съешь меня

      

♡

       Juicy — Doja Cat У Чонгука проблемы. Они с Чимином встречались всего около двух недель, а течка, о которой он успел позабыть, неминуемо приближалась. И в это нелегкое время его состояние менялось. Он хотел постоянно. Помните, он считал, что не относится к тем самым плодовитым кроликам, которые только и могут думать о том, как и с кем потрахаться? Так вот. Забудьте! Он хотел Чимина всегда и везде. Он спал и видел его хищный взгляд, дерзкую ухмылку на божественно пухлых губах, его клыки, его длинный раздвоенный язык с пирсингом, его пресс, литую грудь, сильные плечи и, конечно же, его члены. Он никогда не видел их вживую, но фантазия рисовала самые непристойные образы. Чонгук представлял, как он их вылизывает, как давится слюной, заглатывая поочередно то один член, то другой; как они оба проникают в него, раскрытого до предела, и заполняют горячим и вязким… Нет, стоп! Чонгук никогда не пробовал анальный секс. О чем речь? Он спал с альфами всего-то пару раз. Но однажды ему приснился сон, где Чимин проникает своими членами сразу в обе его узкие дырочки, и, о боги, это было великолепное, восхитительное, крышесносное чувство. Тогда Чонгук проснулся абсолютно мокрым — промокли даже пижамные шорты и постельное белье. И это было неловко, учитывая, что Юнги-хён в это время с непоколебимым видом играл в комп. Чонгук знал, что он его учуял, но тактично промолчал. К тому же Юнги был геем, и он находил Чонгука привлекательным. Так что его тело против его воли само отзывалось на сладкий, дурманящий омежий аромат. Но он был верным котом, влюблённым в Тэхёна, а ещё Чимин был ему лучшим другом. Так что дальше молчаливого возбуждения дело не зашло. Тэхён на него гундел и говорил: — Да потрахайтесь уже! От тебя за версту несет! Но Чонгук не мог. Не мог так легко перейти от поцелуев к следующей фазе отношений. Да, он влюблен в Чимина три года, но фантазировать и оказаться под хищным змеем в уязвимый момент — совершенно разные вещи. А течка всё приближалась. В универе про них быстро распространились слухи. Потому что Чимин не особо любил скрывать свои чувства. Он постоянно жался к Чонгуку, обнимал в коридорах, гладил по коленям в столовой, целовал после пар на той же поляне у озера. А ещё у корпусов общежития, на аллее, в автобусе да и вообще где ему приспичит. Он оказался не таким уж холодным змеем, каким представлялся. И Чонгук хоть и испытывал порой неловкость за то, как необъяснимое чувство опасности набрасывалось на него в самый неподходящий момент, отчего приходилось подавлять инстинкты, чтобы не ринуться прочь, но ему всё равно Чимин очень нравился. double take — Dhruv На улице стояли ясные дни. Цвела весна. Приближалось лето. Небо было чистым от облаков, а солнце клонилось к горизонту и, бросая румяные отблески, окрашивало синеву в пурпурный цвет. Воздух сковывала духота, и лучшим решением было бы провести вечер на зелёной лужайке возле воды, но их компашка настолько вымоталась после пар, что они все, как обычно, завалились в маленькую комнатку Юнги и Чонгука. Открыли окно. Накупили всяких вредностей и врубили фильм на ноутбуке. Чимин по привычке щеголял в своих любимых шортах, которые заворачивал почти до паха, а Чонгук очень старательно пялился на его серую широкую футболку, что так и норовила съехать с его крепкого плеча. Хвостик был небрежно завязан, и растрепанные от жары волосы спадали на божественно красивое лицо. Чонгук залипал на Чимине. Они сидели на его кровати, а парочка влюблённых омег расположились на полу прямо перед экраном ноута. На Чонгуке тоже были шорты, но Чимин, как истинный джентльмен, обнимал его за плечи и, зарывшись носом в непослушные кудри, им дышал. Вообще, Чимин не давил. Кажется, он понимал, что Чонгуку требуется время, чтобы угомонить свое животное начало и перестать ему подчиняться. В конце концов, в их первый поцелуй тот ярко продемонстрировал, насколько сильно хотел всего того, что между ними происходило. И Чонгук желал большего. Он даже не мог объяснить, что творилось у него внутри. Ему хотелось, чтобы Чимин проявлял себя активнее. Держал руку не на его плече, а на бедре. Целовал не нежно и ласково, а засовывал свой невозможно длинный раздвоенный язык глубоко в горло. Не боялся откровенных прикосновений, а схватил Чонгука за руку и уложил на свою ширинку и показал, насколько сильно он его хочет. Но Чимин не делал ничего из этого. Он просто гладил Чонгука по шее, целовал в бархатную щёчку и мило улыбался, пряча клыки. Боялся спугнуть. И это одновременно и бесило, и грело душу настолько, что Чонгук так и удерживал себя от того, чтобы не признаться ему во всех своих сокровенных чувствах. Чимин дорожил Чонгуком. Чимин дорожил тем, что ему доверились. За окном вечер перетекал в ночь, и на чернильном небе загорались звезды. Прохладный ветер, поднимая шум в листве, задувал в их комнату ласковым сквозняком. Чонгук незаметно жался к теплому боку Чимина и даже осмелился уложить руку на его живот — на его тугой, с ярко очерченными кубиками пресса живот. Тот поглаживал его то по плечу, то по шее и периодически невесомо прижимался губами ко лбу и волосам. От него пахло уютом и сладкой негой, и Чонгук купался в его тепле, пока Тэхён не завел разговор о предстоящих каникулах. Переговаривая фильм, они с Юнги обсуждали будущее, и оно хоть и размыто, но было уже спланировано на ближайшее время. Сперва Юнги отправится домой навестить семью вместе с Тэхёном, затем вернется в город, снимет квартиру или комнату, устроится на полную ставку туда, где проходил практику, и так далее. Чонгук слушал вполуха, пока вопрос не адресовали им: — А у вас какие планы на лето? Чонгук, ютящийся под боком сонного Чимина, поднял на него взгляд и вдруг понял, что тот тоже ведь заканчивал учебу вместе с Юнги уже в этом году! Он больше не будет жить в общежитии. К Чонгуку вместо Юнги подселится в комнату кто-то другой, и всё станет другим. Не будет этих уютных посиделок вечерами, не будет сонного Чимина на его полуторке. Оставался всего месяц до выпуска, и видимо Чимин об этом думал больше, нежели он. Возможно, именно поэтому он решил попытать удачу и сблизиться до окончания учёбы. Осознание подступило горечью к горлу. Меж ребер тоскливо заныло. А сонный Чимин прижал его к себе чуть сильнее, затем посмотрел так нежно и ласково, что у Чонгука вдруг поплыло всё перед глазами от переизбытка чувств. Ему даже стало стыдно, что он боялся сближаться с Чимином, когда тот в него был так влюблен. — Не знаю… — тихо прошептал он, всё ещё глядя на Чонгука. — Что думаешь? Ком сдавил горло. Стало трудно дышать. Скорее всего у Чонгука перед течкой шалили гормоны, но ему захотелось кинуться на Чимина, разреветься от возможной скорой разлуки и попросить забрать его с собой. Но он только поджал губы, опустил наигранно скучающий взгляд в монитор ноутбука, на котором тихо шел фильм, и ответил: — Не думал ещё. Такой дурак. Бестолочь! Они уже встречались, так зачем было строить из себя недоступную стерву? Но вот опять… Когда Чонгука одолевает досада, он превращается в грозовую молнию, не желая обнажать истинные чувства. Чимин же только понимающе хмыкнул, затем потянулся и слабо прихватил его за торчащее кроличье ушко зубами. Чонгук пискнул. Сердце забилось как сумасшедшее, а глаза, широко-распахнутые, уставились на довольного змея. Тот, не отрывая от взволнованного Чонгука взгляда, ответил друзьям: — Думаю, мы проведём лето вместе. Но пока не планировали где и как. Может, Чонгук решит познакомить меня со своими родителями, м? — Чимин поиграл бровями. Уголок его губ приподнялся, а Чонгук продолжил на него смотреть. Чимин дьявольски красив, даже когда дурачится. Save Yourself — Colette Lush Внезапно захотелось напроситься к нему в комнату, где Чонгук ещё пока ни разу не бывал и где кроме Чимина никто больше не жил, схватить и показать то, насколько сильно Чонгуку хотелось провести с ним и лето, и осень, и зиму и вообще всё! В его глазах вспыхнул огонь, а дыхание участилось. Друзья уже продолжили смотреть фильм, а Чимин положил горячую ладонь на его бедро и в сумраке комнаты томно прошептал на ухо: — Мне нравится, когда ты ведешь себя как капризная принцесса. И Чонгук запылал. Его пальцы подрагивали, когда он уложил свою ладонь поверх руки Чимина и заставил поднять её выше. — Ммм… — голос Чимина был пропитан довольством. — Зайка хочет, чтобы её приласкали? Черт. Чонгук очень, очень этого хотел. Внезапно вспомнились слова Тэхёна ‘да потрахайтесь уже’ и страх, который периодически бесконтрольно вспыхивал в груди. Но сейчас расслабленный и разомлевший Чонгук не испытывал страха, когда Чимин почти невесомо погладил его между ног и прижался губами к его шее. Его горячее дыхание опаляло кожу, и в низу живота сладко тянуло. — В-возможно… — прошептал Чонгук, раздвинув ноги чуть шире. — Возможно зайка хочет, чтобы её приласкали. Всё вокруг замерло. И когда он повернул голову, чтобы посмотреть на Чимина, то заметил, что его взгляд, дикий, всепоглощающий и томный, был прикован к нему. Чимин не давил, но кто знал, на что была способна его выдержка. Он явно хотел. Желал поглотить Чонгука без остатка. Это виднелось в его подрагивающих зрачках, которые то сужались, то расширялись, затапливая сверкающую радужку. Его палец нажал ощутимее между ног — прямо там: где покалывал клитор. И Чонгук, прикрыв глаза, не смог сдержать тонкого всхлипа. Но тонкий всхлип внезапно отозвался громко в небольшой комнате, и фильм встал на паузу. Повисла тишина. С тела схлынул жар и сменился липкой, мерзкой прохладой. Палец Чимина исчез, как и его тепло, согревающее весь вечер Чонгука. Тот напрягся, наверняка зная, что за сковывающим молчанием последует. — Мы, конечно, безгранично рады, что вы наконец двинулись с мертвой точки и познаете все прелести близости, — нравоучительным голосом заговорил Тэхён, не поворачивая головы. Вот же сучка! Ещё не так давно именно он ласкался с Юнги, прикрывшись одеялом, пока они с Чимином рядом ловили неловкость. — Но не могли бы вы это делать не при нас? А то на извращение смахивает, — продолжил Тэхён, а затем бросил на кусающего губы Чонгука ехидный взгляд и пояснил: — Лично я тоже завожусь от ваших мокрых звуков. Давайте не переходить границы и оставаться просто друзьями без всяких групповух? Со стороны, где сидел Чимин, послышался тяжелый вздох. Тэхён отвернулся и снова врубил фильм, а Чонгук, всё ещё кусая губы, сидел красный, как помидор, не желая останавливаться на достигнутом. В голове крутилась только: «У меня скоро течка. Мы должны успеть попробовать хоть что-то до неё, чтобы мне не было так страшно». Чонгук сейчас не боялся. Но оттягивать всё до последнего момента и накручивать себя до