Turn on/off

      Внутреннее чутье так просто не заглушишь. Если с ним родился, то и последний вдох разделишь с ним. У Лилит оно заострено: когда что-то происходит, она может почуять до того, как беспокойные слуги разнесут слухи по всему дворцу. Одним движением распахивает тяжелые шторы, и видит, как одно из зданий, издав жалобный стон, кренится в сторону. Женщина, зевнув, нехотя отгоняет дремоту и щурится. Замечая, что происходящее не похоже на зрительные галлюцинации, скрещивает руки на объемной груди. Прислушивается. Принюхивается. По коже змейками проходится электрический разряд, в голове появляются радиопомехи в перемешку с хором потусторонних голосов, отборной брани и едких замечаний. Прекрасное настроение постепенно снижается до отметки «не опять, а снова». Но с этим, хотя бы, будет увлекательно разбираться. И не только ей. Подхватив с секретера меховую шаль, отправляется на кухню, где уже хозяйничал муж. Королева могла сообщать о происшествиях спокойно, ибо знала, что с помощью Дьявола они решатся очень быстро. Но сюрпризы она делать любила куда больше, чем выкладывать всё и сразу. — Милый, доброе утро. Она спускается к нему в белой ночнушке, по- кошачьи мягко ступая по полу. Целует в щеку, усаживается рядом на диван. Люцифер приобнимает возлюбленную, подкидывает в воздух наливное яблоко. — Как спалось, mon âme? — Прекрасно, как никогда. Знаешь, меня разбудило одно происшествие. Она дотягивается до покорно дожидающегося хозяйку мундштука, аккуратно поджигает фитиль. — Мне следует наказать негодяев, потревоживших твой покой? — Скорее, следует не дать им наказать друг друга. Лилит не нужно говорить вслух. Сладковатый дым, закружившийся вокруг, сплетается в монстроподобные фигуры. Зубы Владыки так и не касаются сочного плода. На миг теряется, опустившиеся плечи выдают одновременно и беспокойство, и зарождающееся раздражение. Но в основном — усталость, неподъемным грузом опустившуюся на всегда прямую осанку. Только в присутствии дражайшей супруги всесильный Светоносный позволял себе показать слабость. Усталость. Сонный, за столько времени позволивший положить голову на набитую гусиными перьями подушку, сразу не понял, в чём проблема, со сна то. Собственно, верно. Если Повелитель Ада — сосна, то двое подчиненных, которых снова, видимо, гончие за жопы покусали — дубы. Дубины стоеросовые, которые то ли буйную молодость вспомнили, то ли забыли, что находятся под присмотром. Пламя, мирно дремавшее в камине, опасно взвилось вверх, зашептало на разные голоса. Всплеск негодования продлился недолго, огонь стихия вспыльчивая, но также быстро успокаивающаяся. — Накрывай на стол, дорогая. У нас будут гости.       На ковре Люцифера стоять мягко. Он сделан из шкур адских, полуразумных тварей, обитающих в Лавовых землях. Сидеть за обеденным столом, в непосредственной близости, ещё лучше. Являться без приглашения — дурной тон, но когда хозяин самолично, чуть ли не за ухо, притаскивает и усаживает, отказываться неприлично. Жри что дают да кивай, выслушивай нравоучения. Лилит, к слову, прекрасно готовит. Талантливый демон талантлив во всём. — Хочу услышать невероятную историю очередного устроенного вами погрома с самого начала. Обменяться любезностями дистанционно равняется приглашению на личную встречу. Что и произошло. В какой-то момент, когда накал страстей достигает своего пика, они находят друг друга в одном и том же месте: на развилке между старой антикварной лавкой и навороченным универмагом новейшей техники. Это как утренняя пробежка. Спорт ведь продлевает жизнь? Только вместо марафона по парку они показывают себя во всей боевой красе. И это может длиться часами, пока аккурат между ними не появится сам Властитель, присоединяясь к веселью. По-настоящему весело становится только ему. — Заметьте, не я это начал. По крайней мере сегодня. — Тон Аластора мурлыкающий, заискивающий. Отправляя в рот кусок мяса, радиоведущий с наслаждением облизнулся, делая