Человек или?..

Все мы разные, но мы разделяем один и тот же

человеческий дух. Возможно, это в человеческой

природе, что мы адаптируемся и выживаем.

Стивен Уильям Хокинг

      06.09.20.       Лондон.       Двадцать первый день с момента заражения.       Я меняюсь. Моё тело. Ментально я — всё ещё я. По крайней мере, до тех пор, пока даю то, что необходимо, паразиту внутри меня…       Острые резцы с тихим хрумканьем торопливо стачивали зажатый в лапках крекер. Тонкие розовые пальцы вертели кусок печенья так и эдак, вибриссы дёргались от активного жевания.       Ансельм рассеянно наблюдал за тем, как крыса ест, слушая очередные разглагольствования именитых учёных о сложившейся ситуации.       — …аким образом, можно утверждать, что заболевание вызывает симбиотический организм, ассоциация некоего паразитического гриба и однонитевого РНК-вируса, относящегося к семейству рабдовирусов. Предположительно, вирус бешенства.       — То есть вы до сих пор не уверены? И что за гриб, не можете сказать?       — Поймите меня правильно, Салли, мы никогда не сталкивались с подобным. Да, в природе существуют грибы-паразиты, способные влиять на поведение хозяев, как небезызвестный благодаря тем игре и сериалу кордицепс или Entomophaga grilli. Но все они — все, что до сих пор были известны! — являлись паразитами насекомых, и, чтобы превратиться в то, что мы наблюдаем сейчас, должны были потребоваться сотни тысяч, если не миллионы лет эволюции.       — И всё же мы имеем то, что имеем, доктор Барр. Как такое возможно?       — Мы не знаем, Салли. Можем лишь предполагать…       Эту теорию Анс уже слышал. Не то чтобы это имело значение теперь, в частности — для него, но…       Ансельм был совсем ещё мелким, однако смутно припоминал разразившийся тогда, тринадцать лет назад, скандал по поводу утилизации ядерных отходов в Южной Корее, взбудораживший мировую общественность. Чья-то ошибка или халатность стала причиной радиоактивного заражения обширной территории провинции Кенсан-Пукто, из-за чего пришлось эвакуировать несколько деревень и город.       И по сей день немало средств Корее приходилось тратить на устранение последствий.       За эти годы в провинции и за её пределами несколько раз фиксировали вспышки бешенства с атипичным течением, вызванные ранее малопатогенными штаммами вируса.       А три года назад появились первые сообщения о массовой гибели диких животных на заражённой, затем на прилегающих к ней территориях. Их поражал некий агрессивный грибок, разъедающий органы, и перед смертью звери отчего-то снимались с насиженных мест, проходя без внятной цели огромные расстояния, способствуя этим распространению заразы.       — Изменчивость могла быть спровоцирована радиацией. И мы предполагаем, что в какой-то момент гриб встретился с вирусом в одном носителе. Вот, видите на графике резкий взлёт смертности животных? Вероятно, это произошло тогда. Сперва речь шла о коинфекции, то есть вирус и грибок убивали своего носителя вместе, но независимо друг от друга. Молниеносное течение, стопроцентная летальность. Иммунная система заражённых просто не справлялась с двумя агрессорами. Но затем они как-то… договорились.       — Вы имеете в виду, что вирус и гриб пришли к симбиотическому сосуществованию?       — Именно. И этот момент мы, к сожалению, упустили. Он пришёлся на спад, как считалось, заболеваемости и смертности среди животных.       — Но, доктор Барр, разве, объединившись, возбудители не должны были стать ещё более смертоносными?       — Куда уж! Видите ли, Салли, биологический смысл захвата микроорганизмом макроорганизма, сколь бы смертоносен он ни был, не состоит на самом деле в задаче убить его. Смерть заражённого — лишь побочный — и нежелательный! — эффект его жизнедеятельности. Ведь носитель для инвазивного организма — это и пища, и строительный материал и благоприятная среда обитания. Вовне большинство из них просто-напросто жить не способны. Не долго. Так что снижение летальности среди носителей весьма разумный ход с точки зрения выживаемости и эволюции патогенных микроорганизмов.       — Вы говорите о разумности, доктор? Но ведь это просто гриб и вирус.       — Не стоит понимать мои слова превратно, Салли. Конечно, у них нет разума! Не в нашем понимании, во всяком случае. И тем не менее так случилось, что, объединившись, гриб и вирус стали менее агрессивны к организму животного-хозяина. Смертность снизилась, но все обследованные звери оставались носителями, практически бессимптомными, что увеличило шансы для распространения болезни. Тогда же произошли и другие, роковые для нас с вами изменения. Если сам по себе гриб для человека не представлял опасности, то в симбиозе с вирусом обрёл способность вызывать заболевание и у людей. Более того, стал тропен к нервной ткани.       Симптомы, которые описывал приглашённый светило-эпидемиолог, Ансельм знал уже назубок: температура, повышенная потливость, слюнотечение, нервное возбуждение, вспышки агрессии, сопровождающиеся помутнением сознания, нарушения в работе вестибулярного аппарата… Чаще всего и животные, и люди, заражённые Кенджу, умирали в острой стадии болезни. Был ли это худший исход, Анс не был уверен, потому как назвать жизнью состояние, в котором оставались те, кто её пережил, при всём желании не мог. Глубокие поражения мозга, вызванные борьбой возбудителя болезни и собственной иммунной системы человека, оставляли на память несчастным тяжёлую необратимую деменцию, агрессию и двигательные нарушения. Вместе со статусом пожизненного носителя, потому что, как только стихал острый период, иммунные клетки просто переставали воспринимать симбиотического паразита чужаком.       Ансельм переключил видео на другое. Ничего нового этот доктор Барр так и не сказал. Не то чтобы было, что говорить. Подвижек в поиске лечения по-прежнему не наблюдалось. Темы «живых мертвецов» официальные источники в своих заявлениях предпочитали лишний раз не касаться, сообщая лишь, что ведутся исследования, и вновь и вновь призывая не выходить из дома без крайней необходимости.       А вот в соцсетях всё чаще появлялось видео от очевидцев «зомбиапокалипсиса».       Пять дней назад на канале блогера из изолированного, как и Лондон, Блэкпула была опубликована и спустя сутки заблокирована запись о том, как убитые заражённые становились зомби и насколько живучи оказались в этом своём состоянии.       Ансельм успел посмотреть, испытав смешанные чувства, наблюдая, как застрелили какого-то офисного клерка с признаками заражения, после чего в ускоренной перемотке было показано, насколько быстро регенерировали поражённые ткани, как приходило в движение мёртвое тело… чтобы быть тщательно разделанным в течение следующих нескольких часов.       Это было мерзко. Аморально. Но, кажется, у Анса начинала вырабатываться устойчивость к шокирующим зрелищам. Из видео он вынес для себя, что, во-первых, ему не следовало попадаться таким энтузиастам, во-вторых — хотя поднятые симбионтом трупы и походили на классических зомби из фильмов и книг, имелись и отличия.       Выстрел в голову действительно их убивал. Однако не сразу: подвижность в конечностях сохранялась ещё несколько часов, даже если те были отделены от тела. Того же эффекта можно было добиться, разворотив другие жизненно важные органы мертвецов так, что не смогла бы справиться обнаруженная у заражённых феноменальная регенерация, потому что, хотя человек и был по факту мёртв, симбионт, помимо передачи нервных импульсов мышцам, в какой-то мере поддерживал работу его сердечно-сосудистой и дыхательной систем, чтобы снабжать ткани необходимым кислородом и питательными веществами, замедляя этим процесс их отмирания и разложения.       Видео вызвало резонанс и жаркие дебаты между политиками, правозащитниками и учёными о правовом статусе больных Кенджу, и в частности — больных «поднятых». В срочном порядке были приняты уже находившиеся на рассмотрении поправки к закону о допустимой самообороне, снимающие ответственность с тех, кто был вынужден применить оружие для спасения своей жизни от заражённых, и закону о надругательстве над телами умерших, так как согласно официальному заявлению мозг поднятых правда был мёртв, и это, несмотря на сохранённую ими двигательную активность, позволяло не относить их к живым.       Блогеру, тем не менее, предъявили обвинения, ведь назвать необходимой самообороной снятое на камеру убийство связанного заражённого и его последующее расчленение было трудно. Анс мог поспорить, что учёные в своих исследованиях обходились с подопытными не сильно гуманнее, но… всё это не было тем, что волновало его в первую очередь.       Куда больше Ансельма беспокоило, что ни в одном новостном выпуске, ни в одном видео из соцсетей он не встречал упоминаний о таких, как он.