дня «х» не хотелось. Потому он, преисполненный решимостью, умостил ладошку на обнаженное бедро крайне недовольного Чимина, который закинул обе руки себе за голову, чтобы их не распускать, затем поймал его заинтересованный взгляд и, хлопая ресницами, прошептал: — Хён ещё ни разу не приглашал меня к себе в гости. И в глазах Чимина вспыхнул дикий голод. Чонгуку понадобилось много сил, чтобы произнести то, что он произнес, и сделать то, что он сделал. Но оно определенно стоило того. Обычно спокойный, держащий яркие эмоции под контролем Чимин раскалился, как уголь в печи, и напрягся. Весь. По его пухлым губам потянулась хищная ухмылка. Показались острые клыки, и Чонгук сглотнул, поняв, что сам запорхнул в клетку. И та закрылась, когда Чимин наклонился к нему и сказал: — Моя сладость хочет к хёну в гости? Чонгук не в ответе за свои действия. Его голова сама кивнула! Они мигом сползли с кровати, Чимин накинул на плечи Чонгука свою толстовку, и под молчаливые взгляды без объяснений их тени покинули комнату. All the Black — Cat Clyde По коридору шли как во сне. Точнее, Чонгук шел. Внезапно духота спала, и прохлада, задувающая из окон в глухо освещенные коридоры, бросала на разгоряченную кожу липкие мурашки. Уже шел комендантский час, и им следовало оставаться незамеченными, потому Чимин шагал чуть впереди, запустив руки в карманы своих гребаных шортов, которые сводили Чонгука с ума. Он чувствовал себя таким нуждающимся, пялясь на сочные бедра хёна — на рельефные икры — на упругие ягодицы. Дьявол. Даже задница у него была божественна. Огонь, полыхающий минутами ранее под кожей, сейчас тихо потрескивал углями на костях. Низ живота сладко сводило, но в то же время из-за волнения склеивало внутренности. Чонгук шел к хищнику в комнату — в змеиное гнездо. И он вроде как жил с хищником — кошки ведь тоже хищники? А Тэхён, с которым он дружил с первого курса, к тому же относился даже к крупным хищникам. Но Чонгук его не боялся, а вот Чимина… У того за маской спокойствия явно пряталось нечто необузданное, животное и дикое. К тому же он был змеем. А змеи не так просты, как кажутся. Страх циркулировал по венам и прожигал их вместе с похотью. Стоило признать: Чонгука заводила опасность. Он доверял Чимину на каком-то глубоком эмоциональном уровне, но животное начало молило от него сбежать. Вот сейчас, когда Чимин открывал дверь своей комнаты, хотелось улизнуть и забыть всё, что их связывало. Их взгляды встретились: взволнованный и… хитрый? Будто даже лукавый. Сердце быстрее забилось, и его удары ощутились в кончиках пальцев. Чонгук поджал ушки и скрестил руки на груди. Неуютно. Как в фильмах ужасов дверь со скрипом распахнулась, и Чимин, придержав её рукой, пригласил войти первым. Его толстовка так и норовила соскользнуть с плеч, но Чонгук, придержав её, под пристальным взглядом решительно вошёл внутрь. Дрожало всё тело и даже косточки. Когда позади раздался хлопок, в голове полетели картинки: Вот Чимин накидывается на него, прижимает к стене так, что Чонгук не успевает ни вздохнуть, ни пискнуть, а затем впивается в его тонкую шею клыками и вспарывает плоть. Зажегся свет. Он теплым сиянием осветил небольшую комнату, и стали видны её очертания: полуторная кровать возле стены, обклеенной фотографиями, окно, за которым раскинулось темное небо с бледным месяцем луны, стол с аккуратными стопками тетрадей и учебников и шкаф — возле входа. Уютно. А ещё пахло Чимином. Тот стоял возле настольной лампы, не решаясь подойти ближе. Ему самому не верилось, что он привел Чонгука к себе. Кровать была незаправлена, смятое одеяло комом лежало у стены, а подушка, взбитая, покоилась у изголовья. Он не ждал сегодня гостей и не менял постельное белье, на которое им вроде как нужно сесть. Комфортно ли будет Чонгуку? А Чонгук стоял, переминаясь с ноги на ногу, кажется, совершенно испуганный и растерянный, будто не он напросился в гости. И в груди Чимина разлилась нежность, которая вскоре затопила всё естество горячими лучами. Кроличьи ушки трогательно подрагивали, а от Чонгука исходил ласковый аромат красных яблок. Но из-за него во рту бесконтрольно скапливалась слюна, а клыки зудели. Чимин поклялся держать себя в руках. И справлялся до сих пор прекрасно, как думает он. — Ку? — бархатным тоном обратился к нему Чимин. И Чонгук, вздрогнув, посмотрел на него своими огромными заячьими глазами, а затем захлопал пушистыми ресницами, словно смаргивая наваждение. — А? — Тебе страшно? — тихо уточнил Чимин, не подходя ближе. Его взгляд, подобно рентгену, пронизывал душу, пытаясь считать истинную реакцию. Но Чонгук оказался честен: — Скорее немного волнуюсь. Я… честно говоря, я чувствую себя неловко от того, что напросился к тебе. — Он опустил свои кукольные глазки, и волнистая прядь, выбившись из-за уха, упала на его лицо. Чонгук был… очаровательным и до умопомрачения трогательным. На самом деле Чимину действительно хотелось его съесть. Но не так, как хищники поедали когда-то своих жертв. И не так, как альфы набрасывались с необузданной страстью на своих омег. Чимину настолько сильно нравился милый крольчонок Чонгук, что он хотел неспешно откусить от него по кусочку, а затем проглотить без остатка и оставить навсегда в себе. Спрятать от всего мира. Он пробуждал голод намного более глубинный, нежели похабное желание потрахаться или примитивное — объесться. Чимин смотрел на него безотрывно. Изучающе. И даже успел облокотится о стол позади себя и сложить руки на груди. Наверняка, эта поза заставляла Чонгука чувствовать себя ещё более уязвимо, потому что он мялся на месте, не решаясь пройти вглубь комнаты. Но Чимин забылся, запутался в размышлениях, попытках понять истинную природу его чувств и откровенно любовался, пока не опомнился. Он посмотрел в его растерянные глаза и мысленно поругал себя. — Прости, — сказал Чимин и опустил руки. Он смягчился весь: во взгляде, тоне, жестах. — Детка, если тебе неуютно здесь со мной наедине, то всё в порядке. Я понимаю. Если ты хочешь уйти, то я могу проводить тебя… — он старался говорить нерасторопно, вкладывая тепло и нежность в свой голос. Его взгляд в то же время плавал по комнате, чтобы ненамеренно не надавить им на Чонгука. Но тот удивлённо и даже немного обиженно перебил: — Ты что, хочешь, чтобы я ушёл? — Нет, — твердо отозвался Чимин и наконец установил с ним зрительный контакт. Чонгук стоял в пижамных шортах и короткой футболке. Из-под неё выглядывала медовая кожа плоского живота. И на животе проступали плавные линии мышц. А бедра были такими упругими, смуглыми и плотным, что хотелось смять и оставить на них сотню поцелуев. Чимин сглотнул и вернул растерянный взгляд к его глазам. Сознание ускользало от него, когда они остались наедине вдвоем за закрытой дверью его комнаты, и сил, чтобы держать себя, как обычно, в руках, было на исходе. Чимину хотелось обнять Чонгука. Хотелось вылизать его шею и покрепче вдохнуть его сладкий, умопомрачительный аромат. Отчасти он понимал, что ему хочется кусаться. Но нежно: совершенно не так, как кусали хищники своих жертв с целью убить. А так, чтобы распробовать сладость его кожи языком. Ах, как же сложно всё это было объяснить. Он опять забылся и смотрел потемневшим взглядом в глаза Чонгука безотрывно. Голос потяжелел и охрип от горячих фантазий, когда Чимин заговорил: — Больше всего я хочу, чтобы ты остался. Но если тебе страшно, то… — Мне… — снова перебил Чонгук и дернул ушками, но в то же мгновение замолк. Ему не хотелось врать Чимину, но объяснить свои чувства он не знал как. Я боюсь тебя ровно настолько сильно, насколько хочу? Я мечтаю оказаться под тобой так же сильно, как в твоей пасти? Это чувство, когда нервы щекотало волнением, но в то же время сладким и трепетным. Чонгук тяжело вздохнул. Как же надоело метаться! Все эти мысли крутились в его голове, как сумасшедшие, и мешали… Чертовски мешали всему! И потому в следующее мгновение Чонгук решил избавиться от них. — Ку? — хрипло позвал Чимин, когда заметил смену его настроения. — Хён, я… Я не просто так сюда пришел. Наверное, не совсем правильно говорить об этом только сейчас, но… — он запинался и натягивал рукава толстовки на свои пальцы. Взгляд блуждал, не хотел устанавливать зрительный контакт. Но Чимин не настаивал. — Ты же знаешь, что… что у меня скоро течка, — почти шепотом выдавил Чонгук, жутко смущаясь своим откровением. Чимин напрягся и кивнул. Они уже были парой, но Чонгук, конечно, мог проводить течку один, пока не начнет чувствовать себя настолько комфортно, чтобы попросить провести её с ним. Чимин мог потерпеть. Он уже и так долго терпел. Но поток мыслей прервал Чонгук робким: — И вот, я бы хотел… если ты тоже хочешь. То есть, я бы хотел провести её… с тобой, — окончание фразы застыло только на движении губ. Но Чимин услышал. Он кивнул. А затем понял: С ним. С ним. Чонгук хотел провести течку с ним?! Скорее всего, на его лице нарисовалось полное недоумение от услышанного, отчего Чонгук поспешил разъяснить: — Всё в порядке, если ты не захочешь, хён! Просто… Я бы наверное в других обстоятельствах сам предложил сделать это позже… Например, в следующую мою течку?.. Но у меня на самом деле небольшие трудности с этим. То есть я хочу сказать… Чимин ощутил его беспокойство как свое. И он не удержался от того, чтобы медленным шагом не подойти и не заключить Чонгука в теплые объятия. Тот внезапно очень охотно поддался, прильнул к нему в ответ и, слепо ткнувшись носом в его ароматную шею, торопливо задышал, ища защиты и поддержки, а затем, когда нашел, начал успокаиваться. Душу грела мысль, что Чонгук, хоть и испытывал инстинктивное напряжение рядом с ним, и сердце его начинало биться чаще, но эмоциональная связь их оказалась крепче. Он приходил в себя, пока Чимин окутывал его весь: и руками, и успокаивающими феромонами — в своих объятиях. Чимин верил, что однажды Чонгук в его присутствии будет спокоен и расслаблен. Будет ему доверять всецело. Голова Чонгука покоилась на его плече, и Чимин ластился к опущенным кроличьим ушкам щекой. Какие же мягкие… — Всё хорошо, малыш, — выдохнул Чимин, поглаживая по спине и покачивая его в объятиях. — Ты можешь сказать мне всё, что посчитаешь нужным. Не бойся меня. Я всё твой же хён, которого ты знаешь много лет. Ничего не изменилось между нами. Мы только становимся ближе… Чонгук знал. Знал, что Чимин всё тот же. Но как же сложно было объяснить, что быть друзьями — не быть возлюбленными; что он никогда не бывал в объятиях хищника, даже Тэхёна не обнимал; что мышцы его ног то и дело напрягаются в стремлении ударить, пнуть, оттолкнуть. Да, Чонгука от головокружительных чувств и длительного ожидания захлестнуло во время первой близости, что все инстинкты самосохранения