вид, что совершенно непричастен ко всему, в чем их обвиняют. Под мебелью Вокс, насколько позволяла поза, носком лакированного ботинка дотянулся до чужого колена. — Как вы мне дороги, видит Бог. Когда дело доходило до эмпатии и хоть каких-нибудь чувств — они успешно притворялись абсолютными инвалидами. Как было семь лет назад, ни на миллиметр в сторону улучшения их печальной ситуации не сдвинулось. К великому сожалению Люцифера. Самаэль снимает цилиндр в шутовском поклоне. — Если подобное повторится хотя бы не через неделю, как вы покинете мой дом, то я придумаю что-нибудь такое, что вас не только взбодрит, но и объединит. Желаете попробовать? — Клыки заметно удлинились, а ртуть черных зрачков сверкнула красным. По дернувшемуся кадыку одного и сжатым кулакам у другого, ответ, очевидно, был бы отрицательным. — Вот и славненько. — Люцифер как ни в чем не бывало выпрямился, стало легче дышать. — Я уверен, что мы друг друга поняли, хотя мне очень бы хотелось посмотреть на вас двоих в работе. — И мне тоже. — Королева повела плечом, подливая напитки в опустевшие кружки. Себе и мужчинам. — Нам всегда приятно принимать в своем доме старых друзей, но лучше всего, когда они приходят добровольно. Как показала практика, это не всегда… Получается. Ждем снова, когда понадобится помощь для нахождения мирных решений в конфликтах. О, Теле-демон отлично знает другие прекрасные способы, чтобы успокоиться. А надежда семьи Морнингстаров о хоть и временном, но полюбовном сосуществовании давних конкурентов, умрет первой.       Любой пиар, любую рекламу низкосортного дерьма он жестко пресекал. Этого на улицах полно, куда ни глянь: все сидят либо на «блестках», либо на первоклассном порошке. К нему ни раз в дверь стучали поставщики: прожженные дельцы, у которых разве что из очка эта дурь не сыпется. Вокс таких отправлял либо к Валентино, который не брезговал подобным промышлять, либо, с огромным удовольствием, прямой наводкой, да еще разрядом для ускорения — нахуй. На и так замусоренном всякой всячиной ТВ подобного не будет. Хоть сам, не особо скрывая, не грешит, три ха-ха, употребить. Уже давно разработал для себя надежный алгоритм действий, когда ситуация не просто «код красный», а впору удавиться собственным кабелем. И уже как н-ное количество столетий способ работает безотказно: Устал-пришел домой-закинулся-откинулся-вернулся. Устал-пришел домой-закинулся-откинулся-вернулся. Устал-пришел домой-закинулся. Откинулся. Сдох. Умер. Без второго, без сотого шанса устроить нормальную, успешную жизнь хотя-бы в Аду.       Выложить, как на духу, скопившиеся эмоции особо некому. Вокс это осознал давно. Его окружающие не плохие, когда спят зубами к стенке, в остальное время приходилось под них подстраиваться. Приходить к Вельветт с беседами не о новеньких трендах, шмотье и косметике бесполезно. Легче пробить экраном стену ее ателье, чем добиться больше, чем отстраненного мычания и так и не поднятых от смартфона ярко накрашенных глаз. Жаловаться Валентино — задумка, обреченная на провал еще в зародыше. Сколько раз они ссорились, и итог один: как оголодавший дикарь, этот урод пальцем манил в специально обустроенную комнату для переговоров. И с каждым засосом, с каждой новой царапиной, с каждым толчком торопливого недо-ебыря, оставалось только комкать измазанные чем-то белым простыни и сипло шептать «прости». Они выстроили с нуля собственный бизнес, держат под контролем множество низших существ, добровольно идущих у них на поводу. А стать близкими так и не сумели.       Когда сутенер, в порыве необузданного, тупого гнева поливал помоями треклятый отель, а подчиненных — свинцом, Вокс пропускал все оскорбления в адрес юной Принцессы мимо ушей. Сам позволял ляпнуть лишь, что она маленькая дурочка, надежды которой растопчут, перетрут в порошок, обосрут, да еще, бонусом, попытаются убить. Телевизионщик помнит, как однажды оказался с Шарлоттой в одной комнате. В огромной спальне, темной, как сама ночь. В которой по одному взгляды Королевы зажигаются звезды. Чарли еще совсем малышка, в колыбели. Такая беззащитная, слабая. Настоящая.       