***

      Привыкнуть к новой жизни было трудно. Больше всего — к знанию, что, скорее всего, стал чьим-то убийцей.       Придя домой в тот день, когда очнулся среди толпы ходячих трупов, Ансельм первым делом залез в душ, сорвав и затолкав трясущимися пальцами перепачканные чьей-то кровью вещи в мусорный пакет. Никто не включал бойлер, и вода из лейки хлестала ледяная, но он не обращал внимания, под собственные всхлипы докрасна растирая тело жёсткой губкой и всё пытаясь смыть то ощущение мерзости, что испытал, осознав собственное наслаждение от привкуса чужой крови, попавшей на язык.       Вылез, лишь когда от холода зуб на зуб перестал попадать, отстранённо размышляя о том, что будет, если он заболеет — а это почти наверняка должно было случиться после такого обливания. Ему никогда не нужно было много, чтобы слечь с простудой или гриппом, и хорошо, если не дойдёт до воспаления лёгких. Как на это отреагирует то, что сидело теперь в нём, что управляло телом в то время, которого Ансельм не помнил?       На батарее возле ванной висели неразорванные пластиковые стяжки, перепачканные бурыми разводами, такими же, как на полу под ними. Со стяжек подсохшими клочками свисала содранная кожа.       Анс долго пялился на собственные тонкие запястья, розовую после душа кожу без единого шрама (тогда он ещё не знал о повышенной регенерации больных Кенджу), потом в зеркало.       Собственное отражение показалось незнакомым. Кожа, не считая растёртых губкой мест, выглядела бледнее, чем он помнил, не менее чем на два-три тона, часть веснушек, ранее щедро усыпавших нос и щёки, немного лоб, посветлела, часть будто бы исчезла вовсе. Изменились радужки: некогда тёмные, цвета густой болотной зелени, они стали прозрачней, травянистей. Волосы казались тусклыми и вместо привычного каштана отдавали в рыжину, разбавленную, будто инеем, седыми волосками.       Объективно это не было чем-то удивительным. Он уже знал о «выцветании» больных Кенджу, наблюдал собственными глазами. Даже вспомнил мельком виденный прошлогодний репортаж о «больных животных-альбиносах» в Корее, которому в то время подивился, но не придал значения.       Теперь Анс знал, что это стало тем самым признаком, на основании которого впервые выдвинули предположение об общности грибка, поразившего животных, и возбудителя, ставшего причиной смерти людей. Что-то там связанное с нарушением синтеза меланина, который паразит приспособился забирать у хозяев. Анс в этом не разбирался и не слишком пытался. Хватало других проблем.       Конечно, знать об изменениях, наблюдать их в ком-то и прочувствовать на себе — разные вещи. Вот только после истерики под душем накатило какое-то эмоциональное отупение, и вместо удивления пришла усталость. Не хотелось думать, искать ответы на вопросы, от которых так болела голова. Мысли казались тяжёлыми и тягучими. Всё, на что хватило тогда Ансу сил — добраться до расправленного много дней назад дивана и завалиться спать, не одеваясь, лишь завернувшись в одеяло.       Весь следующий день прошёл в таком же отупении. Проснувшись, Ансельм долго лежал в душном коконе из одеяла, уставившись перед собой, и лишь нужда заставила его подняться. Он не мог быть в этом полностью уверен, но показался себе в отражении ещё бледнее, чем вчера.       Вернувшись в комнату, Анс долго смотрел на полиэтиленовый пакет со скинутой в него вчера одеждой. Из опавшей на пол горловины выглядывал белый в бурых пятнах воротник футболки. Хотелось как можно скорее избавиться от него, вынести из квартиры, с глаз долой. Он даже выглянул в окно, но ни других пакетов, ни контейнеров под домом не было, что значило: либо все его соседи умерли, либо — что вероятнее — сегодня был не день вывоза мусора. Получить к уже имевшимся проблемам до кучи штраф ему не улыбалось.       Это на самом деле было смешно. Вернее, было бы, не будь столь страшно. В мире наступал чёртов зомбиапокалипсис, а в Лондоне продолжали вывозить мусор по расписанию. Только и разницы, что перед мусоровозом теперь катила машина с водомётом из тех, какими разгоняли демонстрации, а позади фургон с десятком вооружённых полицейских. То же касалось парамедиков и коронеров, пожарных, работников коммунальных служб — всех, кто продолжал поддерживать жизнь в Лондоне нормальной — насколько то было возможно. Иногда машины сопровождения имели маркировку SAS. Собственных сил полиции, вероятно, было недостаточно для обеспечения порядка в городе-десятимиллионнике.       