канули в их первом, порывистом и голодном поцелуе. Но сейчас… Сейчас Чонгук расценивал это как шанс, что сможет взять верх над животным началом. Тем более он так хотел Чимина, что густой жар растекался по венам. Сознание мягко кружило в его аромате, а в груди нарастал огненный шар. И Чонгук, вскинув голову так неожиданно, что даже Чимин вздрогнул, заглянул в его растерянные глаза и опьянел в ощущениях. Чимин казался таким красивым в сумрачном свете настольной лампы. В глазах его плескались золотые искорки тепла и нежности. Возможно, даже если бы сейчас Чимин захотел его съесть, Чонгук бы не был против. Он бы не оказал сопротивления и дал себя укусить. Возможно, какая-то часть внутри Чонгука этого желала? Быть пойманной добычей. Перед смазанным взором расплылись блики света. И искры в гипнотически темных глазах тоже расплылись золотыми лучами. Дыхание сорвалось с приоткрытых губ рвано, и Чонгук, уложив ладонь на бархатную щеку Чимина, сказал: — Хён, поцелуй меня… пожалуйста. А затем прикрыл глаза и в следующее мгновение ощутил прикосновение горячих, упругих и гладких губ. Хён не спеша, словно не желая спугнуть, проник в его приоткрытый рот и, скользнув по нёбу, мягко лизнул язык. Жар принялся липко стекать по спине вниз и облизнул голодными языками живот, пробуждая будоражащее нервы желание. Чонгук задрожал, прижавшись теснее, и наклонил голову, чтобы пустить глубже. Дать проникнуть в тепло своего рта. Дыхание сбилось, а раскаленный шар, лопнув в груди, расплескал жидкий огонь по легким и обжег сердце. Чонгук совершенно не мог себя контролировать — он против своей воли становился мокрым, готовым для него. А Чимин, явно ощущая это, оставался верным себе и не пересекал границ. Даже рук на поясницу не опускал. Он знал, что разговор ещё не закончен, и Чонгуку нужно было поделиться своими мыслями. Своими чувствами. Своим желанием. И его выдержка сводила с ума. Чонгук чувствовал по аромату, как сильно хотел его альфа, но Чимин был сильнее своего животного начала. Пока ему не разрешили, он не позволит себе шагнуть дальше. В то мгновение, целуясь и прижимаясь к сильной груди, Чонгук подумал, что если Чимину позволить делать всё, что его сущность желает, то наверное тот бы оставил вместо него лишь мокрое место. Чимин так сильно его хотел. Но Чонгук не собирался играть с его чувствами и попытками их сдержать. Сейчас поцелуй был пронизан всем: заботой, нежностью, трепетом, желанием и даже тем, что заводило больше всего… Но внезапно Чимин замедлил движение губ, затем ласково прикоснулся ими к губам Чонгука и снова обнял. Тяжелое дыхание раздавалось по окутанной мягким сумраком комнате, а нежные руки скользили по плечам и спине. Чонгук находил в них защиту, прижатый к крепкой груди, где в грузных ударах содрогалось его сердце. Чувствовал себя в безопасности. — Ку, я не могу передать словами всё то, что чувствую к тебе, — зазвучал бархатный голос Чимина. И он вибрацией побежал по щеке. Его руки соскользнули с плеч, Чонгук поднял голову, но не успел поймать взгляд, потому что в следующее мгновение воздушные губы Чимина прижались к его переносице, следом — к кончику носа и потом — к уголку рта. Удивительно, как опасный змей, имея острые клыки, смазанные ядом, мог целовать по-особенному нежно. Обняв его щеку ладонью, Чимин прошептал: — Я хочу сделать тебя самым счастливым на свете. И иногда мне кажется, что это так неправильно. Неправильно, что я родился таким… Промеж ребер вонзилось что-то острое и ядовитым плющом сковало легкие так, что невозможно стало вдохнуть. Чонгук явственно ощутил укол вины за то, что испытывал Чимин. Он не хотел, чтобы тот рождался другим. Он был до беспамятства влюблен в него. Но вместе с тем в животе захлопали крылышками те самые бабочки — Чимин мечтал сделать счастливым Чонгука. Чонгука, который и не мечтал услышать из его уст подобного признания. Ушки задрожали, и одно случайно кокетливо наклонилось вперед. На губах заиграла улыбка, и Чонгук, опустив руку, провел пальцами по тыльной стороне его ладони, а Чимин, раскрыв её, переплел их пальцы в замок. Чонгук сказал: — Но, хён, ты мне нравишься… Очень нравишься именно таким, какой ты есть. И глаза Чимина засияли. Ему стало бесконечно хорошо от этого откровения. — Я не хотел бы, чтобы ты меня боялся, — шепнул он и, поддев подбородок Чонгука пальцами, снова нежно прижался к его губам. Хвостик у того мелко затрепетал в удовольствии. С каждой минутой волнение отпускало из своих оков, уступая место щекотливому восторгу. — Мы только пару недель вместе… — тихо сказал Чонгук, отстранившись. — Ты знаешь, о чем я, — шепотом перебил Чимин и улыбнулся, заметив растерянность на его лице, а затем всё же решился положить ладони на поясницу так, будто в этом ничего такого не было. Теплые пальцы загуляли по обнаженной коже над линией шорт. Щеки вспыхнули, и Чонгук прильнул теснее, словно разрешая ступить дальше. Рука опустилась ниже — на подрагивающий пушистый хвостик. Одно прикосновение — взгляд поплыл, подернутый горячей влагой, а сам Чонгук судорожно вздохнул и прикрыл веки. Волнистые пряди упали на лицо, и тени от ресниц нарисовали стрелы на его смуглых щеках. Те тоже подрагивали. Завороженный зрелищем Чимин прошептал: — Мы могли быть намного дольше вместе, если бы не наше положение… Чонгук глаз не открыл, но кивнул, со всем соглашаясь. — Выходит, мы многое упустили… — продолжил Чимин, разглядывая его. Такой красивый и трогательный. Пальцы утонули в шелковистой шерстке, и Чонгук, надломив брови, тонко всхлипнул, прогибая поясницу, будто подставляясь под ласку, пока Чимин откровенно им любовался, гладил, пропускал сквозь пальцы, подбирался к основанию хвостика и в следующее мгновение отступал. Хотелось большего — хвостик хотелось прикусить, но мягко, а затем нырнуть меж упругих ягодиц лицом, провести губами там, где выделялся сладкий, как сам Чонгук, сок и слизать его с подрагивающих стенок. Облизать складки. Нежно втянуть бутон клитора в рот и обвести кончиком языка. У Чимина явно поплыл рассудок, но его тоже можно понять: в его руках — объект его сладких грез. Возможно, — предел мечтаний. А если отбросить лирику в сторону, то — тот, кого он уже долгое время желал. Он тяжело дышал, смотря на Чонгука, пока не досчитал мысленно до трех и не отпустил его хвостик. — Ты не договорил, — с улыбкой сказал он, когда поймал укоризненный взгляд больших глаз. — Хён, так нечестно… — надулся Чонгук. Брови его съехались у переносицы, образуя поперечную морщинку. И даже так он был невероятно красив. — Думаю, именно так честно, зайка. Мне важно услышать то, что ты хотел сказать. — Чимин повел его за руку к своей кровати, затем быстро встряхнул одеяло, застелил им постель и освободил место, чтобы сесть так же, как они сидели в другой комнате минутами ранее. Но Чонгук прильнул к нему более откровенно: обнял за торс и, закинув ногу на его бедро, уткнулся носом в шею. На губах расцвела улыбка. В яблочном аромате исчезли былые нотки страха. Чимин, как настоящий боец, сразил каждую наповал и прижал Чонгука к себе, открыв доступ к своей запаховой железе. На чувственную шею обрушились влажные поцелуи. Чонгук забывался в пряном запахе и позволял себе большее, пока рассудок заполнял сладкий туман. Кожу покалывало, словно в нее вонзились острые иглы, а тяжелое дыхание прикрывшего глаза Чимина распаляло желание. Чонгук не хотел проверять его выдержку, но, увы, именно этим и занимался, лаская его шею, его ключицы, поглаживая грудь и торс. Ладонь вела по напряженному животу, пока не оказалась в опасной близости от паха. А Чимин млел в нежной ласке. Ему не терпелось договорить, чтобы продолжить всё то, что Чонгук ему предлагал. Но, кажется, тот вовсе забыл, что хотел ему поведать. — Детка, пожалуйста, — хрипло отозвался Чимин, когда юркие пальцы прокрались под футболку и невесомо запорхали у кромки шорт. Он не мог остановить это сам. Уже был таким напряженным. Привычно холодный рассудок плавился и растекался мороженым по раскаленным нервам. И Чонгук так шумно дышал и льнул к нему, что было кощунством прерывать тот комфортный темп, который он для себя выбрал. Он не слушал. А Чимин отпустил и сдался с протяжным вздохом, когда ладонь проникла под шорты. И сразу под трусы. По затылку огрело со всей силы, и мир начал крениться в сторону, стоило только нежной ладони погладить… — О боже, — заскулил Чонгук, ведя по горячей крепкой плоти. Та была тяжелая с характерным уплотнением у основания, где обычно формировался узел при вязке. А с тыльной стороны вдоль длины располагались ребристые лопасти. Сужаясь от больших к маленьким, они тянулись от мошонки и заканчивались у уздечки. Были гладкими с небольшими выпуклыми краями. Ведя пальцами по ним, Чонгук чувствовал, как каждая клеточка его тела горит от изнеможения. Чимин был очень большим. И если о наличии двух членов Чонгук знал, то какими именно они были, не мог предполагать. Поместится ли хотя бы даже один в него? Глупый вопрос. Чонгук во время течек становился слишком мокрым, слишком открытым, похотливым и извращенным. Это был его маленький секрет, как и всех кроликов, о которых ходили непристойные слухи. Чонгук пихал в себя большие игрушки — по-настоящему большие. Ему не повезло родиться крольчонком, ведь даже альфы его рода имели средние размеры. Первый партнер Чонгука как раз был гибридом кролика. Они трахались как обезумевшие. Чонгук раскрывался и подставлял свою течную вагину вопреки внутреннему желанию. Ему было так противно от себя в тот момент, но насытиться он никак не мог, как и тот кролик. Он трахал его даже тогда, когда Чонгук отключался. Но тот не был против. Пока член, пусть и небольшой, двигался внутри него, боль немного утихала. И стоило только остановиться, оставить его пустым, как между ног жалило, сводило, стягивало и полыхало огнем до искр перед глазами. Разницы не было: проводить течку одному или с партнером. Боль сжирала одинаково. После ему удалось опробовать член значительно крупнее, но сам самец не оказался таким же нуждающимся, как он. Чонгук оставался неудовлетворен, а ещё унижен, потому что просил брать его, когда альфа полностью вымотался и не мог поднять свой член. Не желая терпеть унижения, Чонгук принял для себя решение: никаких левых альф во время течки. Это трудное бремя отныне он нес сам, прыгая на огромных игрушках, затапливая постель, хныча и доводя себя до оргазмов, которые лишь на короткое время приносили облегчение и давали отключиться минут на двадцать, чтобы после как в бреду снова трахать себя игрушками. Не самое романтичное описание течки. Чонгук не был гибридом волка, который спаривался со своим партнером в красивом тяжелом темпе. Чонгук не был кошачьим гибридом, который