Нет ничего, кроме любви

Когда ты стоишь у этой черты, Из тысячи слов есть всего четыре — «Нет ничего, кроме любви»

— Воды, — хрипит Кавех, и Хайтам милосердно исполняет его просьбу. Не спрашивает о самочувствии — всё и так понятно — вместо этого говорит: — Стоимость вазы отдашь вместе с арендой в следующем месяце. — Какой ещё вазы? — Кавех округляет глаза и тут же со стоном морщится от приступа головной боли. — Которую ты расколотил вчера по пути в ванную. Не помнишь? — Нет, — глаза Кавеха делаются ещё более круглыми и виноватыми. Он отводит взгляд. — Совсем ничего не помню. Так всё и начинается. Или может, немного раньше — когда Кавех возвращается домой накануне. Долго возится в прихожей — так долго, что Хайтам выходит посмотреть, не нужна ли помощь. Упадёт ещё и расшибёт лоб. Дурак. — Кавех, — зовёт он негромко, пока тот держится за дверной косяк и сопротивляется гравитации. А потом, видимо, сдаётся, потому что секундой позже горячий лоб вжимается Хайтаму в плечо. Тот не успевает ничего сделать, ничего подумать. Руки сами собой подхватывают безвольное тело, не позволяя ему упасть окончательно, и, только Хайтам собирается озвучить всё, что об этом думает, как кое-что замечает. Щека, прижавшаяся к его плечу, — мокрая. — Что случилось, Кавех? — спрашивает Хайтам со всей мягкостью, на которую в принципе способен, получая лишь невнятное бормотание и тихий всхлип в ответ. В голове щёлкает: точно, сегодня же годовщина смерти его отца. Кавех и раньше не лучшим образом себя чувствовал с приближением этой даты; сейчас, видимо, что-то окончательно в нём подкосилось и разладилось. Уф. Это немного слишком. Хайтам понятия не имел, что нужно сделать в ситуациях вроде этой, что нужно сказать. Он вздохнул и на всякий случай огляделся по сторонам — но помочь ему было совершенно некому. — Ну-ну, — неуклюже выдавил из себя Хайтам и ободряюще похлопал Кавеха по плечу. К его удивлению, отрывистые всхлипы стали тише. — Всё… — архонты, каким же идиотом он себя при этом чувствовал, — …всё будет хорошо, Кавех. И для вящей убедительности погладил Кавеха по волосам. Волосы на ощупь оказались приятно мягкими. — Я верю тебе, — вдруг разборчиво выдохнул Кавех, обдавая Хайтама винными парами, и уткнулся носом ему в шею. Тогда, наверно, что-то треснуло у Хайтама внутри, глубоко и пронзительно. Тогда всё и изменилось. На следующее утро Хайтам не имел ни малейшего понятия о том, как много помнит Кавех и насколько неправильно он себя повёл. Кавех всегда твердил, что эмпатии у Хайтама ни капли, — что ж, может и правда. Человек с эмпатией, наверно, знал бы, чем помочь соседу, прошлое которого было таким же непростым, как и настоящее. Хайтаму же пришлось спрятать вазу в кладовую чтобы завести этот разговор. Это был разовый инцидент, сказал тогда себе Хайтам, и зажил спокойно. Ровно до того дня, когда Кавеха в следующий раз под руки привели домой. Кавех, в общем-то, сильный — Хайтам признавал этот объективный факт. По-настоящему одарённый в своём ремесле и смелый. Многое смог пережить и столько же ещё сможет. И всё же Кавех — всего лишь человек. Его и без того хрупкое душевное равновесие могло пошатнуть многое: новости о без вести пропавших в пустыне, торговец, предлагающий безделушки из Фонтейна или случайно подслушанный разговор молодожёнов, обсуждающих покупку нового дома. Кавех улыбался и кивал, а вечерами напивался до беспамятства и рыдал — часто без слёз, беззвучно, с поникшей головой и трясущимися плечами. Пару таких разовых инцидентов спустя Хайтам уже знал, что делать. Кавеха хорошо успокаивали объятья — если сжать его так крепко, что плечи не смогут ходить ходуном, они и не будут. Кавех клал подбородок на плечо и прикрывал глаза, когда Хайтам гладил его по волосам. Кавех начинал дышать спокойно и мерно, когда Хайтам с ним заговаривал. Сначала всё было слишком неловким и дальше «ну-ну» дело не шло, но со временем нужные слова приходили будто бы из ниоткуда. Хайтам озвучивал простые и очевидные — оттого кажущиеся глупыми — вещи, однако на Кавеха они действовали безотказно. Хайтам знал, что выговаривать нужно негромко и неторопливо: о том, какой Кавех старательный и талантливый и сколько замечательных проектов у него ещё впереди. О том, что не только руки, но и сердце его из золота. О том, что солнце красиво играет в его мягких на ощупь волосах. Утром Кавех не помнил