Отойдя тогда от окна, Анс сел на диван и несколько часов просто просидел, смотря в одну точку. Он не знал, что теперь делать, и не имел моральных сил об этом думать. Спустя какое-то время всё же вернулся в ванну, подобрал разряженный смартфон и, воткнув в сеть, рассеянно пролистал новости.       Оказывается, в Лондоне был теракт. Вооружённая группа людей из Камдена расстреляла толпу больных Кенджу в районе Ковент-Гардена.       Это заметили ещё до того, как Ансельма укусили. Когда места в психиатрических клиниках, полицейских участках и тюрьмах — везде, где можно было содержать буйных больных, — закончились, и власти признали собственное бессилие в том, чтобы очистить улицы от заражённых, те стали сбиваться в группы. С этим пришло решение о том, как обеспечить относительную безопасность здоровым гражданам. Теперь наряду с прогнозом погоды люди смотрели на сайте города трансляции с уличных камер, а в гугл-картах вместо пробок зелёным, красным и оранжевым обозначали безопасные участки города и те, куда соваться было смерти подобно. Поэтому найти скопление больных поблизости от своего района камденцам не составило труда.       Точных цифр погибших никто не знал, но по самым приблизительным подсчётам, было убито не менее двух сотен заражённых, что сократило численность той группы почти на треть. Сами нападавшие потеряли десять человек, прежде чем решили, что оставаться слишком опасно, и поспешили убраться восвояси.       А через несколько часов застреленные начали вставать. И если до тех пор спорадически всплывавшие в сети видео, звонки и сообщения от очевидцев восстания мертвецов вызывали споры, не было ли это фейком, чьей-то глупой шуткой, проигнорировать столь массовый инцидент не смог никто.       Анс вспомнил толпу зомби, среди которой очнулся, сопоставил время, места и несколько минут тупо пялился в экран смартфона, гоняя в голове мысль: ведь это было не так уж далеко от Ковент-Гардена. Вполне возможно, что и он был там во время теракта, лишь волей случая избежав участи стать его жертвой. Был ли Ансельм рад? Наверно, следовало.       От апатии Анса излечил голод. Настойчиво сосущее в желудке чувство к следующему вечеру дополнилось спутанностью в мыслях, на которую Анс не сразу обратил внимание, но обратив — испугался. Было ли это первым признаком вновь подступающего безумия, поразившего других заражённых? Провоцировал ли его голод? Что, если он снова причинит кому-то вред? А мог ли Анс вообще теперь есть человеческую пищу?       Последнюю мысль следовало проверить как можно скорее. Только еда в квартире отсутствовала. Желейные младенцы, сжёванные им в полузабытьи после заражения, были последней съедобной вещью в доме. Как раз в то время объявили об утверждении порядка гуманитарной помощи лондонцам, но Ансу было не до того, чтобы запоминать график, по которому предполагалось развозить по домам продовольствие. Да и если бы помнил — в его нынешнем виде подходить к волонтёрам казалось самоубийственной глупостью.       И хотя Ансельм не знал пока, что делать со своей новой жизнью, боялся до заходящегося сердца и трясущихся ладоней, не помня и не контролируя себя, вновь причинить кому-то вред, он не был уверен, что правда готов умереть. И совершенно точно не желал оказаться запертым в какой-нибудь лаборатории в качестве подопытного кролика.       Это было трусливо и эгоистично. Ансельм знал. Он наверняка мог принести пользу, его состояние, кажется, было чем-то новым, с чем ученые, изучавшие Кенджу, ещё не сталкивались. Но стоило о том подумать, и фантазия рисовала холодный свет хирургических ламп, жгучие красные пятна на белом полотне вокруг собственного вскрытого живота, исследовательский блеск в глазах склонившихся к нему хирургов, объектив камеры, бездушно фиксирующей ход исследования… Ансельм достаточно за свои двадцать бывал в больницах, чтобы картинка вышла почти живой — со звуками и запахами, заставляя всё внутри сжиматься от ужаса и неприятия.       