неспеша, пластично прогибаясь в пояснице, подставлял себя ласке. Чонгук был кроликом — озабоченным кроликом, который в течку становился мокрым, взбитым, липким, безумным, нуждающимся и чертовски жалким. Жалким, потому что эта его часть так ярко резонировала с его истинным темпераментом: слегка надменным, капризным, неприступным и расчетливым. Он всегда думал головой, а не гениталиями, но не во время течек. Сейчас, впрочем, тоже. Он только и думал, какие колоссальные у Чимин-хёна размеры и что, если даже тот захочет вспороть его горло своими клыками во время секса, Чонгук даст это сделать с глубоко засаженными членами внутри себя. А затем, когда он нерешительно, но в то же время с жарким интересом скользнул к другому члену, который располагался выше, ближе к паху, то встретился с совершенно иной структурой: ребристой вдоль длины со всех сторон. Низ живота прошило яркой вспышкой, и, казалось бы, куда больше, но Чонгук неконтролируемо потек, затапливая тесно прилегающее кружево липким и горячим соком. Бугорок клитора покалывало, а смазанные выделениями складочки горели. Нуждались в трении. Ему так захотелось ощутить у себя между ног пальцы хёна, губы хёна, прекрасное лицо хёна… его тяжелые члены. Тот, что располагался выше, не имел уплотнения и в обхвате разнился с тем, что находился ниже. Он был ненамного уже, но лишь в сравнении. Даже так его член казался больше, тяжелее, мощнее тех, что встречал Чонгук; тех, что бывали в нем. Пальцы, оглаживающие ребристые края, подрагивали от переизбытка ощущений, и с губ слетело неконтролируемое: — Господи… Их правда два… — шепотом. И его невинное удивление заставило усмехнуться, но усмешка потонула в низком стоне, в котором Чимин захлебнулся, когда его напряженный член тесно сжали. Из глаз посыпались искры. Черт. Он готов был кончить в то же мгновение. Оказался к взрыву намного ближе, чем предполагал. Тесный кулак медленно заводил по длине — Чимин закусил губу почти до крови и, не в силах поднять потяжелевших век, надломил брови и подался навстречу, пока Чонгук во все глаза сквозь пелену возбуждения жадно поглощал каждое его движение взглядом. Горячая ладонь Чимина опустилась на поясницу. Затем скользнула на бок и сжала его мягкость так сильно, что у Чонгука закружилась голова. Каким же был хён на самом деле? Что крылось за маской сдержанности и самоконтроля? Рот его приоткрылся, и комнату заполнили тихие густые стоны. Острые клыки сверкали в свете настольной лампы и так контрастировали с пышной мягкостью чувственных губ. Они, сочные, блестели влагой, и Чонгук не удержался — лизнул нижнюю. А Чимин в тот же миг поддался и, схватив его за затылок, увлек в поцелуй. Такой горячий, острый и мокрый, что между ног всё сводило и пульсировало в желании ощутить ту страсть, которую Чимин вкладывал в поцелуй. Кровь закипала в жилах, а на обратной стороне век мелькали вспышки. Ушки, хвостик, пальцы, ноги — да всё тело дрожало. А к голове приливал жар, когда Чонгук уже вольно, без страха, с наслаждением, втянув раздвоенный язык в свой рот, посасывал его, играясь со штангами, и, не забывая о другом, не менее горячем и напряженном члене, гладил, ласкал, сжимал и двигал кулаком. Горячее предсемя пачкало и обжигало кожу, и Чонгук, размазывая его по упругой бархатной головке, плавился, сжимая бедра. Изнемогал от желания. Но ему хотелось рассмотреть Чимина всего. Разорвав поцелуй, они встретились голодными взглядами. Всё тело пылало в огне. А полотно реальности исходило рябью, как в самый жаркий, прогретый летним солнцем день. Глаза сверкали в тусклом свете ночника. Грудь высоко вздымалась. Чимин был таким красивым и уже абсолютно затраханным: с опухшими блестящими губами, растрепанными волосами, тяжелым взглядом из-под черных густых ресниц и румянцем, который расцветал на его щеках. Чонгук сквозь рваное дыхание прошептал: — Хён, я хочу на тебя посмотреть. И Чимин, притянув его за затылок для влажного поцелуя, кивнул и мгновенно избавился от футболки, а затем поднялся и с кровати, чтобы стянуть шорты. Щеки ужалило жаром с новой силой, а в паху свернулся сладкий яд, пронзив в эпицентр удовольствия. Хоть движения Чимина были резки и стремительны, обомлевший Чонгук видел всё будто в замедленной съемке: его литую грудь с проколотыми горошинами сосков и татуированную надпись на ребрах; его поджарые плечи и перекатывающиеся мускулы, его тату змеи, что обвивала жилистую руку от запястья и укладывалась распахнутой пастью на ключицу. Он увидел его подтянутый торс с плавным рельефом пресса и чешуйки, хаотично проступающие на светлой коже. А тонкие линии пояса Аполлона вели к вздымающейся ширинке всё так же закатанных до паха шорт. Его тело было совершенно. Не имело ни грамма жира — лишь сухие мышцы. Чонгук не пылал страстью к перекачанным альфа-самцам. И Чимин как раз таким не был. Стройный, даже сухой, с узкой талией, крепкими плечами и упругой грудью. Идеал. Рот Чонгука оказался глупо приоткрыт от созерцания божественного великолепия, а взгляд, немигающий, застыл. И Чимин, поймав его, ухмыльнулся как-то лукаво и понимающе. Ему приносила удовольствие слабость притихшего кролика. И он не спешил скинуть с себя последний элемент одежды. Стоя перед снова развороченной кроватью, Чимин вздохнул и, пристально смотря в глаза, поднял руки, чтобы перезавязать свои шелковые черные волосы. И масляный взгляд Чонгука вновь соскользнул на торс, мышцы которого соблазнительно напрягались под молочной кожей. — Хён, прекрати дразнить, — прошептал Чонгук и, подогнув под себя ноги, нетерпеливо заерзал на пятках. Его шорты оказались уже мокрыми. Характерная влага испачкала кожу. — Тебе не кажется, что ты слишком одет? — хрипло отозвался Чимин, покончив со своей прической. Прямые пряди скатились на его лицо и прикрыли хищные глаза. И только тогда Чонгук понял, что всё ещё сидит в толстовке. Он поспешил её снять. — Да, вот так, зайка, — голос хёна проник бархатом в слуховой канал и растекся липкой патокой по венам. Чонгук уже хотел сорвать с себя всю одежду. Избавиться от мешающей ткани. Повернуться спиной к Чимину, упасть грудью на матрас и, высоко задрав попу, предложить всё то, к чему совершенно неожиданно оказался готов. Не осталось сомнений, что течку они должны провести вместе. Инстинкты самосохранения отключились или… сменились другими. Более сильными. Мощными. Они взяли власть над разумом, телом и душой. Чонгук снова сел ровно и, заправив вьющуюся прядь за ухо, сложил ладони на бедрах, как послушный кролик. И Чимину эта поза показалась до горящих в угли костей привлекательной. В груди пробуждалось что-то необузданное, голодное, тёмное и дикое. Перед пылающим взглядом пронеслась картинка, как он валит Чонгука на матрас, вжимает лицом в подушку, поднимает его сочные ягодицы и врывается в мокрый жар его тела сразу двумя членами. Неважно, что для этого была необходима подготовка. Он бы раскрыл Чонгука резко, грубо, до тонкого писка и первых слез. Фантазия оказалась настолько будоражащей, что от мнимого предвкушения закружилась комната. Одно кроличье ушко игриво наклонилось вперед, а глаза Чонгука засверкали, будто он почувствовал, что с ним хотят сделать. Будто он готов был начать мило упрашивать совершить все непотребства, которые навязчиво крутились в голове Чимина, медленно стягивающего с себя шорты. Вдруг глаза Чонгука, без того большие, стали огромными. Сердце заколотилось как бешеное. Мир поплыл, или поплыл сам Чонгук — он не знал, откровенно, пошло, похабно пялясь на то, что должно послужить его ненасытному удовольствию. Чимин тяжело смотрел сквозь упавшие на глаза волосы, пока Чонгук не мог оторвать взгляд от его членов. Он подумал: к черту течку! Я готов сейчас. Сейчас! Сейчас! Вот так вот — содрать с себя всю одежду, открыться, разведя ослабшие коленки, и отдаться на растерзание этим монстрам. Он был настолько мокрый, что смазка всё же потекла по ступням, на которых он сидел, и начала впитываться в постельное белье. Его носик дрожал. Ушки мелко потряхивало. А под кожей уже не было огня, ведь казалось, что даже кожи на нем больше не было. Она сгорела, превратилась в пепел и осыпалась с него, обнажив напряженные мышцы. Поток воздуха из приоткрытого окна ощущался хлесткими ударами по оголенным нервам. Чимин не двигался, давая собой налюбоваться, но тяжело дышал, втягивая носом, впитывая в поры аромат добровольной жертвы. Огонь распирал легкие, а мускулы напряглись, как перед броском. Чимин ощутил: животное начало берет над ним верх. Клыки зудели, мышцы мелко сокращались в стремлении рвануть с места, но он считал себя сильнее этого — сильнее своего зверя внутри, смотря на милого кролика, который, обомлев, потерял способность двигаться и говорить. — Ку… — тихо позвал его Чимин и не узнал свой голос. Всё ещё мягкий, но низкий и хриплый, как у настоящего хищника, он осел дрожью на плечах Чонгука, и тот лениво захлопал ресницами, а затем поднял пьяный и абсолютно тупой взгляд на него. В его глазах угасло всё ясное, человеческое и разумное, уступив место животному желанию. Но. Чимину понравилось. Не было смысла задавать ему вопросов о самочувствии. По аромату феромонов легко читалось: ему очень хорошо сейчас. Потому Чимин с довольной ухмылкой уложил ладонь себе на грудь, и кролик будто по команде проследил за ней. Рука медленно скользнула ниже по торсу, прошлась по напряженному прессу, опустилась к паху, а затем указательный и средний палец разомкнулись и уместили между собой основание членов. Заметив блестящий восторг в глазах Чонгука, Чимин прошептал: — Тебе нравится? Слов связать отчего-то не получалось. Поэтому Чонгук закивал. Его тело пришло в движение, и, возможно, именно это сбросило оцепенение. Он без смущения пересел и, не скрывая мокрого пятна ни под собой, ни на себе, стрельнул в Чимина невинными глазками. Один взмах ресниц — и в сердце со свистом врезалась стрела. Всего один взмах, а Чимина не стало. Он хотел спросить Чонгука «я могу подойти?», но импульс послал сигнал в мозг быстрее, и тот заставил двигаться. Когда Чимин в один шаг преодолел расстояние между ними и, схватив Чонгука за волосы, наклонился, тот не отпрянул в испуге — он лишь с готовностью подставил губы и вцепился в его шею. А затем прижался к нему теснее и потянул на себя. Заставил на него завалиться. Его мелко потряхивало, ушки дрожали, а нога напрягалась и топала в инстинктивном желании оттолкнуть, но в то же время от него исходил ни с чем не сравнимый аромат возбуждения: вкусный и спелый, словно нектар красного яблока. И Чимину хотелось вонзить зубы в сочный плод и с характерным хрустом откусить, чтобы по губам, подбородку и шее потек сладкий, душистый и нежный омежий сок. Он не узнавал себя. В груди