Лорд садился на край постели, аккуратно отодвигая шелковое покрывало. Касался деревянной, лично Люцифером на совесть сделанной, колыбели. Даже мысли не возникало навредить, и не из-за того, что если даже волосок с драгоценной блондинистой головы упадет, его не просто сравняют с землей, но и сотрут даже память о кретине, рискнувшем покуситься на представителя «голубой крови». Ему хотелось спокойствия. Раздираемый своей неуемной энергией и потребностью одиночества, чаще отдавал предпочтение первому. Не заметил, как выгорел. Очерствел. Да уже, честно, похуй.       Под крышей Самаэля уютно только для своих. Это замок Правосудия, Кошмаров и Скорби. Могущественные, безумные в своей власти твари, о которых до сих пор судачат наверху, на Земле, жили в жесткой иерархии, чуть ли не ежедневно боролись за власть. Кровь. Гниль. Изобилие всевозможных удовольствий: ешь до блевоты, пей до свиного визга, убивай, ебись, дерись. Задумываться об этом дольше минуты — бесполезная трата драгоценного времени. И он тихо, насколько мог, пел. Это не те стишки, не те бардовские завывания, которые он устраивает Аластору. Когда срывается голос на фальцет, когда музыкальными инструментами выступают искрящие приборы и электричество. От баритона противника напрочь срывает электронную башку, мозг, давно сплавленный в микросхемы, начинает натурально перекрывать. Это его «рубикон», его битва за право иметь статус самого «успешного и прогрессивного хуя» во всем городе. Смотри и завидуй, старик. Чего добился тот, кто был просто наглым мясом. Которое на стены лезло и перевернуло чуть ли не всю резиденцию спокойно попивавшего коньяк в момент буйства Короля. Смотри, как все изменилось, когда ты кинул так нуждавшегося в тебе наивного долбоеба. Даже не попрощавшись, сгинул в никуда.       Колыбельные не входили в его репертуар от слова совсем. Устарели. Электронные треки куда больше в цене. Только вот связывала по рукам и ногам простая истина: Люцифер — сердце Ада, бьющееся в унисон со всеми низшими грешниками, чувствующее каждую их боль и грех; Лилит — его душа, сотканная из пепла чужих похеренных жизней, собравшая их воедино и напитавшая каждого своей силой и зависимостями; Аластор и Вокс — голоса. Вестники, разносившие послания на мили вокруг. Не сумевшие разобраться с собственными заебами, не сумели выполнять свои обязанности вместе, нанося ущерб не только друг другу, но и «верхушке». Но они еще были полезны. А значит нужны.       Голос обволакивал помещение, и Теле-демон закрывал глаза. Без постоянного электронного шума вокруг, потрескиваний и лязга металла, повелитель технологий мог позволить себе расслабиться. Нависнуть над колыбелькой, и не смотреть, как завороженно, с широко раскрытыми влюбленными глазами на него таращиться дитё; не чувствовать, как множество нежных, женских рук ложатся на талию, на плечи, касаются экрана, что служит лицом и утирают непрошеные слезы. Предпочитает не замечать, как огромный черный змей, шипя, обвивает ноги, взбирается выше, оберегает, опутывает все подрагивающее тело, согревает. Он будет вечно в этом гореть.       Возвращается домой он в смешанных чувствах. Отель давал возможность переключиться. Выбросить из головы то, что вообще не было важным. Встречи со старыми знакомыми никогда не привносили чего-то радостного. Нет, кого-то действительно было приятно видеть, с тем же Зестиалом можно вполне интересно поболтать и вспомнить прошлое. — Эй, Аластор. — Вальяжно оперевшись на стойку локтем, со скучающим видом отвернувшись от тараторящего что-то порноактера, бармен первым заприметил товарища. — Что рожа такая хмурая? Даже непривычно. — Когтем проведя по свежему, начищенному бокалу, вопросительно поднял густую бровь. Радиоведущий вмиг стряхнул задумчивость, шире растянув оскал. — А тебя начало