Человек или?..

Весь мир — это катастрофа, которая ждёт

своего часа, чтобы случиться.

Чак Паланик «Уцелевший»

      26.08.20..       Лондон       Десятый день с момента заражения.       Это странно. И страшно. Ужасно мерзко. Но я скорее жив, чем мёртв…       Действительно, осознать себя вдруг посреди улицы, кишащей толпами голодных агрессивных тварей, не так давно бывших людьми — сомнительное удовольствие. Понять, что не так сильно от них отличаешься в разодранной одежде, вонючей, заскорузлой от коркой вставших после высыхания грязи и крови, со свежими влажными пятнами поверх — бордовыми и алыми, поблескивающими в оранжевых лучах заходящего солнца, — тоже. Ещё хуже — когда неостывшая, липкая кровь вдруг обнаружится на губах и подбородке, на руках, которые рассматриваешь, будто в первый раз видишь, а в голове пустота и белый шум. Ни проблеска воспоминаний о последних… днях?.. неделях?..       Внезапно перестают иметь значение потоки пьяно шатающихся смердящих тварей, огибающих тебя, будто речные воды вставший на пути скалистый остров. На смену первому испугу, почти панике, приходит отупелое удивление. Мозг буксует, отказываясь связывать кровь на твоих руках, лице с тем, что происходило в том, забытом времени, выдвигать предположения, теории, как именно ты в ней испачкался. Логика пугливо прячется, даря десяток секунд спокойствия — иллюзорного и незаслуженного — до ужасного осознания.       А потом ты машинально облизываешь губы, забывая, что они испачканы в чужой крови, и всё понимаешь…       Ансельма рвало долго. Не от ощущения чужой солоноватой крови с привкусом собственного пота и земли во рту. Не от того, что воздух весь кругом напитан сладковатым ароматом разложения. От того, что ему неожиданно понравилось: рецепторы во рту, восприняв вкус жидкости, кому-то стоившей, наверно, жизни, ударили таким зарядом удовольствия по его лимбической системе, что Анс едва не застонал, прижмурившись, точно довольный кот. И лишь секундой позже накатило понимание, что именно стало причиной этих приятных чувств. Тут же желудок свело болезненной судорогой, а в голове гротескно-яркими картинками замельтешили воспоминания последних месяцев до стёртого из памяти отрезка времени.       Новости в ленте браузера о вспышках некоего заболевания, вызванного не то мутировавшим вирусом, не то грибком, на которые сперва не обратил внимания…       Может, что-то о назревающей катастрофе писали и до этого. Ансельму некогда было следить за изменениями в мире: работа и учёба (особенно учёба) отнимали много времени. Он не хотел лишиться гранта, ведь это был единственный для Анса шанс получить достойное образование и, как следствие, работу, перестать считать каждый пенс.       Да и не относился Ансельм к тому, что читал в интернете, серьёзно. Верить всему написанному, так уже с десяток раз как человечество должны были поработить машины, масоны, пришельцы, а Землю разнести кометой или взрывом сверхновой, невесть откуда взявшейся неподалёку. Истерии по поводу разных заболеваний — от банального гриппа до африканского Эбола — и вовсе в современном мире стали обыденностью. Ансельм же не видел смысла переживать насчёт того, что с большой вероятностью его никоим образом не коснётся. А если да, то что он мог бы сделать?       Сообщение о жестоком нападении в Хитроу, мельком увиденное в новостном выпуске в метро…       Конечно, это выглядело жутко. Каталки с пострадавшими, застёгнутые наглухо мешки из черного спанбонда под неуместно ироничным «Welcome to our new home» на заднем плане, заблюренные пятна крови на полу. А на кадрах с камер наблюдения один-единственный безумец, бросающийся на людей, кусающийся, будто дикий зверь… И под конец напоминание, что происшествие — не единичный случай непонятного помешательства.       Локдаун. Массовая паника, пустые полки в магазинах, закрытые кафе, музеи, кинотеатры… Быстро иссякающие в отсутствии работы сбережения, зато в кои-то веки спокойно выученные к экзамену конспекты…       Который так и не довелось сдать — преподаватель стал очередной случайной жертвой охватившего Лондон безумия.       