разрасталось пламя необъятных размеров и, взмывая вверх, затапливало здравый рассудок, выжигая все до единой мысли дотла, пока Чонгук под ним крутился и вертелся, как загнанная зверушка в цепких руках голодного хищника, и тонко всхлипывал, потираясь об его каменную эрекцию. Там было так горячо: между ног Чонгука. Невыносимо мокро, жарко и наверняка тесно. Ах, черт… Следовало остановиться. Но как превозмочь экстаз, когда Чонгук сквозь инстинкты и страх покорно ему открывался? Покорно отдавался. Хотел-хотел-хотел заполучить всё, что Чимин мог ему подарить. Дьявол. Как же Чимин мечтал о нем. Жадный поцелуй накалялся. Воздух сгущался, пропитываясь их феромонами. Чонгук бесконечно ерзал и терся своей голодной промежностью и пах так, будто пытался завлечь. Но вовсе не «будто». Чонгуку срывало все тормоза. Вжатый весом сильного тела в кровать он цеплялся за спину Чимина и, ощущая скольжение гладкого языка в своём рту, мял то шею, то плечи не в силах насытиться. Он хотел убежать и, чтобы с него содрали одежду. Обнажили, раскрыли, заставили чувствовать себя уязвимо. Вспышки страха жалили кожу, но в то же время по венам жидким пламенем растекалось удовольствие. Оно заставляло дрожать. От него покалывало прямо там: между ослабших ног, где потиралась тяжелая змеиная плоть. Ребристые края лопастей дразнили липкие складочки и бутон клитора, и Чонгук только и мог что издавать трогательный писк. Чимина это явно заводило больше. В тот момент Чонгук понял: ему нравится ощущать себя маленькой жертвой в сильных руках хищника; нравится, когда острые клыки хоть и ненамеренно, но царапают его язык; нравится, как густое желание пронизывает чувством опасности. И он растворился в ощущениях, обмякая и позволяя делать с собой всё, что заблагорассудится. Но Чимин с тяжелым вздохом отстранился. Его глаза из-под спадающих угольных прядей были черными, властными и поглощающими. Чонгук только и успел скользнуть взглядом по обнаженному телу и вновь умереть. Литые мышцы груди блестели в испарине, пресс сокращался, а обе розовые головки членов сверкали в выступающей смазке. Такие сочные. Упругие. Бархатные. Манили испробовать себя языком. — Хён… — тонко позвал Чонгук, еле шевеля губами. Он стал таким слабым. А хён, кажется, пытался прийти в себя. Так не вовремя. Не вовремя! Чонгук собрал ничтожные крупицы сил в себе и, надломив брови, топнул ослабшей ногой. Нельзя было останавливаться. — Хён! — капризно хныкнул Чонгук, но Чимин, согнув ноги в коленях, решил на них присесть, и умыл пылающее лицо ладонями. Вел внутреннюю борьбу, чтобы хотя бы немного привести себя в чувства, пока Чонгук с собой не боролся, пялясь на мясистые бедра, покрытые чешуей. Она проступала на верхней поверхности ног и уходила чуть выше: туда, где располагались тонкие тазовые косточки. — Хён… — снова позвал Чонгук и приподнял свое налитое тяжестью тело на локте. — Хён сейчас вернется, зайка, — мягко отозвался Чимин, всё ещё пряча лицо в ладонях, и тяжело дышал. Он старался придать себе спокойный вид. И не мог признаться, что мгновение назад голову сорвало настолько, что он едва смог удержать себя от того, чтобы не прикусить Чонгука за шею, плечо, руку: да что угодно. Клыки зудели нещадно, а раскаленная краска жалила щёки. Кролик был такой вкусный, такой ароматный и доступный, что мнимое ощущение власти пьянило сознание. Никогда Чимин такого не испытывал. — Но хён нужен мне прямо сейчас, — раздалось нежное совсем рядом. И Чимин, опустив ладони, заглянул в огромные глаза подползшего к нему Чонгука. Ушки того трогательно свисали сейчас, а кудри растрепались и торчали в разные стороны. Чонгука хотелось покусать. Совершенно не с той целью, чтобы им полакомиться. А так, как когда чувства переполняют настолько, что хочется вжать в себя и растворить внутри вместе с кровью. Чимин улыбнулся и опустил руки. Щеки его всё ещё пылали. За окном сияла луна на черном небе, и только теплый свет настольной лампы рассеивал в комнате сумрак ночи. Может, стоило выключить свет? Чимин старался увлечь свои мысли посторонним, но Чонгук к нему наклонился и поочередно поцеловал губы, а затем вытянул нижнюю и с причмоком её пососал. — Зайка… — Мне хорошо, хён. Мне очень хорошо… пожалуйста, продолжай, — зашептал Чонгук и, прильнув, обнял за шею. Стук его маленького сердца тарабанил по груди, а жар, исходящий от тела, расслаблял и окутывал уютным теплом. И всего один укус — всё это исчезнет. Доверие пропадет. Чимин не мог себе этого позволить. Но когда на его румяное лицо обрушились нежные поцелуи, навязчивое желание принялось угасать. Дыхание выравнивалось, а на губах начала проступать влюблённая улыбка. Чонгук будто ловко переключал внимание и подталкивал в верном направлении, показывая, что ему вовсе не страшно и Чимину не стоит бояться. Они снова оказались в горизонтальном положении. Чонгук утянул его на себя, улегся поудобнее и внезапно с судорожным вздохом запрокинул голову, открывая доступ к шее. Покорный жест, обозначающий доверие, вновь опьянил сознание. Чимин бросил осторожный взгляд на Чонгука — веки его были прикрыты, ресницы подрагивали, волнистые пряди падали на глаза, а с истерзанных поцелуем губ срывалось частое дыхание. Такой красивый. Кожа сияла и казалась медовой — безупречной в свете ночника. Мгновенно всё тело начало наливаться тяжелым возбуждением, отчего взгляд Чимина тоже потяжелел и подернулся влагой. Он сжал челюсти и сглотнул, а затем хрипло прошептал: — Когда ты так делаешь, я хочу тебя укусить. Чимин предпочитал оставаться честным. Так он обозначал свои желания, делал их прозрачными, чтобы Чонгук мог его понимать и сам выбирать, на что он готов, а на что нет. Чимин не любил разгадывать загадки, особенно, когда в его постели лежал подрагивающий кролик, так и взывающий к себе хищника. И реакция, которую ожидал Чимин, внезапно не сошлась с действительностью. Чонгук тонко всхлипнул, колени его рефлекторно лишь слегка согнулись, но затем расслабились и выпрямились по матрасу. И тело обмякло. Голова всё ещё оставалась запрокинутой, шея — доступно открытой, а веки — сомкнутыми. Только аккуратные брови трогательно надломились. А затем в воздухе завитало желание. Казалось, что Чонгук не решался озвучить его вслух. И Чимин склонился, прижался губами к его горлу, а потом тяжело выдохнул, когда под ними ощутил пульс кроличьего сердца. На его плечи легли горячие ладони и погладили, будто поощряя, подталкивая продолжать. Чонгук внезапно раскрылся весь, как цветок и, запустив пальцы в его волосы, сбил резинку с хвоста, а затем за голову прижал к своей шее. Ему хотелось, чтобы Чимин не смел останавливаться. Раздвоенный язык прошёлся по горлу, и вся кожа рассыпалась мурашками от прикосновения горячего пирсинга. Из груди Чонгука вновь вырвался мокрый всхлип. — Я могу раздеть тебя? — прошептал Чимин и, получив мелкий кивок в ответ, приподнялся. Мир перед глазами плыл, а комната покачивалась. Опьяненный желанием рассудок стремился рассеяться и оставить Чимина наедине со своим животным началом. Но он сопротивлялся, не позволял ему ускользнуть, подрагивающими пальцами аккуратно снимая с Чонгука сперва футболку, затем медленно стягивая шорты и нежно-розовое, испачканное прозрачной смазкой белье. Трусы соскользнули с упругих бедер, и Чимин завис с ними в руках, не решаясь поднять взгляд. Вообще-то, Чонгуку явно нравилось, когда его сознание трещало по швам. Он слышал, как Чонгук громко всхлипывал и тонко стонал, стоило лишь увеличить напор. Но что если Чимин переборщит? Кружево упало на смятую постель, совсем рядом с плечом растрепанного Чонгука. Тот посмотрел на него томно из-под ресниц и, приподнявшись на локте, снова потянул на себя. Их губы слишком резко врезались друг в друга. И неизвестно: от напора Чимина или по указке Чонгука. Комнату заполнили влажные звуки поцелуя и сбитого дыхания. Языки сплелись, и каждое их движение натягивало Чимина внутри, как струну. И та грозилась лопнуть от напора. Колени Чонгука разъехались в стороны, и впервые Чимин ощутил, какая гладкая, пухлая и мягкая была его кожа между ног. Член оказался вжатым в испачканные влагой складки, и внутри действительно что-то лопнуло, отчего Чимин завалился всем весом тела на Чонгука и качнул бедрами, потираясь о влажную гладкую промежность. — Черт… Какая горячая… — прошептал он между мокрыми поцелуями и снова ворвался в безвольно приоткрытый рот. А Чонгук вцепился в него мертвой хваткой и, дрожа как ивовый лист на ветру, принялся сладко постанывать. Ребристые лопасти вдоль члена создавали великолепное трение. Длина тонула меж пухлых гладких губ, потираясь о липкие складки, а упругая головка чувственно скользила и прижималась к бутону клитора. И все эти ощущения пьянили до безумия. Страх — даже малейший пропал. Но Чонгук, посасывая раздвоенный змеиный язык, внезапно ощутил, как остро в нем нуждается: в ощущении опасности. Как не хватает этих мелких вспышек на коже, жалящих уколов в солнечном сплетении, колючего огня в груди и холодка меж лопаток. Но не мог же он попросить Чимина, так старающегося его расслабить, вновь напугать? Лишь слегка. Ну хотя бы капельку. Но стоило лишь подумать, как по телу пробежала мелкая судорога, а вагина рефлекторно сжалась. По комнате раскатом пронесся утробный треск и затем потонул в змеином шипении. Чонгук тонко пискнул. Между ног сладко покалывало, а всё нутро трепетало от желания ощутить в себе долгожданную наполненность. Кажется, Чимин завелся больше прежнего, когда услышал его писк. Трезвый рассудок постепенно рассеивался в огненном желании, и Чимин становился всё крепче, тверже, резче, как настоящий хищник. Его руки блуждали везде: сминали бока, талию, бедра. А тяжелые члены втирались прямо промеж ослабших ватных ног. И Чонгук, вдавленный мертвой хваткой в кровать, задохнулся, ощутив, как сомкнулись жестко пальцы на его шее, перекрывая свободный доступ к кислороду. Голова закружилась, а под кожей опять понеслись волны тока. Меж лопаток ужалило холодом, но внизу, там, между ног, где втиралась твердая тяжелая плоть, облизало пламенем. Он вцепился пальцами в плечи Чимина, распахнул мокрые глаза и хрипло простонал. Ему казалось, что он вот-вот кончит. А Чимин будто был уже не здесь. Его обезумевший, хищный взгляд был прикован к нему и, не мигая, смотрел безотрывно. Челюсти плотно сжались, на острых скулах ходили желваки, а пухлые губы поджались. Он был так сосредоточен, вдавливая его в матрас. И как же сильно хотелось, чтобы упругая головка члена, уже вымазанная в омежьем соке, скользнула вглубь. Каменная плоть раскрыла бы крохотную вагину со всех сторон, и та бы обхватила её тугими стеночками. Прикрыв глаза, Чонгук не заметил, как с его подрагивающих ресниц скатилась