волновать моё настроение, дружище? Хочешь поговорить об этом? — Дьявол упаси. — В сторону пробурчал Кот, прижав уши к голове. Скривился. — Просто подумал, что тебе будет интересно на кое-что взглянуть. Крылатый небрежно кидает Лорду видео-камеру, пристально наблюдая за реакцией. Аластор сдерживается, чтобы не выронить прибор, не разбить злосчастное устройство вдребезги. Экран сварливо дребезжит, отказывается функционировать в неприятельских руках. Проклятье Телевизионного засранца в действии: какие бы устройства слежения не оказались у диктора, Телеведущий об этом обязательно узнает. Мужчина провел рукой по кнопкам неизвестного назначения, будто уговаривая. Строптивая электроника все же выдала изображение. Сквозь помехи Аластор распознает место действия. Ему прекрасно известна комната, в которой то и дело помигивают красными «глазками» бесчисленные экраны. В полутьме, на футоне, вместо рядом стоящей кровати, в неестественной позе раскинулся Вокс. Рядом — груда недопитых бутылок вперемешку с брошенными окурками; меж зажатых пальцев дотлевает уже обуглившаяся сигарета; под правым запястьем поблескивает острой иглой медицинский шприц. У хозяйских ног, свернувшись громадным клубком, покоилось нечто. Жуткая помесь пса с…ещё каким-то невероятно мерзким и опасным существом. Прозрачные (он надеется, что это просто так передает видео) глаза безучастно смотрят в потолок. Зверь наверняка скулит. Вокс наверняка не издает ни звука. Аластор приходит в себе через пару секунд после окончания записи. — Хочу поинтересоваться…Откуда это? — Оттуда. — Когда черная тень беспринципно схватила говорившего за хвост, явно забавляющийся своими ответами картежник нахмурился, недовольно зашипел. — Наш змееныш подсуетился, его мальчики раздобыли ее у одного барыги. Не договаривает. Хитрый дьявол. Вытрясти из него, а заодно и из подмигнувшего Даста и где-то заныкавшегося, влившегося в их «шайку-лейку» Пентиуса, ответы — недостаточно сильное наказание для таких зубастых проныр. Да и времени на игры оставалось все меньше. — Мне нужно отлучиться ненадолго. Не скучайте. — Молвил, да круто развернулся на каблуках. Спиной почувствовал, как губы Хаска дернулись вверх. Радио-демон с силой сжал предупреждающе пискнувший микрофон. Жалкая, тщедушная, продуманная Мать Тереза. Аластор явно где-то конкретно так проебался, когда позволил прочитать себя, как базарную книжку, чертовому шулеру. Будто позабыл, что тот чужими слабостями жонглировал, как бутылками дешевой водки. Они знакомы слишком давно, как оказалось, связь их имеет не только плюсы, выгодные для радиоведущего, но и весомые такие минусы. Тень больно сдавила что-то внутри, слева. Разлилось внутри разжигающей кислотой понимание, что Хаск в его присутствии криво, но улыбнулся. Аластор не удостоил взглядом спорящих у бара союзников, лишь склонил голову в сторону заинтересованно, непривычно молчаливо наблюдавшей за развернувшейся сценой, Принцессы. На ухо ей что-то тихо объясняла Вэгги, положив свою ладонь на чужую. Радио-демона передернуло, коротнуло. Так смотрела Лили, стоило каннибалу поступить правильно. Правильно по ее сугубо личному, напыщенному мнению. Во взгляде со слащавой, детской благодарностью светило одобрение. Отвратительно. Они ошибались, если были так уверены, что диктор не пойдет добивать опустившегося ниже казалось уже некуда, оппонента. Так долго подобного добивался, что потерять наглого, развевающего скуку и вызывающего чувства куда сильнее, чем ненависть, было бы опрометчиво. Вцепиться в разодранное плечо, разрушить все личные границы. Напоить. Накурить. Связать. В каждом рыке слышать благодарность за то, что хотя бы в этот раз его не оставили в одиночестве. Прижать к полу, задавить, ломать до тех пор, пока из телевизионной башки не выбьется всё, что касается сведения счетов с жалкой недо-жизнью. Особенно, когда Радио-демона нет рядом. У него с Телеведущим свои взгляды на ту или иную ситуацию. И ничего личного.