Анс понимал, что он наверняка утрирует, сгущает краски, ведь врачи не были злодеями из голливудских триллеров, но только и нашествия ходячих мертвецов реальность не предполагала.       Так что, взяв себя в руки, насколько мог, ночью Ансельм выбрался из дома. Заставить себя переступить порог, помня, чем закончилась последняя его сознательная вылазка, оказалось почти физически трудно. Казалось, что стоит выйти на улицу, тотчас случится что-то плохое. Дыхание панически учащалось, ладони потели, но Анс, пусть и не сразу, сумел пересилить себя. Некоторое время он стоял, прислушиваясь к звукам ночного Лондона, вглядываясь в темноту. Уличное освещение не работало — экономили электроэнергию, ведь по ночам лондонцам теперь официально полагалось сидеть дома.       Анс натянул на голову капюшон толстовки и, щурясь, чтоб хоть что-то разглядеть, двинулся к концу квартала, где, как он помнил, располагался ближайший не до конца обчищенный мародёрами супермаркет. Это могло измениться с тех пор, как он был там в последний раз, и всё же он надеялся найти что-то съедобное. Ансельм старался не попадать под объективы камер, но не был уверен, что это ему в полной мере удалось, ведь помнил их расположение он весьма условно.       В помещении витал удушливый смрад догнивающих овощей из бакалеи и разлагающегося мяса. Сперва Ансельм решил: что-то осталось в морозильных камерах, давно отключённых. Но вскоре нашёл два трупа больных Кенджу между рядами, если седые волосы на головах у молодых мужчин о чём-то говорили. Бледность кожи не позволяли оценить тусклый свет фонаря, который Анс позволил себе использовать внутри супермаркета, тёмная сетка вен и густая гнилостная краснота. Под веками мертвецов в остатках глазных яблок копошились белые толстые личинки. Они ползали по распухшим губам, забирались в ноздри, падали из ушей, встревоженные светом…       От запаха и вида трупов Ансельма замутило, но тошнить было нечем, и он, судорожно сглотнув собственную желчь, поспешил уйти. Натолкав в рюкзак крупы, воды, консервов, сладостей, сколько нашёл, Анс едва ли не бегом рванул на выход, почти снеся стеллаж с косметикой на повороте. Продукция ссыпалась на пол. Анс, замерев, повёл фонарём по наведённому беспорядку, не сразу осознав, отчего взгляд вдруг прикипел к упаковке краски для волос, блеснувшей серебристо буквами названия. Мысль догнала лишь спустя десять секунд, и он упал на колени, скинул рюкзак, распихивая по карманам всю найденную краску.       Ведь так или иначе Ансельму придётся столкнуться с людьми. И если ему не хотелось быть убитым или пойманным, нельзя было дать никому понять, что он теперь отличается.       Подумав немного, Анс дошёл до близлежащей оптики и забил оставшееся в рюкзаке место цветными линзами без диоптрий — не самым ходовым в реалиях начавшегося зомбиапокалипсиса товаром, — после чего отправился домой.       На этом его везение в ту ночь закончилось: проходя мимо ювелирного салона недалеко от оптики, Ансельм столкнулся с настоящими мародёрами. Не теми, кого, как и его, на воровство толкнули нужда, отсутствие иного выбора, а теми, кто попросту считал разразившееся бедствие достойным поводом для беззакония, старался поживиться чем угодно лишь потому, что мог.       Анс растерялся, когда темноту вдруг разорвал протяжный вой сигнализации, застыл на месте. Дальнейшее происходило слишком быстро — он ничего не успел сделать.       Вращающаяся дверь пришла в движение, выплюнув на улицу троих парней с набитыми сумками. Один немного не вписался, и сквозь шум сигнализации вместе с ругательствами до Ансельма донёсся гулкий «бум» от столкновения чьего-то тела со стеклянной лопастью. В лицо ударил луч фонаря, слепя, дезориентируя. Кто-то истерично вскрикнул:       — Блядь! Ёб твою!.. Это уродец! Томми, вали, вали его!       Грудь взорвалась болью одновременно со звуком выстрела. Анс вскрикнул, падая на асфальт, и попытался отползти. Вторая пуля обожгла лопатку сквозь рюкзак, третья пробила плечо.       Ансельм всхлипнул, заскулил, скребя ладонями по пыльному дорожному покрытию.       