одинокая слеза и рассекла румяную щеку. Он чувствовал, как трепетал его хвостик, забытый и нуждающийся во внимании; как дрожали его черные кроличьи ушки, разметавшиеся по постели; как раскрывался он сильнее, когда крупная головка члена скользила вдоль пульсирующей щелки, поддевая влажные края, будто норовя проникнуть внутрь, но по итогу проскальзывала выше по мокрым складкам. — Нравится? — склонившись над ним, шепнул на ухо Чимин. Он и так всё знал — чувствовал по витающим вокруг них феромонам. И помимо этого в них едва уловимо ощущались сладкие ноты страха. — Тебе что, нравится бояться меня, крошка? Сознание уплывало, и Чонгук едва нашел в себе силы коротко кивнуть. Этого было достаточно Чимину. Он плотоядно ухмыльнулся, а затем отодвинулся. Хватка на шее исчезла, как и тяжелый вес членов между ног, отчего Чонгук позорно хныкнул, но не закрылся. Альфа хотел его рассмотреть, и он беспрекословно поддался, когда услышал требовательное, но ласковое: — Дай-ка тобой полюбоваться. Ноги, лишь слегка согнутые в коленях, разъехались в стороны непроизвольно. Чонгук поднял на Чимина влажные глаза и еле сдержал себя от того, чтобы снова не захныкать. Взгляд Чимина, пронизанный животным желанием, был направлен прямо между его ног. Под пристальным вниманием низ живота прошило мимолетной вспышкой, и языки пламени облизнули в самых сокровенных местах. Закинув руки за голову, Чонгук вцепился в скомканное одеяло, клитор начало покалывать от нехватки трения, а нутро запульсировало, и из раскрытой, уже готовой щелки потекла новая порция смазки. Но капли не успели скатиться на постель, совсем рядом с раскрытой дырочкой скользнули пальцы и собрали сок. Их взгляды встретились. И Чонгук издал сдавленный стон, когда Чимин высунул свой темный раздвоенный язык с пирсингом и принялся слизывать смазку со своих пальцев. Он прошелся по фалангам, а затем и вовсе отправил в свой рот и хрипло замычал, прикрыв веки, будто смаковал самый вкусный на свете десерт. Чонгук ненавидел себя за то, каким нуждающимся оказался в тот момент. Каким никчемным он был, позабыв обо всех своих обещаниях. Но Чимин же… Он был его альфой? Ему было можно всё это делать. — Прелесть… — раздался вдруг его тихий и хриплый голос. — Такой мокрый, — ухмыльнулся он и вновь опустил руку, чтобы в следующее мгновение невесомо провести по гладкой коже промежности. Чонгук пискнул, но только шире раскрылся. Ему нравилось быть таким непристойным. Нравилось, что над ним сейчас потешались. Да, он был действительно очень, очень мокрым. И неуловимых прикосновений к его влажным складочкам оказалось недостаточно. Он был ненасытен. — Хн-хён, ещё… Пожалуйста… сильнее… — Конечно, зайка. Вот так? — прошептал Чимин и снова почти невесомо пощекотал набухший бугорок клитора. Но даже от такой стимуляции глаза Чонгука закатились, а тело мелко задрожало на простынях, и комнату заполнили грязные стоны, когда палец надавил над клитором и нежно погладил по кругу. — Какой красивый… И Чонгук, распахнувший глаза, посмотрел на Чимина и только в тот момент понял, в насколько откровенной позе лежал. Он не был хрупким кроликом. Из-за чирлидинга и регулярных тренировок в зале его тело было в меру худым, подтянутым и складным: плавные линии мышц впалого живота, упругие сочные бедра, острые коленки, стройные гладкие голени, худые, но вместе с тем рельефные плечи. А между ног скрывалось самое сокровенное, самое вкусное, пухлое и гладкое. Пышные губки, которые по форме напоминали сочный персик. Они блестели в омежьем соке и прикрывали крохотные складки, узкую дырочку и аккуратный бутон клитора. Нужно было уложить пальцы на шелковую кожу и раскрыть, чтобы стало видно всё. Всё великолепие, которое хотелось голодно слизать. Чимин облизнулся, завороженный видом. В его потемневших глазах пылал огонь, а клыки зудели, как никогда прежде. Пальцы легли на тазовые косточки — Чонгук чаще задышал, а трепет его сердца дробью забарабанил в голове Чимина, который, как в забвении, повел пальцами ниже: прошелся по тонкой коже на стыке бедра и паха, а затем уместился на гладких губках и раздвинул их в стороны. Где-то сверху послышался трогательный всхлип, но Чимин не обратил внимание, голодным взглядом пожирая сверкающие в выделениях складки. Как со стороны он услышал свой густой, тяжелый и низкий голос: — Такой аппетитный… И затем воздух сковала тишина. Дыхание Чонгука оборвалось и замерло. А Чимин, так и оставив пальцы между его ног, поднял взгляд и не менее испуганно посмотрел в широко распахнутые глаза. Влажные кисточки ресниц дрожали. В черных зрачках мерцал блеск. На щеках и кончике носа ярко проступал румянец. Чонгук был таким милым в своем изумлении. Но, пребывая не в меньшем шоковом состоянии, Чимин не мог поверить, что из всех комплиментов с его губ сорвался именно этот: аппетитный. Как закуска. Как еда. Как спелое красное яблоко, от которого во рту скапливалась слюна и хотелось откусить кусочек. Но ведь Чонгук и впрямь был аппетитным! Сочным и спелым. Его кудри взбились, черные кроличьи ушки соблазнительно разметались по одеялу, истерзанный поцелуями рот был удивленно приоткрыт, а сверкающие глаза поглощали душу. Чимин боялся шелохнуться, даже вздохнуть или хотя бы убрать пальцы, которые стали как-то слишком неуместно держать раскрытой промежность Чонгука. Но тот внезапно отмер, захлопал пушистыми ресницами, а затем разрушил — нет — раскрошил и без того треснувшее сознание робким и тихим: — Тогда съешь меня, хён… И мир накренился в сторону. Чонгук, внезапно понявший, как обращаться со своим инстинктом, решил не гасить его, а поддаться — укротить. В сознании твердо укрепилось убеждение в том, что Чимин-хён не способен причинить ему вреда, но животный страх жалящими вспышками обжигал то живот, то плечи, то затылок. И сейчас… Когда губы Чимина исказились в греховном оскале, а затем показались его острые клыки, Чонгук, надломив брови, захныкал, разводя ноги шире, будто приглашая собой полакомиться. — Как скажешь, детка, — прошептал Чимин с ухмылкой, а затем поласкал складки и, закружив подушечкой пальца над клитором, с наслаждением проследил, как Чонгук, запрокинув голову, раздается капризными стонами и начинает подаваться навстречу. Вот так. Прелесть. С хищной ухмылкой Чимин размазал сразу двумя пальцами выделения вокруг подрагивающей дырочки, а затем толкнулся внутрь. — Ах… Хён-хён… — заскулил Чонгук и надломил свои точеные брови. В нем было до одури горячо, мягко, мокро и тесно. Настолько тесно, что вряд ли бы он смог принять хотя бы один его член. Ну или… Чонгук мог бы попытаться. Из зажмуренных глаз брызнули слезы. А на обратной стороне век засверкали яркие вспышки. — Хочешь, чтобы я тебя съел, зайка? — тихим треском зазвучал голос Чимина где-то рядом. Аромат сладкого перца вновь проник в одурманенное сознание — так пах Чимин, когда был крайне взбудоражен. Жар оседал на теле багровым слоем, и Чонгук приоткрыл мокрые глаза, чтобы увидеть нависшую над ним темную тень, которая собиралась его поглотить. — Да… — прошелестел он и, стоило только голове хёна склониться ближе, он за неё схватился. Мокрые поцелуи обрушились на грудь, где суматошно колотилось сердце, а пальцы по костяшки не прекращали жестко вбиваться в жар его тела. — Да, пожалуйста… Пожалуйста… И за его мольбами мгновенно последовал первый укус. Мягкий и острый он не прорвал плоть, но царапнул бархатную кожу. И крупная судорога, слетев вниз по позвоночнику, сковала мышцы. Чонгук капризно захныкал, сильнее потек на таранящих пальцах и, сжав волосы Чимина в кулаки, запричитал: — Я- в-вкусный, хён…? Тебе нравится? И Чимин, услышав его вопрос, с утробным рокотом спустился горячими поцелуями ниже, рывком сдвинул к краю кровати и опустился перед ним на колени. Он больше не намеревался ждать, оттягивать и обдумывать. Ему хотелось… Нет. Он нуждался попробовать Чонгука всего. — Очень, — услышал Чимин свой хриплый голос, как со стороны. Daddy — Ramsey Стук сердца отдавал в ушах, а ощущения туманили рассудок, ведь Чонгук казался таким уязвимым, таким невинным, крохотным и нуждающимся. Он действительно сейчас не смог бы ничего сделать, если бы захотел остановиться. Чимин готов был… Впрочем, не столь важно, к чему он был готов. Конечно, если бы Чонгук запротестовал, то Чимин с усилием воли смог бы себя остановить. Но его прелесть явно не хотела останавливаться и, уперев пятки в край постели, чтобы лучше раскрыться, приподнялась на локтях, чтобы стрельнуть взглядом из-под ресниц, прорвать острой стрелой замершее сердце и улыбнуться. И Чимин в ответ подарил ухмылку, больше похожую на оскал. Его взгляд был тяжелым, темным и плотоядным, словно он и впрямь готовился полакомиться нежной крольчатиной; словно перед ним стоял стол, а Чонгук — самое главное блюдо на нем. Он тихо произнес: — Так дрожишь… — и повел по упругим бедрам ладонями, рассыпая вслед за ними мурашки. Крошечная улыбка треснула на губах Чонгука. Горло заскребли предательские стоны. Он боялся дышать, боялся даже шелохнуться и мог только дрожать под горячими прикосновениями. На лицо Чимина спадали смоляные пряди, и те бросали зловещие тени на его впалые скулы и хищные глаза. Он был дьявольски красив. От него тряслись поджилки и кровь запекалась в венах. Противоречивые инстинкты сталкивались внутри Чонгука и заставляли испытывать страх с диким желанием отдаться альфе. Его кроличьи ушки прижались к голове и съехали к лицу, чтобы прикрыть стыдливый румянец. Чонгук понимал, что Чимин чувствует всю его борьбу. С лукавой ухмылкой тот решил нагнать побольше адской похоти и страха, прошептав: — Не волнуйс-с-ся, — и намеренно растягивая шипящую согласную, высунул два темных кончика проколотого языка. — Я сделаю тебе очень хорошо, зайка. О Боги… Чонгук схватился за одно свое ушко и, нервно прижав к губам, тихо залепетал: — П-пожалуйста… Уже не терпелось кончить. Между ног горело и покалывало, а внутри всё сводило от нехватки заполненности. Чонгук вдруг пожалел, что подписался на этот эксперимент. Чимин явно с ним играл, и это сводило с ума. Впрочем, Чимина учили не играть с едой — это было невежественно. Он опустил взгляд на мерцающую в сочных соках промежность, а затем его пальцы опустились на пухлые наружные губки и погладили, размазывая теплую смазку. Чонгук задохнулся. Из него вылетел новый трогательный писк. — Ты наверное такой распутный во время течки, м? — ласково подлил масло в огонь Чимин, продолжая дразнить пальцами. Казалось бы, куда больше, но Чонгука захлестнуло смущение. Это была правда. И он крохотно кивнул Чимину. — О да… Знаешь, зайка, тебе несказанно повезло. Я могу быть очень долгим. Могу трахать тебя сперва одним членом, забивать тебя спермой, а затем другим. Могу