Первая встреча с заражённым — не в темноте, где можно было бы любые странности списать на «показалось», при свете дня.       Картинка отпечаталась на подкорке отчётливо, как фотография: бледная кожа, блестящая от пота, тусклые спутанные волосы с заметной проседью, лицо и руки, шея, верх груди, уже испачканные чьей-то кровью, оскаленные зубы, раздувающиеся ноздри и глаза, хищно следящие за движениями Анса. Он понял в те мгновения болезненно отчётливо — там, за антрацитово блестящими зрачками, почти поглотившими радужку, в обрамлении сетки лопнувших сосудов, человека больше нет. Только голодное животное, считавшее его, Ансельма, вполне пригодным в пищу.       В тот раз он смог сбежать. И следующую неделю провёл дома, боясь высунуть нос на улицу, в кои-то веки мониторя новости. Власти призывали граждан оставаться дома, следуя примеру короля Карла, и не пытаться покинуть территорию Лондона. Перечисляли список стран, задетых этой новой заразой, города, в которых удалось её локализовать. Озвучивали списки санкций, грозящих за нарушение и в особенности за намеренный саботаж противоэпидемических мероприятий. ВОЗ окрестила новое заболевание «болезнь Кёнджу» по названию города в Южной Корее, где были зарегистрированы первые случаи заражения. Министерство здравоохранения Великобритании сообщило, что ведёт совместные с ЕЦКПЗ исследования возбудителя и поиск эффективного лечения, которое на данный момент отсутствовало.       Порою за окном или в подъезде кто-то кричал. Ансельм вздрагивал и закрывал уши руками. Он не мог помочь тем людям: плохо дрался, не был силачом и не имел оружия, кроме ножа для мяса с кухни и старого молотка. Всё, что Анс в действительности мог бы противопоставить заражённым — вертлявость и умение быстро бегать. Это не раз спасало его в школе от приставаний хулиганов, избавило от участи быть покусанным не так давно, но стать чьим-то героем вряд ли помогло бы.       А затем было парализующее липким ужасом, наизнанку вывернувшее здравый смысл осознание: всё куда страшнее, нежели очередная пандемия, болезнь, сводящая людей с ума…       В тот день Ансельм первый раз видел, как мёртвое — действительно мёртвое! — тело поднялось и продолжило функционировать. Заражённого застрелили прямо под его окном. Стреляли из дробовика. Четыре раза, последний из которых практически в упор. Корпус человека был изрешечён картечью, в области сердца зияла рваными краями дыра размером, как бейсбольный мяч…       Анс не знал, зачем смотрел — и когда всё происходило, и тем более, когда закончилось. Вероятно, потому, что это оказалось первым убийством, увиденным им вблизи, и он был этим шокирован.       Спустя часа четыре, когда Ансельм в очередной раз выглянул в окно, застреленный поднялся. Он больше не был резвым, двигался, дёргано переставляя ноги и шатаясь. Классический зомби из голливудских фильмов, только свежий, не тронутый ещё гниением.       Отойдя от потрясения, насколько то вообще было возможно, Ансельм позвонил на горячую линию, открытую для граждан, и сообщил об увиденном. Затем минуты три слушал увещевания диспетчера, что ему показалось, но волноваться не стоит, что он не один такой, многим мерещится что-то от страха перед болезнью. Анс был бы рад поверить, но…       Спустя неделю он увидел это снова, когда голод выгнал его на улицу. Ансельм не имел возможности купить много еды, когда всё началось. Спорадическая подработка помощником декоратора в Друри-Лейн и роспись обуви с одеждой, которым Анс не мог уделять много времени в ущерб учёбе, вкупе со стипендией, целиком уходившей на коммунальные расходы, не позволяли больших трат. Теперь, когда десятки заражённых превратились в сотни, если не тысячи, и рыскали по улицам Лондона в поисках добычи, баланс его банковской карты, равно как и количество наличности, подрастерял в актуальности. Магазины — во всяком случае, в его районе — были брошены со всем, что в них осталось, выйти на улицу отваживались только самые отчаянные. Или отчаявшиеся, как Анс…       Непростительная беспечность. Короткая