В четвёртый раз мародёр промазал: пуля, срикошетив от асфальта, обожгла скулу и висок, вскользь прочертив линию над ухом. По щеке заструилась кровь, затекая в глаз и приоткрытый рот.       Анс замер, сжался, зажмурившись. Осознание, что следующий выстрел станет для него последним, парализовало, растёкшись по телу вымораживающим внутренности ужасом, на мгновение притупившим даже боль в простреленных руке, груди.       Но пятого выстрела не последовало. Очевидно, его неподвижность была воспринята грабителями окончательной. Это было не так уж далеко от правды. В голове стремительно мутилось. Ансельм чувствовал, как расползалась под ним лужа крови, насквозь пропитав футболку. Руки, ноги немели. Он часто и поверхностно дышал, но вряд ли это было видно в дёрганном свете фонаря, слышно за воем сигнализации.       Сам Анс всё больше слышал звуки будто через толстый слой ваты. Сигнализацию и крики переругивающихся мародёров заглушал стук собственного сердца, частой мелкой дробью отдающийся в ушах. Затем кто-то закопошился сзади, кажется, потроша его рюкзак, и наконец Анса оставили в покое, что воспринять вышло не сразу.       Поняв, что добивать его не будут, Ансельм всхлипнул и завыл. Боль возвратилась с новой силой. Секундное облегчение быстро сменилось отчаянием.       Сколько крови он потерял? После такого выживают? Если и да, то не без помощи. А Ансельм в больницу обратиться не мог.       Значит, он всё же умрёт? Здесь? Сейчас?       Обидно. И несправедливо.       Ещё позавчера такая мысль не вызвала бы у Анса особого расстройства. Скорее, он подумал бы, что это к лучшему, ведь, как жить дальше, не имел понятия…       Но в тот момент, когда он чувствовал, как лениво, но неотвратимо из пулевых отверстий вытекает с кровью его жизнь, внезапно стало наплевать, как и зачем. Хотелось просто выжить. Дышать и думать. Наблюдать за тем, как мир с ветерком катится в тартарары.       Ансельм попытался встать. Темнота перед глазами поплыла, вспыхнув ало-белыми мушками. Немеющие конечности не слушались, подламывались, но в конце концов его старания увенчались успехом. Кровь из ран от движений потекла сильнее, но он не обратил внимания, все силы тратя на то, чтобы переставлять непослушные ноги: шаг, другой…       Когда он добрался до стены, идти стало немного проще, а вот куда, зачем, помнить и понимать становилось всё труднее. Домой? Туда, где никто не причинит боли? Где никому не сможет причинить боли Ансельм?       В прошлый раз это не очень помогло…       Сомнения, вопросы и тревоги очень скоро улетучились. Анс просто двигался вперёд, и всё, о чём ещё способен был думать — собственные шаги, непослушные ноги, которые необходимо было одну за другой выносить вперёд, чтобы те не прекращались.       Затем пропали и эти мысли.

***

      Вновь осознал себя Анс, сидя на полу у стеллажа в каком-то магазине. Светлый ламинат вокруг был сплошь усеян обёртками от шоколада, вскрытыми паучами «жидкого» корма для кошек и собак, гранулами сухого, рассыпанными из восемнадцатикилограммовой пачки, и мятыми консервными банками. Всё это было выпачкано засохшей кровью. Коричневато-бурые разводы тянулись от места, где Ансельм сидел, до стеклянной двери выхода из магазина.       За ней светило солнце. Был полдень, кажется.       И Ансельм вновь остался жив.       Руки ощущались противно липкими. Как и губы с подбородком. Футболка, продырявленная на груди и рукаве, была изгваздана кровью и грязью. Однако ран в прорехах не было.       Ансельм неверяще коснулся пальцами кожи под ключицей, поскрёб. Под засохшей корочкой оказалась нежная, новая, саднящая ещё от прикосновений, ярко-розовая кожа.       Анс застонал, зажмурился, испытывая мешанину противоречивых чувств. Там были облегчение и радость, стыд и вина, досада, страх. Кому сегодня пришлось заплатить за то, что он вновь избежал встречи с костлявой леди?       Открыв глаза, Ансельм некоторое время апатично скользил взглядом по варварски разорванным, раскиданным по полу паучам, обёрткам, пока не остановил его на избежавшей странным образом расправы плитки «Кэдбери». Было так странно её видеть в куче животной пищи, и Анс вспомнил, как набивал такими фиолетовыми плитками рюкзак перед тем, как…       В голове мелькнула обнадёживающая догадка.       