black cat nero

«She's got a date at midnight

with Nosferatu…

Well, when I called her evil,

she just laughed…»

© Type of Negative — Black No.1

      Весной глухую Овернь накрыли молочные туманы. В начале холодного марта, когда дикий виноград усох и скрючился в тонкие, узловатые пальцы, впивающиеся в фасад зимней усадьбы, Сонхва окончательно потерял свое человеческое сердце. Или ему показалось так. Оно тогда болело и рвалось на части, и лучше бы он умер тогда, выпитый до дна и наивно, по детски влюбленный, счастливый в своих первых и последних объятиях в руках человека, который был для него всем.       Но по воле судьбы или невероятного эгоизма той личности, что он поставил чуть ли не выше бога, совершив столько страшных грехов, Сонхва не суждено было умереть ещё ближайшую вечность. Долго, очень долго он болел. Это были мучения, адские — его собственное тело восстало против него по велению Тэмина. Этот яд травил хуже мышьяка или белладонны, он заставлял его извергать из себя все, до тех пор пока внутри не стало будто стерильно чисто. Он сгорал, немел, трясся в судорогах сопротивляющегося отраве естества, но конец так и не наступал.       Когда юноша очнулся, он чувствовал себя зверем, заражённым бешенством. Он чуть не сошел с ума от того, как ярко бил свет в витражи, покрытые витиеватыми ледовыми узорами. Лучи солнца, преломляясь в белоснежном снегу, пронзили его глаза как сотни тонких игл, и он с ужасом, спотыкаясь и шатаясь влетел в свою ванную. Горло сжималось и было иссушено, чувствовалось как острая, рыбья чешуя, рот обрамляла высохшая пена и рвота, глаза в блаженной темноте разверзлись как две круглые, черные дыры, на дне которых мелькали алые блики.       Сонхва, этот гордый, надменный юнец, сейчас был похож на животное, покрытое собственным горьким потом, багровыми корками крови и испражнениями тела, отторгающего все человеческое. И этот вид ужаснул его, довел до исступления в попытках стереть с себя этот смрад смерти, болезни, разложения. Он с остервенением драл свою кожу жёсткой, щетинистой щеткой в разогретой до кипятка воде, жар которой едва ощущал. Он рычал и стенал от отчаяния, все ещё чувствуя запах собственной немощи в носу, который не прятал аромат дорогих масел.       К концу зимы юноша уже не был прежним. Он не чувствовал тяги к пище, которая раньше была для него одним из любимых видов чувственного наслаждения, сон к нему не шел и, более того, Сонхва непрерывно слышал и чувствовал малейший звук, прикосновение волокон ткани к коже, и это стало новым витком безумия. Свои покои он не покидал, не горели дрова в камине, не таяли под робким пламенем свечи. К началу марта усадьба была пуста, за исключением заколоченной намертво родительской спальни.       С первой оттепелью, когда сквозь снег проступили ещё черные проталины, дороги размыло, а над землёй стелился густой, словно парное молоко туман, снова пришел он. И то самое, ещё так сладко влюбленное и томящееся сердце будто пронзило, когда Сонхва увидел его темный силуэт, плывущий сквозь чугунное кружево ворот и спящий мертвым сном сад, где раскинули свои голые ветви клены, застыли в ожидании тепла шипастые стебли розовых кустов, а кое-где проклюнулись бледные, робкие морозники и в ветвях тополей разрослись зелёные кустики жадной омелы.       Юноша не смог заставить себя гордо дожидаться, когда Тэмин войдёт в дверь его спальни. Он вскочил, набросив на себя халат, и бросился ему навстречу босой, бледный как смерть и отчаявшийся.       Сонхва почти упал в объятия мужчины, что сложил свой зонт и стоял у подножия широкой лестницы, ведущей на верхние этажи из холла. Он прижался лицом к его груди, вдыхая тот густой запах ладана, следующий за Тэмином по пятам и теперь правда кажущийся благословением. В глазах у него стояли слезы, равно как от облегчения, так и от тусклого дневного света, пробивающегося сквозь высокие незашторенные витражи в неглубоких эркерах. — Ну-ну, — Тэмин положил руку на его макушку, поглаживая по темным волосам. Нежное, привычное прикосновение, но почему-то показавшееся Сонхва сейчас таким прохладным, отстраненным, что в желудке тревожно шевельнулось. — Идём. Ты совсем слаб.       Мужчина обхватил его за плечи и повел в гостиную, представляющую собой некогда дышащую роскошью комнату, где не раз проходили щедрые званые ужины, где его отец любил проиграться в баккару или экарте. Сейчас же она застыла во времени и пыли, что летала в тонких струйках скудного света, проникающего в щели между тяжёлыми, посеревшими портьерами. Тэмин усадил юношу в приземистое кресло-крапо у камина, обитое тяжёлым жаккардом, с бахромой по низу.       