совершенно ничего, и Хайтам не видел смысла фильтровать поток откровений слишком сильно. Главным было то, что в конечном счёте цель оказывалась достигнута: Кавех мирно отключался, иногда в своей кровати, иногда щекой на чужом плече. Поутру память его, как и совесть Хайтама, была чиста. — Ну-ну, — повторяет Хайтам снова, сжимая Кавеха в руках и тихо баюкая. Все остальные слова поддержки, помимо «ну-ну», были уже пущены в дело, но Кавех не переставал обильно орошать плечо Хайтама злыми, горючими, пьяными слезами. Оставалось загадкой, что разворошило Кавеха на этот раз настолько сильно и больно. — Кавех, — зовёт Хайтам, осторожно отстраняется, чтобы поймать пальцами за подбородок и, повернув лицо к себе, попробовать заглянуть в глаза. — Не смотри на меня! — мотает головой Кавех. — Я сейчас опухший и уродливый, — губы его снова начинают дрожать. — Самый красивый, — серьёзно возражает Хайтам. Так серьёзно, что Кавех, кажется, весь обращается в слух и хлопает глазами: — Правда? — Хайтам кивает и, прежде чем он успевает что-либо осознать, чужой лоб уже мягко вжимается в собственный. Кавех совсем близко — пальцами поглаживает плечо, требовательно сжимает волосы на затылке в хватке, почти касается хайтамова кончика носа своим. Винные пары оседают у Хайтама на губах. Становится вдруг ясно как день, что ещё секунда, и они… Внутри Хайтама борются два каракала, один из которых требует сгрести Кавеха в охапку, жадно прижаться к губам, смять своими и не выпускать, пока дыхание не закончится. Второй готов откусить голову любому, кто попробовал бы воспользоваться Кавехом в таком состоянии. — Стоп, — говорит Хайтам твёрдо и упирается ладонью Кавеху в грудь. Тот обиженно сопит. — Так сильно меня не любишь? — всем своим видом напоминая капризного ребёнка, которому не дали игрушку. Хайтам призывает на помощь всё своё терпение. Дети ему никогда не были по душе. — Кавех, — говорит он, поглаживая ласково светлые волосы. — В этом доме для тебя нет ничего, кроме любви. Слова срываются с его губ легко. — Тогда… — указательный палец прижимается к губам Кавеха в призыве немного помолчать. — Мы вернёмся к этому разговору, когда ты протрезвеешь, — обещает Хайтам, зная, что они не вернутся к нему никогда. Отчего-то у этого знания горькое послевкусие. — Воды? — предлагает Хайтам, не оборачиваясь, когда взъерошенный и босоногий Кавех добирается до кухни. Полуденное солнце светит уже вовсю. — Воды, — хрипловато соглашается Кавех и обнимает Хайтама со спины. Хайтам напрягается всем телом в немом вопросе: что, во имя Семерых, происходит. — Потом напьюсь, — сообщает Кавех и укладывает подбородок Хайтаму на плечо. — Вернёмся лучше к тому разговору. — К какому разговору? — Хайтам изо всех сил изображает вежливое недоумение, перемешивая ложкой тесто в миске почти что с ненавистью. — О чём ты? — Ну как к какому, — Кавех пожимает плечами, Хайтам не видит, но чувствует. — К любому из. Можно к тому, где у меня золотое сердце. Или к тому, где у меня солнце в волосах красивое. Или… — Ты всё помнил, — Хайтам сжимает ложку так, что ручка едва не ломается. — Помнил всё это время. Архонты, какой же он в самом деле идиот. Волна возмущения накрывает с головой, поруганное доверие пекуче жжётся под рёбрами. За несколько секунд, достаточных для полного осознания катастрофы, Хайтам успевает тысячу раз пожалеть обо всём, что наговорил, — о, наговорил он более, чем достаточно, чтобы Кавех до самой старости поднимал его на смех в каждой таверне города. — Ну-ну, — Кавех сжимает Хайтама крепче, стоит тому гневно дёрнуться, вознамерившись послать в бездну и тесто, и Кавеха. Особенно Кавеха. — Чего тебе, — цедит Хайтам сквозь зубы, но позволяет развернуть себя лицом. — Я всё ещё нуждаюсь в доброте и ласке, — Кавех отчаянно пытается заглянуть в глаза. — И теперь я знаю, что не такой уж ты и сухарь. Так просто не отделаешься. — Ты не похож на того, кто нуждается в доброте и ласке, — Хайтам поджимает губы и из упрямства отворачивается, нарочно не глядя на Кавеха. — Очень похож, — не соглашается Кавех и осторожно тычется в щёку носом, не решаясь, видимо, прижаться губами. Этот жест такой несуразный и несмелый после всего сказанного — и Хайтам не выдерживает, опускает ладонь на светлую макушку, гладит по волосам. Ни слова больше не говорит. Никто из них не говорит, но в этом доме действительно нет ничего, кроме любви.