схватка. Боль в шее и плече. Отчаяние…       Заражённая, с которой он в тот роковой вечер столкнулся, очевидно только стала ей. Она была чиста, даже опрятна. К тому же мирно сидела у стены, не выдавая собственного статуса ни дёрганным движением рук, ни неловкой, будто шарнирной походкой, характерной для болеющих Кёнджу. Так что хоть Ансельм и старался держаться на расстоянии — всё же здоровые люди бывали не менее, а то и более опасны, — среагировать вовремя на вдруг сорвавшуюся с места девушку не смог. Та мёртвой хваткой вцепилась ему в воротник и волосы и, прежде чем Анс успел что-либо сделать, вгрызлась в загривок, почти что вырвав из него кусок, второй укус пришёлся в руку, которой парень попытался её сбросить.       Ансельм всё же вырвался. И даже добрался до квартиры. Вот только он прекрасно понимал, что это не было спасением. И от картин, подкинутых памятью, раскрашенных резкими красками воображением, становилось дурно. По позвоночнику бежал холодный липкий пот, сердце заходилось, сбиваясь с ритма и отдаваясь гулким буханьем в ушах, стало трудно дышать…       Кажется, Анс потерял тогда сознание, а придя в себя, впервые с начала пандемии зарыдал — от страха и от жалости к себе.       Вслед за эмоциональным всплеском накатила апатия. Ансельм как-то отстранённо порадовался, что о нём почти некому грустить. Впервые в жизни был удовлетворён, что из-за учёбы и работы не оставалось времени на отношения, что никто не захотел усыновить его, вечно болевшего подростка, после того как умерли родители и что с патронажной семьёй — набожными престарелыми католиками — отношения у него ввиду непоколебимого атеизма сложились весьма прохладные. Они, определённо, не грустили, когда, едва достигнув совершеннолетия, Анс съехал в оставленную родителями квартиру — не очень большую, нуждающуюся в ремонте, зато в красивом старом здании, волею случая расположившемся недалеко от Риджент-стрит, где находился один из кампусов его университета.       Конечно, Ансельм не жил в социальной изоляции. У него было немало знакомых: однокурсники, клиенты, преподаватели, отметившие потенциал учащегося по гранту студента и стремившиеся его развить, главный декоратор Друри-Лейн, просто знакомые из Интернета, соседи. И большинство, наверно, отозвались бы о нём, как о хорошем парне — ответственном и неконфликтном, может, кто-то прибавил бы что про золотые руки и светлую голову. Но ни с кем из них Анс не общался близко, ни к кому не был привязан, и никто особо не стремился это изменить. Поэтому, если кого-то и расстроит факт, что его не станет, то скорее потому, что пропадёт удобный исполнитель, художник, декоратор, потенциально одарённый студент, а не потому, что это он.       Наверно, Ансельм покончил бы с собой, если бы был смелее и точно знал, что это сработает. Но у него не было огнестрела, дабы одним нажатием на спусковой крючок пафосно вынести себе мозги, что, по утверждениям всех киноделов и писателей, являлось действенным методом убийства зомби, и он не мог быть уверен, что прочие способы окажутся в достаточной степени эффективны. Да к тому же с детства боялся боли.       Так что, когда тело начало знобить, а сознание становиться спутанным, Анс, осознавая всю опасность, которую начнёт представлять для других, попросту прицепил запястье парой пластиковых стяжек, что использовал порой в хозяйственных делах, к трубе водопровода и уселся ждать в обнимку с последней пачкой желейных младенцев и тремя банками пепси.       Дальнейшие воспоминания были отрывочными и малосвязными…       Жар. Голод, выворачивающий внутренности. Слабость. Жажда. Злость, застлавшая и без того ослабшее вдруг зрение кровавым маревом. И пустота…       В следующий раз Ансельм полностью осознал себя уже среди толпы бредущих бестолково по проезжей части «зомби», как он, не мудрствуя лукаво, решил именовать тех зараженных Кёнджу, что были действительно мертвы. Живые носители заразы здесь тоже были, дёргая конечностями, сновали между брошенных машин в поисках… пищи, вероятно?.. Но отчего-то в куда меньшем соотношении, нежели помнил Анс. Не то чтобы его в этот момент всерьёз интересовал таксономический состав этого… стада?.. Лишь то, что, кажется, отныне он был его частью.       