотел… — Он выдыхает. — Ты мне нравишься, Гермиона. И я бы хотел… если ты этого хочешь… — Крам смеётся. — Это сложнее, чем мне казалось.              Гермиона знает, что он хочет сказать. Знает, что он хочет у неё спросить. И знает, что должна ответить “да”. Она думает, что готова к этому. Впервые за минувшие шесть лет. Ладони немного потеют. Сердце протестует, а чёрт на её плече заливается хохотом и снисходительно на неё смотрит.              — Я тоже хочу быть с тобой, — говорит Гермиона. Голос даже не дрогнул. — Ты мне тоже нравишься, Виктор. И я хочу попробовать.              Он ничего ей не отвечает, лишь смотрит, будто она — сошедший с небес ангел. Его глаза искрятся. А потом он ладонью касается её лица и заглядывает в глаза, будто спрашивая разрешения. Гермиона касается его губ своими первая. Накрывает его рот аккуратным поцелуем, будто пробуя. Прислушивается к себе. И когда он углубляет поцелуй, медленно проникая языком к ней в рот, Гермиона сдаётся.              И решает, что не сможет себе простить, если не попробует.              ***              Гермиона молча и невыносимо долго смотрит на Драко.              Она не уверена, что именно здесь делает. Почему после восхитительного свидания с Виктором, она вызвала такси по знакомому адресу. Адресу, который она так часто в последнее время называла таксистам. Адресу, который и стал её личной погибелью.              Малфой вздыхает и чуть шире распахивает дверь, пропуская девушку внутрь. Он не задаёт ей вопросов. Потому что знает ответы. Будто вспоминает золотое правило жизни: “не задавай вопросов, если не уверен, что сможешь справиться с ответами”.              Гермиона впивается в него взглядом и внимает каждую его черту. Запоминает серые глаза, которые когда-то смотрели на неё с необъятной любовью. Губы, которые чертили созвездия на её теле. Которые клялись в вечной любви. Которые причиняли режущую боль и разбросали вековые шрамы на теле.              — Потрясающе выглядишь, — хрипит он, изучая уставшими глазами её вечернее платье. — Чем обязан?              Гермиона мнётся на пороге, пока ищет внутри себя смелости сделать шаг в пропасть, зайдя в коридор и сказав ему… сказав ему то, что давно необходимо им обоим озвучить.              — Мы крепко встряли, Драко.              Малфой молчит, испытующе смотрит на неё. И не помогает: ни взглядом, ни словом. Так привычно возлагая на неё всю ответственность. Гермиона цепляется глазами за стеклянную вазу, стоящую на журнальном столике в прихожей, и воспоминание вспыхивает агонией в теле. Как давно это было. Кажется, что в другой жизни.              — Но нам пора двигаться дальше.              Снисходительный взгляд раздражает.              — Ты проделала такой путь в два часа ночи, чтобы сказать мне это?              Она набирает в грудь воздуха. Даёт себе ровно два стука сердце, чтобы собраться с мыслями. Здесь нужно рубить резко. Замах лезвием и…              — Мы с Виктором встречаемся.              Драко замирает. Эмоции на его лице сменяются быстро. Начиная непониманием, затем смятением и… осознанием. Он неверяще смотрит на неё. Серые глаза прищуриваются, пока его взгляд напоминает взгляд психиатра во время постановки тяжёлого диагноза пациенту.              Мужчина открывает и закрывает рот, подобно рыбе, выброшенной на берег. Видно, что слов ему не хватает.              — Ты… почему?              Гермиона больно кусает нижнюю губу, чувствуя подступающие слёзы. Она… опустошена. Внутри сердце едва бьётся, словно сдалось в этой гонке с заранее предсказуемым результатом.              — Почему я хочу двигаться дальше? Почему я хочу построить здоровые отношения?              Драко ведёт плечом и делает шаг к ней. От его близости веет опасностью — потому что она может сорваться. Может забрать свои слова обратно и извиняться, захлёбываясь слезами, ночи напролёт. Этот мужчина имел над ней власть. Только он.              — Да.              — Потому что я хочу тихую гавань, Драко. Я устала сидеть на чёртовой пороховой бочке и ждать, пока она рванёт, чтобы от нас обоих остались лишь жалкие ошмётки, — задыхается она. — Я не хочу каждый день думать о конце. Не хочу думать, когда мы снова поругаемся и разойдёмся, чтобы потом снова собирать себя по частям. Каждый раз, когда мы начинали всё сначала, подсознательно я уже ждала конца.              — Грейнджер…              — Я хочу семью, в конце концов. А не парня, с которым у нас когда-то не вышло.              Малфой шумно втягивает воздух, выражение его лица меняется. Теперь оно перекошено от возмущения и злости. Гермиона на мгновение отшатывается, почти что вжимаясь спиной во входную дверь.              — До сих пор считаешь, что проблема, чёрт возьми, во мне?              — Во всём виноваты мы оба. Мы пытались дважды, Драко. И каждый раз всё катилось к чёрту, — сглатывает Гермиона. — А третий раз… мы сейчас даже не пытаемся. Потому что заведомо знаем, чем всё закончится.              Драко каменеет. Губы сжаты в плотную линию, пока глаза впиваются в стену. Зрачки носятся по глазному яблоку, анализируя. Он крепко сжимает ладони в кулаки. А потом разжимает их, сдаваясь. Покорно смотрит на девушку. Будто, наконец, понимая смысл её слов. В спорте его учили не сдаваться, но жизнь преподала ему другой урок.              — Ты действительно этого хочешь? — тихо спрашивает он.              Хочет ли она этого?              Она хочет оказаться с ним в кровати под одеялом, прижимаясь к его горячему телу, пока мужские губы касаются её макушки. Пока они шепчут сладкие обещания и клянутся в вечной любви. Она хочет оказаться на морозной арене в джерси с его номером и пронзительно кричать, когда он отправляет шайбу в сетку. Она хочет нежиться с ним под солнцем на берегу океана, скрываясь от журналистов. Она хочет готовить ему ужин, ожидая его с выездной игры. Она хочет быть с ним.              — Да.              Гермиона хватается зубами за внутреннюю сторону щеки и только сейчас понимает, что по её лицу текут слёзы. Она впивается в него взглядом и клянётся, что позволит себе действительно последнюю слабость. И пытается игнорировать чёрта, который продолжает заходить хохотом, смотря на разворачивающуюся перед ним сцену.              Подходит к нему близко и почти касается его груди своим телом.              Драко прикусывает нижнюю губу и нестерпимо долго смотрит на неё, не отводя взгляда.              Последняя слабость, чтобы с первыми лучами солнца начать новую жизнь. Последняя слабость, чтобы проснуться новым человеком. Последняя слабость. На прощание.              Гермиона касается ладонью его лица и прижимается губами к его губам. Никто из них не углубляет поцелуй. Они так и застывают. В прощальном поцелуе. Смотря друг на друга и запоминая.              Их дороги пересекались из раза в раз. А они даже не пытались сменить направление и специально шли навстречу друг другу. Иногда петляя, но всякий раз находя нужный путь.              На их обратном отсчёте красовались нули.              Фитиль наконец-то активировал взрывчатку.              Асфальт приветствовал объятиями, пока они летели с высотки.              Драко касается её волос, медленно перебирая их пальцами, и чуть распахивает губы, прижимаясь языком к соли на её губах. У них было так много последних поцелуев, что Гермиона никогда не могла вспомнить, какой действительно был последним.              Но этот она запомнит.              Этот последний поцелуй с лёгким шлейфом, сотканным из остатков любви, и усталостью. Такой покалеченной.              Он отстраняется первым. Делает несколько шагов назад, давая ей пространства глотнуть воздуха и попытаться вкусить кислород полной грудью. Но Гермиона задыхается, подступающая истерика сжимает горло. А ком из боли и неоправданных ожиданий больно режет глотку.              — Драко…              Произносит одними губами, и сама не знает, что хочет сказать. Так много слов погибает на кончике её языка. Гермиона тяжело сглатывает и на несколько мгновений прикрывает глаза.              — Тебе пора, детка, — хрипит он.              Она отрешённо кивает и разворачивается, нажимая на дверную ручку. На секунду ей хочется развернуться и броситься к нему в объятия, но Гермиона через силу делает шаг и покидает его квартиру.              Замирает около лифта.              Почему такое желанное освобождение ощущается железными оковами на запястьях?