делать это и двумя сразу. Могу оставаться в тебе надолго, пока ты сам не попросишь остановиться. У Чонгука свет потух перед глазами после слова «сперма». Он хотел, нуждался быть заполненным под завязку. — С-сперма… — глупо повторил он, потому что, честно говоря, в нем не осталось ничего человеческого, сознательного и рассудительного. А Чимин зацепился. Накинулся, как голодный зверь, на это слово и с лукавым оскалом проговорил: — Да, Ку. Моя сперма. Ты бы хотел, чтобы я дал тебе её много, да? — Чонгук, зажевав кончик черного ушка, закивал. — Конечно ты её получишь. Так много, что у тебя будет выпирать животик, она будет из тебя вытекать и… — Внезапно Чимин опустился мокрыми пальцами ниже, и Чонгук вздрогнул, когда ощутил, как один из них кружит над входом в попу. — Здесь ты тоже меня примешь, верно, малыш? Всё. Чонгука больше нет. Он просто нуждающееся месиво. Его вагина запульсировала, выделяя новые порции природной смазки, а проход инстинктивно сжался, желая ощутить в себе заполненность. И Чимин, прочитав его грязные мысли, неспеша погрузил в него фалангу. — Ах! Хён — хён… — зажмурив глаза, захныкал он, подаваясь навстречу. Но палец тут же покинул проход. — С этим позже, — послышался смешок. — Ты получишь всё, что захочешь, — горячо прошептал Чимин, а затем пристроил пальцы на влажной коже промежности, оттянул губки в стороны, открывая перед хищным взором крохотные складки, аккуратный маленький клитор и узенькую дырочку. Из той вытекла капля сока, и Чимин не дал ей пропасть даром, поймав кончиком раздвоенного языка. Теплая и сладкая. От нежного вкуса глаза невольно закатились, а из груди вырвался довольный треск. Он заполнил всю комнату, и Чонгук инстинктивно дернул ногами в стремлении оттолкнуть, но следом вновь обмяк. А Чимин, запрокинув голову, прикрыл пылающие веки и выдохнул: — Ах… какой вкусный… Ладонь обхватила ноющий каменный член. Провела кулаком сперва по одному, затем по другому. Уже невыносимо сильно хотелось избавиться от шпарящего напряжения. Поплывший взгляд опустился на раскрытую щелку. Та призывно пульсировала, будто взывая проникнуть в свой пленительный жар, заполнить до краев, закупорить узлом и забить до отказа спермой. Но не всё сразу… Теперь у Чимина — всё время мира. И он собирался его смаковать. В скованной тишине зашуршала постель — Чонгук вновь, найдя в себе силы, приподнялся. Их взгляды встретились. И Чимин с лукавой ухмылкой под пристальным вниманием склонился между широко разведенных ног. — Ах… Хён, — послышалось жалобное сверху. Чимин замер, а затем, намеренно обнажив клыки, прошипел: — Альфа, — впервые поправляя свою капризную принцессу. Он мог долго ухаживать, обхаживать омегу, мог примеряться, давать себя узнать получше. Его терпению мог позавидовать каждый. Но конечная цель стоила всех жертв. И сейчас ему приносило восхитительное удовольствие наблюдать, как Чонгук чуть ли не плачет, желая скорее заполучить его пальцы, его губы, его язык и его члены глубоко в себе. С ресниц и впрямь сорвались крохотные слезы от перевозбуждения, и румяный Чонгук завторил покорно: — Альфа… М-мой- мой альфа… Мой альфа. Прикрыв глаза, Чимин велел себе успокоиться, но от обращения в груди, животе, голове вспыхнуло с адской силой и разорвало сознание в клочья. Впервые Чонгук назвал его так. Назвал его своим. Клыки зазудели. Захотелось рвануть с места и, преодолев короткое расстояние, схватить невинного крольчонка за ушки, а затем вцепиться в его шею, прорвать клыками нежную плоть и поставить вечную метку. Но Чимин угомонил в себе собственнические зачатки, потушил пылающий пожар внутри и приступил к своему позднему ужину. Раздвоенный язык сперва неспеша подразнил напряженный бутон клитора, но от нежного прикосновения Чонгук упал спиной на кровать и, не сдержав грязного стона, подался навстречу, желая ощутить большее. Love Surrounds You — Ramsey И Чимин, послав к черту свою выдержку, прикрыл глаза и окунулся в горячее, липкое, мокрое, сладкое наслаждение. Перед ним, перед его лицом находилась буквально самая вкусная, сочная добыча на свете. И он собирался её съесть. Слопать. Поглотить без остатка. Его язык скользил по крохотным складкам, слизывая нежную сладость сока, затем, пробравшись к бугорку клитора, выводил круги, щекотал раздвоенными кончиками, зажимал и массировал, пока Чонгук дрожал, срывался на стоны и всхлипы, давая собой полакомиться. Они стонали в унисон, не в силах превозмочь удовольствия. Между ног всё покалывало, стягивало, пульсировало и шпарило. Клитор уже казался сверхчувствительным, и Чимин его целовал своими невозможно пышными, гладкими, упругими губами. Втягивал в рот, посасывал и дразнил то кончиками языка, то пирсингом. Чонгуку казалось, что он в аду и в раю одновременно. Он накрывал пылающее лицо предплечьем, прикусывал кожу, желая заглушить свои истошные стоны. Их наверняка слышали соседи. Но до них, впрочем, им не было сейчас дела. Аппетитные бедра мелко потряхивало от напряжения, и, честно, Чимин мечтал оказаться удушливо зажатым между ними. Он самозабвенно ласкал то клитор, то складки, размазывая сочащийся сок, затем сглатывал его, целовал Чонгука между ног и дышал — дышал — дышал им. Как же умопомрачительно он пах. Члены ныли, внутри них сводило и шпарило огненным возбуждением. А перед глазами всё плыло, бесполезно их было держать открытыми. Чимин впервые ощущал такое: как сознание улетучивается, сгорает в пламени, оставляя его наедине с голодным зверем. Чимин и впрямь себя ощущал животным. Всё меньше оставалось сил, чтобы сопротивляться. Он собрал двумя пальцами выступившее на головках предсемя и, посасывая чувствительный клитор, пристроился к раскрытой щелке. Хотелось втереть природную смазку в стенки, пометить своим ароматом Чонгука всего. И вагина покорно раскрылась на коротких неспешных толчках. Уже такая мягкая и податливая. Она бы… Она бы уже могла принять в себя его член? Внутренняя борьба не отпускала. Жалкие крупицы сознания обращались к Чимину внутренним голосом: «Нет-нет, он ещё мал. Не готов. Будет больно. Ты всё испортишь. Потеряешь доверие». И он молча слушался, толкаясь в тесное нутро, размазывая соки и предсемя по стенкам. Дыхание сбилось. Обжигало легкие. Голова кружилась, но Чимин продолжал лизать и быстрее толкаться, вырывая из Чонгука новые стоны. — Хочу тебя в себе, альфа… — внезапно захныкал тот. Будто лукавый бес соблазнял его на грехопадение: сорви мой сочный плод с запретного дерева, вкуси, попробуй, познай, каково это: оказаться глубоко во мне. Чимин его перебарывал. Не слушался. Но на обратной стороне плотно сомкнутых век летели картинки, как оба его огромных, крепких члена проникают в жаркую узость, растягивая её изнутри. Как жарко он вбивается, пока Чонгук, разметавшись по постели, принимает в себя толчок за толчком и хнычет: — Нет-нет… Б-больно, альфа… Хён-хён… П-пожалуйста, прекрати… порвешь… И слезы мерцают на его ресницах. Надломленные брови дрожат, а сверкающий взгляд карих глаз смотрит жалобно. Чимин не был любителем насилия. В нем говорили инстинкты: взять любой ценой. Поглотить, разбить, разрушить, стереть в пыль. Голодно облизывая маленькие складки, он хмурился, не в силах насытиться ароматом, вкусом, структурой — всем. Чонгук чертовски тек. Комнату заполняли чавкающие звуки, пока пальцы неистово вбивались в глубину. Их было уже три в нем, а затем и четыре. Может всё же сегодня? Нет. В течку. — Черт… — выдохнул Чимин, отпрянув от истерзанной промежности, и потерся щекой о бархат кожи бедра. Чонгук то сжимался, то раскрывался. Он ерзал, дрожал ногами, гладил себя по груди и животу, уже полностью погрузившись в экстаз. И как же Чимину хотелось к нему присоединиться. От податливых огненных стенок исходила частая пульсация, будто в них отдавало само биение кроличьего крошечного сердца. Чимин слышал его стук, и тот проникал в само естество. Даже его сердечный ритм, будто пытаясь поспеть, непривычно старался подстроиться. Волосы спадали на глаза, липли к влажному в омежьей смазке и испарине лицу. Душно было невыносимо. Комната и так была погружена во тьму, но перед глазами плыли золотистые мушки, мешая сфокусировать взгляд. Когда всё же получилось это сделать, Чимин посмотрел на разбитого Чонгука из-под полуприкрытых век и, ускорив движения пальцев, начал вбиваться в него с поразительной силой. Быстро, четко, прицельно надавливая на переднюю стенку. See You Bleed — Ramsey — О нет — нет-нет… Хён… Чим-мин… альфа, — запричитал Чонгук, пытаясь свести бедра. Его тело завозилось по взбитым простыням, голова сама оторвалась от постели, и Чимин с довольной ухмылкой заметил нарисованную на его лице предоргазменную негу. Брови сошлись у переносицы, глаза зажмурились, рот жалобно распахнулся. Не сбавляя скорости, Чимин прошептал: — Давай, детка… Давай… Кончай. Подари мне свой сладкий сок, и я изопью его до дна… Растянутая вокруг четырех пальцев вагина мягко чавкала и хлюпала. Смазка вытекала и капала на пол, но когда Чимин, прикусив острыми клыками Чонгука за бедро, увеличил напор, низ живота того прострелило ядовитой пулей. Стягивающие узелки в паху лопнули, а в голове и груди взорвались яркие вспышки, и тишина зазвенела тонким писком. Сладкая судорога скрутила мышцы и кости. И сквозь дымку оргазма Чонгук ощутил, что в него всё ещё врываются жесткие толчки, доводя до гиперчувствительности. В низу живота появилось странное чувство. Стенки сжались на пальцах, а затем Чонгук вцепился в волосы своего мучителя и, вскрикнув, начал затапливать собой всё вокруг, слыша: — Да… вот так, зайка. Расслабься. Позволь себе это. И следом пальцы выскользнули из истерзанного нутра настолько быстро, что Чонгук даже пискнуть не успел. Его рывком сдвинули на кровати, схватили под бедрами и резко приподняли. Его взмокшие лопатки всё ещё прижимались к постели, а задница была высоко задрана кверху. И там… наверху Чимин, уже сидя на развороченной постели, держал его грубо под коленями, и умывался омежьими соками, уткнувшись в промежность. Это до жути смущало. Чонгук, кажется, впервые достиг сквирта. Он был взмокшим, липким, грязным, но ещё — принимающим в себя длинный, дьявольски длинный язык. Он проник запредельно глубоко. Дразнил пирсингом прям там: внутри. Скользил по трепещущим стеночкам. Слизывал выделения, упругими толчками заполняя всё вокруг. — Н-нет… Нет- п-пожалуйста, альфа… Не надо, — не в силах превозмочь стеснения, запищал Чонгук и ослабшей рукой попытался дотянуться до Чимина. Но сила подвела. Он снова рухнул и, прикрыв веки, прошептал с дрожью: — Это так грязно… Но Чимин с ним бы поспорил, если бы не был так увлечен поглощением его сладкого сока. Чонгук же чувствовал себя совершенно испорченным, сжимаясь, пульсируя и раскрываясь