Ансельм опустил глаза на собственную руку, поднёс к лицу и, дёрнув ноздрями, втянул воздух. Втянул снова. Брезгливо сморщившись, лизнул палец… и вдруг издал невнятный звук, напоминающий одновременно всхлип и хриплое хихиканье. Звук повторился пару раз, прежде чем Анс, откинув голову на стеллаж, громко захохотал.       Облегчённо и немного истерично.       Ладонь на вкус и запах была точь-в-точь собачьи консервы. Кажется, паразит внутри удовлетворился тем, что было под рукой, восполняя потраченную на его регенерацию энергию. И в этот раз никто не пострадал.       Это значило: Ансельм мог есть простую пищу. Не было никакой особой зомбячьей диеты, которой ему необходимо было отныне придерживаться. И если он будет питаться регулярно, не попадая при этом в неприятности, как прошлой ночью — можно надеяться избежать утраты контроля над телом.       Другое дело, что как бы осторожно Анс себя ни вёл, наивно было предполагать, что он не наткнётся через неделю, месяц или полгода на таких же агрессивных недоумков, которые не станут слушать его попыток объяснить, что не опасен. Стреляй, а после задавай вопросы, да.       Ещё Анс мог засветиться перед камерой типичной внешностью больного и нетипичным поведением, став вожделенным «кроликом» для учёных, исследующих Кенджу.       С тех пор, как зубы заражённой девушки вонзились в его шею, для Ансельма больше не существовало «долго и счастливо». Лишь «сколько-то» и «как-нибудь».       Было обидно. Но он не мог ничего с этим поделать.       Успокоившись, Ансельм решил получше изучить место, где оказался. Это вполне ожидаемо был зоомагазин. Полки стеллажей, как и везде, выглядели почти пустыми. Рядом с одной из стен стояли клетки. Из них несло тухлятиной. Анс скользнул взглядом по тушкам мёртвых хомяков, мышей, тушканчиков и, кажется, шиншиллы, расстроенно покачал головой и отправился на поиски подсобных помещений, где мог бы привести себя в порядок.              Кроме туалета, где он отмыл себя от крови ледяной водой из раковины, Ансельму удалось найти чью-то толстовку, и он, надеясь, что хозяина, когда и если тот вернётся, не слишком огорчит её отсутствие, оделся в чистое. Зеркало над раковиной позволило рассмотреть ещё больше посветлевшие волосы. Тени под глазами стали глубже, кожа отдавала синевой из-за просвечивающих сильнее, чем обычно, вен. Веснушек больше не было. Из радужек совсем исчез карий цвет, зелень стала прозрачней, по центру отдавала голубизной, а там, где проходили сосуды, розовато-красным.       — К-красавец, — резюмировал Анс иронично. Толстовка ещё не успела согреть его после бодрящего обмывания, и зубы постукивали друг о друга. Ансельм был уверен, что, если и не заболел после ледяного душа три дня назад, теперь уж точно сляжет.       Вскоре Анс был готов покинуть магазин и уже собрался это сделать, когда со стороны клеток с мёртвыми животными послышалось шуршание. Чуть поколебавшись, он всё же подошёл.       Оказалось, что мертвы были не все. В одной из крайних клеток на задних лапках сидела крыса-альбинос. Передними грызун сжимал изрядно пожёванный хвост другой крысы, обгрызая с него кожу, жалкие лоскуты мяса. По-видимому, хвост — единственное, что ещё осталось от соседа альбиноса. У самого грызуна было порвано ухо, и шёрстка вся заляпана сухими, уже бурыми разводами — наверное, вторая крыса (если только их не было больше) не сдалась без боя.       Ансельм не любил крыс. Даже побаивался. Существо в клетке и вовсе вызывало после увиденного отвращение. Но отвести взгляд Ансельму удалось не сразу. Какая-то мысль витала в голове, не позволяя уцепиться за неё. Пока грызун не поднял голову, уставившись на него красными глазами и облизываясь.       Одинокое животное, оставленное на произвол судьбы. Убившее и съевшее своих собратьев, чтобы выжить.       Так ли уж сильно они отличались?       Анс не знал, убил ли в прошлый раз кого-то или просто покусал, но и в этом случае сейчас тот человек наверняка был мёртв. Или пополнил ряды больных безумцев. Ансельм не видел новостей о том, что кто-то перенёс Кенджу, как он.       