Танец огня

— Пять пухленевых профитролей и десять макарони. С собой. — Сейчас всё будет! Макарони разные положить или с каким-нибудь конкретным вкусом? — Разноцветные. Когда Аруэ отвернулся к стойке с десертами и начал складывать пирожные в коробочки, Люмин улыбнулась собственной серьёзности. Полчаса назад она размышляла, ехать или не ехать в регион, в котором вспыхнул конфликт, а сейчас выбирала цвета сладостей для Линетт и Паймон. Девушка рассчиталась, и забрала протянутый ей заказ. Ей нравилось это место: нравилось приходить в кафе, садиться за дальний столик и пить капучино с каким-нибудь сиропом, глубоко погрузившись в свои мысли. Затем, когда она допивала кофе, она часто брала фрукты в лавке напротив и относила их в приют. Дети, живущие там, сначала относились к ней настороженно, но, когда узнали, что путешественница дружит с тремя старшими ребятами, прониклись к ней доверием и теперь встречали ее с радостью. Так и сейчас, когда она зашла с двумя коробочками и тяжелым пакетом фруктов, оттягивающим руку, её встретили радостные возгласы. Лицо само расплывалось в улыбке, когда она поставила пакет на стол и дети столпились вокруг, наперебой рассказывая о своих успехах и неудачах. Её внимания не хватало, чтобы уловить истории всех, но она старалась отвечать им, чтобы они не чувствовали себя неуслышанными. Дети постарше тоже выходили к ней, но говорили заметно меньше. Они видели, что хоть Люмин и приносит вкусности из добрых намерений, она едва ли поможет им чем-то еще. — Мане, поможешь раздать валяшки? — Да, хорошо. Мане поправил очки, подошел к столу и начал помогать. Его голос уже начал ломаться, как и у Оливье, что стоял неподалеку. Они были подростками и могли гулять в городе самостоятельно — конечно, предупреждая, куда они пойдут и ко скольки планируют вернуться. Не так давно Мане довольно резко вырос, и потому его движения были неловкими, немного дергаными и непривычными для него самого, как будто он заново учился управлять своим телом. Не было ничего удивительного в том, что он чуть не уронил несколько валяшек на пол, и, если бы Оливье, внимательно наблюдавший за ним, не подхватил их, Мане пришлось бы отмывать пол и ножки стульев, которые непременно бы забрызгало. Оливье похлопал его по плечу и слегка отодвинул от стола, давая понять, что собирается подменить его. Легко управляясь с ягодами и с улыбкой раздавая их детям, которых становилось все меньше у стола, он украдкой наблюдал за Люмин. Та, казалось, безмятежно чистила пузырин и слушала маленькую девочку, которая рассказывала ей о том, как она устроила гонки с мягкими игрушками и радостно показывала ей игрушечного енотика — победителя этих гонок. Неожиданно для Оливье, Люмин взглянула прямо на него. Не искоса. Не тогда, когда он делал вид, что не замечает её. Она ведь точно слышала их разговор. — В последнее время огонь в твоём камине горит очень ярко, не так ли? — спросила Эстелла у Мане. — В последнее время ты довольно часто пользуешься домашними весами, да? — присоединился к вопросу Оливье. — У меня дома яркий огонь и много дров! А весы мне не нужны, я не перешиваю продукты. — гордо ответил Мане. Повисло недолгое молчание. Эстелла нарушила его первой. — Тебе стоит быть осторожнее. Если огонь перескочит на ковёр оперного театра, боюсь, когда его потушат, тебе придётся потушить огонь и в своём камине. Это было еще тогда, когда никому не было известно о подлинной личности Фурины. Фатуи (во многом благодаря Арлекино) видели признаки нарушения уровня Первозданного моря и готовили план действий на случай опасности. Были все основания полагать, что верхушка власти будет бездействовать — как в итоге и случилось. На крайний случай готовился даже план по смене власти, и этот план был кровавым. В нем было задействовано много лиц, пришлось привлечь даже детей — не всех, конечно, а тех, что повзрослее. Сейчас Оливье видел в этом ошибку — доверять им, подросткам, такую важную информацию, было как минимум глупо. Их разговор о взрывчатке, пусть даже и зашифрованный, не стоило вести на улице, где их могли подслушать. Так и произошло — случайно проходившая мимо путешественница услышала их. Она нахмурилась, глядя на них, но ничего не сказала и просто пошла дальше. Тогда Люмин еще не знала ни про дом Очага, ни про существование оперного театра, она только-только прибыла в Фонтейн и не могла понять тот разговор. И даже когда она уже освоилась на новом месте, она долгое время не вспоминала об этом — а помнить стоило, ведь это и ей самой могло стоить жизни, если бы Фатуи решили подорвать театр во время суда, на котором она присутствовала. Только когда она впервые зашла в гости к Лини и Линетт, она заметила Эстеллу в общем зале и ее глаза широко раскрылись от ужаса. От того, что она вспомнила, ей стало страшно. Оливье не раз замечал позже, как она внимательно наблюдает за ними, но никто из них троих не контактировал с ней. Никто из Фатуи не знал, что она тогда подслушала этот разговор, потому что в тот раз они не решились никому рассказать. Как по-детски и наивно. Оливье так глубоко погрузился в воспоминания, убирая остатки веточек и листьев от ягод со стола, что не заметил, что все дети уже разошлись. Он поднял голову и обнаружил, что в зале их осталось трое — он сам, Люмин и Мане, сидевший сзади и упрямо смотревший в пол. Повисло напряженное молчание. Девушка держала в руках кожурку от пузырина и задумчиво резала ее на кусочки, складывая на стол. Оливье словно прирос ногами к полу и не мог пошевелиться. Он не мог оторвать глаз от рук Люмин. Ему казалось, что она режет не кожурку, а его самого. — Я никому не сказала. Точно. Это ведь первый раз, когда они остались наедине. Раньше рядом с ней всегда были старшие, или она приходила с Паймон, или они с Мане и Эстеллой сбегали из зала, чтобы не пересекаться с её внимательным, изучающим взглядом. Таким, каким сейчас она смотрела на Оливье. — Н-никому не сказали? Вы о чем? Оливье притворился, что не понимает, о чем она, и похлопал ресницами, глядя ей в глаза. Но неожиданно он услышал голос Мане. — Да брось, ты прекрасно знаешь, о чем она. И она знает. — Я скоро уезжаю, — Люмин продолжила, не обратив внимания на их слова. — Я не хотела, чтобы у вас оставался какой-то… груз на душе. Я никому не сказала. — она повторила это снова, не разрывая зрительный контакт. — И никому не скажу, если узнаю, что этого не случится. По крайней мере, в ближайшее время. Подростки заметно напряглись. — Причин для конфликта больше нет. — сказал Мане. Оливье сердито обернулся на него, но тот смотрел лишь на Люмин. Та облегченно выдохнула и ответила: — Я надеюсь, что впредь и не будет. Мане дружелюбно улыбнулся и, позвав рукой Оливье, вышел из зала. Тот засеменил следом, удивленно оглядываясь то на Мане, то на Люмин. Когда они вышли, девушка посмотрела на символ огня, сложенный ею из кусочков оранжевых кожурок. — И надеюсь, что вы еще хотя бы немного сможете оставаться детьми. Наверху открылась дверь. Люмин наблюдала, как её друг спускается по лестнице, и чем ближе он подходил, тем радостнее становилось его лицо. Перепрыгнув через оставшиеся ступеньки, он снял шляпу и гордо поклонился ей, словно только что исполнил невероятный трюк. Девушка хихикнула. — Позвольте пригласить вас в комнату, милая леди.