на остром скольжении проворного языка, но ничего не мог с собой поделать. Кожа пылала изнутри, будто внутривенно ввели горючее и подожгли. Было так приятно. Хотелось ещё и ещё, и, в конце концов, Чонгук сдался и, отбросив ненужное чувство стыда в сторону, мелко задвигал бедрами в ответ, чтобы потереться о лицо Чимина. Тот ухмыльнулся, не отрываясь от лакомства, лишь сжал его мясистые бедра сильнее и помог достичь стимуляции: уткнулся носом в чувствительный бугорок клитора и потерся об него. Комнату затопило какофонией звуков: дрожащими стонами и всхлипами, мокрым чавканьем и хлюпаньем, тихим рыком и трогательным хныканьем. Погрузившийся в какое-то абсолютно новое и неизведанное состояние покалывающего блаженства Чонгук тяжело дышал с закрытыми глазами и хмурил брови, прижав кулаки к груди. Меньше всего его заботило, как он выглядел. Он весь взмок: испарина проступала на лбу, шее и высоко вздымающейся груди. Бисеринки пота мерцали на напряженном животе. Черные кудри разметались по белой постели и липли к лицу. Ушки, размякшие и всклокоченные, уже не дрожали. Чонгук расслабился весь, концентрируясь на ощущениях внутри себя — в своем животе, — пока Чимин его поедал и то и дело бросал хищные, но вместе с тем до жути влюбленные взгляды. Честно, он даже забыл о своем оргазме. А Чонгуку казалось, что его язык, изучающий изнутри, проник запредельно глубоко — заполнил его всего. Он вылизывал чувствительные стенки, входил по спирали, скользил обратно, резко двигался и напротив нарочито медленно мучил, дразня проколотыми кончиками. Если прислушаться, то можно было услышать, как Чимин глотает. Как смакует, причмокивая сладким омежьим соком. О нет, это так грязно. Так неправильно. Так дико. Чонгука и впрямь пожирали изнутри. Настолько откровенно, бесстыже, что даже не верилось, что это делал тот самый Чимин — неприступная крепость, влажная мечта всех омег; альфа, который всегда был спокоен, сдержан и отстранен. Сейчас его жар, его жадность раскаляли изнутри и снаружи. Чонгук даже не подозревал, насколько сильно им хотели полакомиться, испачкаться, пропитаться. Чимин явственно чувствовал, что всего одно дуновение ветерка по его обнаженным, налитым крепким возбуждением членам, и его разорвет в клочья шпарящий оргазм. Его плоть то и дело вздрагивала. Головки блестели. Из дырочек уретры вытекала смазка. Пах сводило и жалило сладким ядом. Когда раздались капризные стоны, Чимин заласкал языком интенсивнее, надавливая на пульсирующие стеночки, а затем толкнулся глубже и лизнул… Чонгук распахнул глаза. Свободной рукой схватился за свой напряженный живот и, закусив губы, совсем грязно и дико застонал. Чимин был прямо там: в его животе. Он лизал крохотное отверстие у входа в матку. — Боже… — сдавленно захныкал Чонгук. — Как глубоко… Grace — breathe. Их взгляды встретились. И Чимин улыбнулся глазами. Затем задвигал быстрее языком внутри и кончиком носа заводил по чувствительному клитору. Чонгуку не нужно было много: он уже висел на грани. На обрыве. И Чимин лишь подтолкнул, чтобы ощутить полный полет в невесомости. Оргазм отличался от первого. Он накатывал планомерно, неспеша, горячо и ласково. Силясь не сомкнуть потяжелевших век, Чонгук снова схватился за свое ушко и, прижав к губам, задержал дыхание. Время будто замедлилось. Оно плавно обтекло его ослабшее тело. Слегка сведя колени, Чонгук уложил другую руку себе на живот и взглянул на потолок. Тот, подсвеченный рыжим светом лампы, мерцал маленькими золотыми звездами и исходил волнами. И Чонгук качался на этих волнах. Эти волны тепла окутали всё его естество, оседая горячим напряжением в эпицентре удовольствия. Между ног всё пылало, покалывало, но не сводило. Наконец перетянутые струны мягко ослабли, и Чонгук снова кончил. Кончил настолько сильно, что закатились глаза, а из разинутого рта вылетел громкий крик. Тот ударился об стены. Отрикошетил звоном в голову. А затем свет потух. Чимин выскользнул из него, аккуратно слизал все остатки выделений, стараясь не задевать чувствительный бугорок клитора, и бережно опустил на кровать. Он тяжело дышал. Взгляд был подернут возбужденной поволокой. Чонгук не спал. Пытался прийти в себя — воскреснуть после сладкой смерти. И когда его обмякшие ноги приподняли, бедра сжали, а ноги закинули на крепкое плечо, он приоткрыл глаза и увидел, как Чимин, тяжело дышащий, пристраивается между его ног. Черт… Он что, хотел… — Детка, я немного воспользуюсь этим, пока ты отдыхаешь? — со слабой улыбкой спросил Чимин. Ему уже явно было плохо столько терпеть. Взгляд устало плавал, пытаясь сконцентрироваться на зрительном контакте, кожа блестела в испарине и смазке Чонгука. Тот ощутил к нему неземной прилив нежности за то, что он так постарался принести ему удовольствие, и вместо ответа сжал свои сочные бедра теснее. Чимин чуть шире улыбнулся и поцеловал в тыльную сторону ступни. — Спасибо, малыш. Его рельефные члены проскользнули между плотно сжатых бедер. Такие горячие, твердые, тяжелые и действительно большие. Жесткие толчки заставляли скользить вверх по кровати, и Чонгук, совершенно ненасытный кролик, чувствовал, что вновь возбуждается. В низу живота мягко тянуло. Он представлял, что Чимин трахает не его бедра, а его узкую, разнеженную вагину. Приподняв свое обессиленное тело на локте, Чонгук бросил взгляд из-под ресниц на Чимина. У того соблазнительно распахнулись губы — губы, которые сегодня подарили незабываемое удовольствие. Острые клыки мерцали. Голова была слегка запрокинута, а глаза блаженно прикрыты. Чонгук облизнулся. Его альфа такой красивый, когда гонится за наслаждением. И ещё не раз предстоит увидеть его таким. Однажды Чонгук будет принимать внутри себя эти жесткие, грубые толчки, ощутит, как оба члена будут распирать его изнутри, и смотреть на блаженное удовольствие, написанное на прекрасном лице Чимина. Литые мышцы напрягались, грудь высоко вздымалась, а ключицы, кажется, стали ещё острее. Облизывая Чимина взглядом, Чонгук опустился глазами ниже и заскулил от представшей картины: литые, упругие, багровые головки членов появлялись и пропадали меж плотно сведенных бедер. Они манили ощутить свою вкусную тяжесть языком. Такие сочные, бархатные и блестящие. Внезапно Чимин сбился с ритма. Он нахмурился. Сжал челюсти. Стал быстрее, резче, грубее. И его беспорядок движений до исступления заводил. Сердце заметалось в груди как ненормальное и заставило подавиться воздухом. И когда мурашки понеслись от пят до затылка, Чонгук прикрыл глаза, сильнее сжал бедра и прошептал: — Альфа, укуси меня… И Чимин мгновенно отозвался, смяв его упругие бедра, и прикусил за голень, не прорывая кожу. Чонгук взвизгнул. Хвостик его задрожал. А размашистые толчки звонко врезались в его кожу, заставляя проскользнуть вверх по кровати. И Чимин, зарычав, начал изливаться. Тугой напор спермы брызнул на голую грудь, лег горячими разводами на торс, и капли попали на подбородок. Испачканный Чонгук, точно заведенный, смотрел, как из обеих головок вытекает теплое густое семя, затапливая его живот, и кусал губы, пока последняя струйка не сорвалась с покрасневшей головки. Он с глухим бухом уронил голову на постель, совершенно измотанный, обессиленный и разбитый. А Чимин, судорожно выдохнул и, пропустив смоляные пряди через пальцы, наконец ощутил спадающее напряжение. Meet Me in Amsterdam — Rini Духота отпускала. Мускулы наливались приятной тяжестью. И тело ласкало долгожданное наслаждение, пока в приоткрытое окно задувал теплый воздух и, покачивая молочный гардин, рассыпал по остывающей коже стаи мурашек. В эту жаркую ночь он казался спасением. Блаженство. Когда Чимин, тяжело дыша, опустил взгляд на Чонгука, то улыбка, хоть и слабая, сама коснулась его губ. Неописуемое чувство нежности затопило нутро и проникло в самые потаенные уголки сознания и души. И сидя на кровати в темной комнате, Чимин купался в солнечном свете, пока Чонгук, лишь слегка приоткрыв веки, тоже с улыбкой на него смотрел. — Я думал и правда покусаю тебя, — шепнул Чимин, аккуратно опустив его ноги, а затем, не обращая внимания на испачканный в собственной сперме торс Чонгука, завалился на него сверху, сгреб в объятия и обрушился на него поцелуями. — Мне так понравилось, аль… хён, — поправил себя сразу же тот и погладил его сильную спину ослабшими ладошками. Можно ли называть теперь Чимина альфой? Это смущало. — Да? — не обратил внимание на заминку Чимин. — Моя омега довольна? Теперь ты… — Он завалился рядом, чтобы не давить своим весом и без того ослабшее тело. Обращение, так легко слетевшее с его уст, звучало по родному и естественно. Чонгуку не хотелось никуда и никогда от него уходить, и он прильнул к его боку, уложив щеку на грудь. Там в громких ударах содрогалось сердце. — Теперь ты не боишься? — закончил свою мысль Чимин, невесомо поглаживая кончиками пальцев по его плечу. — Ни капли. Я и так не боялся… Ну… Головой, — тихо прошептал Чонгук и погладил плавные линии пресса. От Чимина пахло умопомрачительно сейчас. Казалось, что всё его естество пытается обнять и успокоить. И Чонгук нежился в его теплом аромате сладкого перца и корицы, пока его ласково поглаживали пальцами по плечу, спине, талии, боку. Ладонь улеглась на ягодицу и сжала, заставив теснее придвинуться. И Чонгук не препятствовал. — Я знаю, малыш. Спасибо, что доверился мне. — Ты мой альфа… — уже сонно прошелестел Чонгук, будто этим всё и объяснялось. Но это действительно было так: если Чонгук вступил в отношения, то он доверял своей паре. А инстинкты… Оказалось, что их можно укротить и использовать во благо. Очень пикантное благо. Его ушки лежали у лица Чимина, и тот об них потерся щекой. Шелковистые, хоть и слегка влажные. Теплый свет всё ещё окутывал комнату и теперь казался таким лишним. Хотелось погрузиться в темноту и уснуть. Чонгук чувствовал, что они не просто стали ближе. Он ощущал, как между ними образовалась новая связь. Чимин — его альфа. Он ему доверял. За этими мыслями и размеренным стуком сердца грезы утащили его в свои объятия. Такие крепкие и сладкие, что Чонгук не проснулся, даже когда Чимин на руках отнес его в ванную, сполоснул, поменял белье, надел на него одну из своих футболок и, разместив на полуторной кровати, прижался к его спине. Свет погас. Из приоткрытого окна веяло теплом. Пахло грядущим летом и расцветающей любовью. Пусть, возможно, слегка неправильной. Но это только пока. Общество менялось, как менялись нормы и ценности. Надиктованные «правильно» сменялись другими «правильно». Чимин поцеловал Чонгука в ароматную шею там, где заканчивались его нежные влажные кудряшки. А затем уснул, крепко прижав его к своей груди. Чонгук ещё никогда так сладко не спал, как в объятиях своего хищника.