Да, в этот раз всё обошлось, но…       Крыса задёргала носом, принюхиваясь, пискнула и вернулась к своему занятию. Ансельм скривился. Никакие параллели не делали это зрелище более приятным. Он бы оставил грызуна, но понимал, что этим обречёт его на смерть от голода, и это не позволяло развернуться и уйти.       Анс тяжело вздохнул. Он всегда был слишком совестливым для собственного блага. Порой ему не доставало смелости и силы, чтоб поступать правильно, как с теми людьми, кричавшими на улице, которым Ансельм не помог, или его трусливым решением скрывать новый статус. Зато Анс не умел обманывать, не крал, пока его на это не толкнули банальный голод и понимание, что сейчас так делали если не все, то многие. Он не отказывал в помощи, если действительно мог что-то сделать… Не слишком болезненным для себя способом.       А сейчас он мог. Спасти чужую жизнь Ансельму ничего не стоило. То, что он не любил крыс и не горел желанием заводить себе маленького каннибала не было оправданием.       Ансельм вздохнул, скинул расстёгнутый и выпотрошенный более чем наполовину мародёрами рюкзак, порылся в нём. На дне рядом с пакетом овсяной крупы нашёлся протеиновый батончик. Открыв, Анс разломил его напополам. Одна часть тут же отправилась в рот, и он с удовольствием сжевал её, перебивая фантомный привкус собачьей пищи. Со второй Ансельм подошёл к клетке, приоткрыл дверцу и сунул внутрь, надеясь, что грызун его не цапнет.       — Хэй, маленькое мерзкое животное, — проговорил Анс нервно, стараясь выдержать тон ласковым, — смотри-ка, что у меня есть. Выплюнь гадость! На вот.       Грызун принюхался, уронил на подстилку недожёванный хвост и, опасливо приблизившись, схватил угощение. Анс приложил все силы, чтобы не отдёрнуть руку, когда кожи коснулись маленькие коготки. На счастье, получив еду, крыс отбежал с ней в дальний угол клетки. Ансельм, брезгливо покривившись, подцепил большим и средним пальцами то, что осталось от соседа его будущего питомца, и выбросил на пол. Вновь закрыв дверцу, Ансельм какое-то время разглядывал грызуна, раздумывая, не выпустить ли его просто на свободу, но в конце концов закинул в рюкзак несколько пачек крысиного корма, прежде чем подхватить клетку с альбиносом и двинуться к выходу.       Анс немного знал о грызунах, но слышал, что животные, выращенные в неволе, будучи отпущенными, чаще погибали, попросту не имея нужных навыков для жизни на свободе. И тем, кто имел вот такую примечательную белую окраску, приходилось хуже всего.       Так неожиданно для себя Анс стал хозяином крысы-альбиноса.       Тем же вечером, прибираясь в квартире, Ансельм нашёл пустую толстую тетрадь. Он вспомнил, как когда-то в школе им рассказывали об Анне Франк — еврейской девочке, чьё имя среди миллионов безымянных жертв нацистского террора запомнилось лишь потому, что та вела дневник, который после её смерти был опубликован. Анс долго смотрел на матово блестящий в свете лампы переплёт с развалинами замка на горе, затем отыскал ручку, сел за стол — обеденный, так как другого в его квартире просто не было — и записал подробно всё, что с ним произошло с момента заражения. Сухие факты разбавлялись описаниями чувств и размышлениями.       Анс не претендовал на лавры Франк. В любой из дней он предпочёл бы посмертной славе безвестное существование. Только его никто не спрашивал. Если последние события о чём и говорили — скорее раньше, нежели позже Ансельма могло не стать. И пусть он малодушно, эгоистично решил скрывать пока свой неопределённый статус — картинка с собственной препарацией всплывала под веками гротескными красно-белыми всполохами, стоило подумать о том, чтобы дать знать о себе другим, — Ансельм не мог забрать этот секрет с собой в могилу. Совесть и без того клеймила его чёртовым трусом.       Ведь это знание могло помочь другим. Наверняка могло!..       Но перебороть свой страх Ансельм не мог. Просто не мог.       Поэтому писал, надеясь, что, когда его не станет, записи найдут. И, может, это в какой-то мере искупит его трусость?       Говорят, что, встретившись со смертью, даже атеисты начинают верить в Бога. Анс не начал. Он всего лишь хотел поступить правильно. Настолько, насколько мог.

***

      Ансельм так и не заболел. Ни через день, ни через два, ни через неделю…