Когда тошнить Ансельму стало нечем, даже желчь, противной горечью осевшая на языке, закончилась, а в мыслях, как и в памяти о последних событиях, воцарилась отупелая пустота, он выпрямился и некоторое время бездумно наблюдал за огибающими его по узкой дуге тварями. Затем перевёл взгляд с уже частично тронутых гниением живых трупов на разукрасивший небо на западе оранжевым и алым солнечный диск, щуря заслезившиеся вмиг глаза. Он и не думал, что увидит ещё хотя бы раз закат. Или восход. Ничего, кроме потрескавшейся плитки, смятых банок из-под газировки, кранов из потемневшей латуни, не менявшихся, наверно, с самой постройки дома на исходе правления королевы Виктории, и чёрного экрана разрядившегося смартфона на полу.        Но вот он, стоит посреди улицы — вряд ли здоровый, совершенно точно не невредимый, но живой (живой же?) — и любуется закатом, обыденным, ничем не выдающимся, не стоящим внимания явлением для тех, кто, закрыв глаза, ожидает проснуться… И совершенно невозможным, нереальным, ослепительно красивым для него. Ансельм хотел бы радоваться этому. Но не мог.       Блаженное бездумие было краткосрочным. И каждый новый вопрос, возникающий в сознании, тяжёлым грузом ложился на плечи Анса, заставляя мысли метаться испуганным пчелиным роем, грозя сломить те крохи самообладания, что он только наскрёб.       На сколько отпустило его безумие?       Он один такой?       Или все заражённые помнили и понимали всё, что с ними происходит, но не могли ничего поделать с агрессией и голодом, теряя над собой контроль, а после приходя в себя?       Ансельм почувствовал, как вновь накатывает паника. В этом случае участь ходячего, ничего не соображающего мертвеца, переставала казаться столь ужасной. Куда как хуже осознавать, какое ты чудовище, будучи неспособным что-то с этим сделать.       Впрочем, нет, кое-что Анс всё-таки мог. По городу время от времени колесили машины с бобби, пытавшимися контролировать (пусть и не слишком успешно) соблюдение гражданами карантинных мер. И они, и нарушители тех мер обычно были вооружены, так что можно просто спровоцировать…       Анс спрятал лицо в ладонях и, резко выдохнув, зажмурился.       — Чёрт, — вероятно, первое за много дней произнесённое слово вырвалось из горла хриплым безэмоциональным карканьем. Ансельм сглотнул и повторил громче и экспрессивней: — Чёрт возьми!       Было плевать, услышат ли его другие заражённые и среагируют ли как-нибудь. Не так уж плохо, если бы кто-то из этой пока ещё умеренно смердящей толпы вдруг понял, что Ансельм не один из них, и закончил этот затянувшийся кошмар. Наверное.       Вообще-то Анс боялся смерти. Как и любой другой нормальный человек, в особенности человек не верующий. Но это неопределённое существование и перспектива (снова?) стать бросающимся на людей безумцем пугали его на порядок больше.       И всё же… Вероятно, следовало всё обдумать, а не пороть горячку. Необдуманные решения почти всегда выходили Ансельму боком.       Он потёр ладонями щёки, медленно опустил руки и, не открывая глаз, начал считать. До десяти и обратно, пытаясь абстрагироваться от шарканья ног, ворчания, влажного чваканья и шорохов одежды, от жутчайшего по своей сути факта, что стоит в окружении не менее чем сотни живых, ходячих трупов.       Немного успокоившись, Ансельм открыл глаза и огляделся, желая понять, куда же его занесло. Судя по вывескам и указателям, аж на другой берег Темзы. Он обернулся. Позади поблескивала в лучах заката стеклом и металлом крыша над тупиковыми платформами вокзала Ватерлоо, а за ним над высившимися позади домами выглядывало давно замершее колесо Лондонского глаза.       Ансельм вздохнул и, забирая влево, двинулся обратно, в сторону ближайшего моста. Путь домой предстоял неблизкий. Мёртвые притормаживали или неловко отступали в стороны, пропуская его, и Анс помимо воли чувствовал себя пресловутым Моисеем, благословлённым Богом, в которого он не верил.