Сонхва сидел в нем, закутавшись в халат и нахохлившись, словно продрогшая ворона. Он смотрел, как Тэмин чистит камин от золы, подкидывает пару поленьев, как занимается пламя за витой решеткой. Тикали бронзовые часы на гарнитуре, потрескивала сухая древесина. — Дядя, я… я так рад, что вы вернулись, — Сонхва робко решился вмешаться в тишину, что растянулась между ними так неприятно, неловко. Ему было боязно говорить, ведь он чувствовал будто бы всем кожным покровом, что что-то между ними изменилось. И не в его пользу. Но и молчать было невозможно. — Я так ждал… — Я уезжаю. В Прагу.       Тэмин перебил его на полуслове, да так, что юноша захлопнул рот, только смотря в спину мужчине огромными на исхудавшем лице черными глазами. Сердце оглушительно забилось где-то в висках, ужас поднялся по пищеводу кислотой. — Отбываю сегодня и пришел попрощаться. Все же мы не чужие друг другу. — Тэмин повернул голову в его сторону и Сонхва вновь смотрел в его лицо с болезненным, жадным изумлением, что возникало в нем каждый раз, когда ему удавалось вот так близко разглядеть эту гладкую, бледную кожу, такие чувственные губы, но такие холодные глаза. Смотрел и давился желанием коснуться, молить остаться, прижаться к нему, пусть он и не обнимет в ответ. — Но как же… — Сонхва глотнул сгустившуюся слюну и облизнул сухие губы. — Могу я поехать с вами? — Я еду один. — Но… но как же… — голос его сел, провалился в горле. — Я думал…       Сонхва прижал ладонь к лицу, потер глаз, переносицу, пытаясь прийти в себя, вырвать себя из этого вязкого ощущения знобящей слабости, сковывающей, сжимающей мышцы. Тэмин не торопил его, ничего не говорил, а юноша смотрел перед собой в узор персидского ковра и не мог осмыслить его слова. Уезжает, в Прагу, один. Не берет его с собой. Даже смотрит на него так, словно Сонхва ничего не значит, словно его можно оставить позади вот так просто, и от этого взгляда хотелось то ли умолять, то ли требовать ответа, объяснения, хоть чего-нибудь. — Вы сделали со мной что-то. Вы знали, что со мной было? Что стало? — Сонхва поднялся с кресла после долгой паузы, сжимая дрожащие пальцы в кулаки. — Знал, — мужчина кивнул, сложив руки на груди. Лицо его оставалось бесстрастным, с одной стороны бледным как фарфор, а с другой облитой оранжевыми отсветами пламени.       Сонхва сжал губы до побеления, запустив руку в волосы и стискивая их у корней до жжения в скальпе. Почему, почему же он говорит так безразлично?! Это было невыносимо, грудь распирало закричать о том, через что ему пришлось пройти, пока человек в нем, корчась, умирал. Но вместе с этим было страшно до того, что язык будто распух и связался в узел, конечности судорожно скручивало ужасом от мысли, что он снова останется один. — Как же мне быть без вас? — юноша опустил голову в бессилии, голоса почти не было. Он не мог требовать, не мог плакать, не мог встать на колени, и все, что оставалось, это давиться клокочущим комом в горле. — Я люблю вас. — О, милый мой Неро, — Тэмин подошёл, сократив между ними расстояние, и обхватил лицо юноши холодными ладонями, кружево манжет огладило его щеки. — Ты это не умеешь. Совсем не умеешь.       Сонхва запрокинул голову, открыв рот и глотнув этот удушливый запах церковного ладана, что сейчас заменил ему воздух. Его черные глаза, ловящие расширенными зрачками отсветы пламени, увлажнились горючими слезами, потому что голос мужчины был сладок до того, что сердце щемило, но как же бесстрастно было его лицо и как же жестоки были его слова. — Очнись, Сонхва, — Тэмин смотрел прямо в его глаза, и юноша попытался отвернуться, но мужчина не дал ему, сжав челюсть пальцами, и заставил смотреть в ответ. Сонхва всхлипнул, вцепился в его предплечья руками, пытаясь то ли оттолкнуть, то ли удержать. — Ты желаешь этого, сгораешь от чувств, которые кажутся тебе настоящими. Но ты не умеешь ничего, кроме праздного существования. Пойми, наивная душа, я спасаю тебя.       Сонхва трясло, в ушах стоял звон, а в груди, казалось, разверзлась черная пропасть. Слезы, крупные словно стеклянные бусины, катились по его бледным щекам, зубы были стиснуты до боли, до скрежета. — Вы не можете вот так… не можете. — Сонхва, — Тэмин взял его за плечи, встряхнув так, что челюсти звонко клацнули. — Я даровал тебе шанс прожить жизнь иначе. Не умереть от сифилиса или пули на дуэли к двадцати, не пропить, не проиграть в буйот деньги папеньки и маменьки, не жениться бездумно на пустоголовой красавице из высшего общества, как делают такие избалованные и бездушные юнцы как ты. Воспользуйся этим шансом с умом.       Мужчина замолчал смотря в лицо юноши, мокрое от слез, в его распахнутые глаза, на бледный рот, тщетно хватающий воздух. Провел по лбу ладонью, смахивая черные кудри, и прижался к холодной, покрытой испариной, солёной коже губами в поцелуе напоследок. Больше ему нечего было сказать. — Прощай, мой милый Неро, — тихо простился Тэмин. — Теперь ты больше, чем человек, но пока ещё меньше того, кем можешь стать.