Vиктор

в старой церкви не поют святые гимны,

кровь на бревнах частокола католического хора,

свора скалится им в спину,

не по вкусу им отпетые могилы!

дикая охота — канцлер ги.

опустившиеся на землю сумерки окутали старинное поместье густым вязким туманом. в воздухе стоял терпкий запах прелой листвы, дыма и мокрой вонючей псины, особо сильно раздражающий слишком чувствительные рецепторы. люди на территории особняка передвигались бесшумно, охраняя вверенную им территорию, и коротко переговаривались, лишь изредка нарушая гнетущую тишину давно мёртвого места. сам же дом выглядел абсолютно безжизненным и пустым, если не сказать заброшенным: окна покрыл толстый слой пыли и копоти, ставни на них местами отсутствовали, а кое-где не было даже стёкол. каменная кладка давно заросла плесенью и мхом, на фасаде умудрился пробиться ядовитый плющ, разрушая и без того хлипкие стены, а с южной стороны второго этажа зияла огромная дыра, являя миру сгнившие остатки когда-то богатого убранства чужой спальни. особняк был мёртв. так же, как и его хозяин. единственное место в доме, которое можно было назвать обитаемым — маленький кабинет на втором этаже, заваленный старыми рукописными книгами, древними свитками, давно потерявшими свой первоначальный вид, и деревянными дощечками, испещренными странными рунами и надписями, датировать которые не взялся бы ни один археолог. на стене висела огромная карта, почти вся перечеркнутая и исписанная аккуратным мелким почерком, но в некоторых местах бумага была сильно изрезана, словно кто-то метал в неё ножи. посреди всего этого бардака и пыли, за массивным дубовым столом сидел темноволосый мужчина, сосредоточенно бегающий глазами по экрану видавшего виды ноутбука. — мой господин? — дверь кабинета бесшумно открылась, пропуская внутрь худого бледного старика, тут же сгорбившегося в низком поклоне. — чего тебе, нонхи? — охрана голодна, господин. им бы выделить пару дней на охоту, — вампир вновь кланяется, не смея поднять головы. — сколько? — мужчина, наконец, отрывает взгляд от экрана, смеряя слугу нечитаемым взглядом. — все. — поместье останется без защиты. — это место уже нельзя назвать поместьем, милорд, сюда даже крысы не суются, не говоря… — замолкни! — брюнет с силой бьёт кулаком по столу, — хотят есть — пусть идут в лес. мне уже осточертел этот вонючий смрад! оборотни вконец обнаглели — суют свои уродливые пасти куда не следует. думаю, пора показать им кто тут на вершине пищевой цепи, — он откидывается на спинку потëртого временем кресла, — даю ровно сутки, и ни часом больше. — как прикажете, — старик отвешивает очередной поклон, но с места не двигается. — что ещё? — вы не ели почти месяц, мой господин, вам следует… — свободен. — но, господин… — я сказал — свободен! дверь за стариком так же тихо закрывается, оставляя мужчину наедине с ворохом тяжёлых мыслей. сто девяносто пять лет — ровно столько чонгук ищет своë сокровище, своего дражайшего супруга. мужчину, спасшего его когда-то от смерти в бедствующей, полуразрушенной деревушке, где совсем ещё юного парня буквально бросили на растерзание стае озлобленных голодом собак. тогда, в кромешной темноте безлунной ночи, когда с десяток голодных пастей рвали на куски истощенное молодое тело самого младшего, незаконнорожденного, от того и нелюбимого, сына местного лодочника, появился высокий мужчина, одетый в странную, по меркам чосона семнадцатого века, одежду. незнакомец передвигался слишком быстро для обычного человека, за какие то жалкие секунды свернув шеи всей голодной своре. после он склонился над заплаканным лицом хрипящего, почти захлëбывающегося собственной кровью, умирающего от рваных ран юноши, и, подняв его на руки, словно тот ничего не весит, скрылся в густых сумерках спящего леса. последнее, что запомнил чонгук перед тем, как окончательно проститься с сознанием, это блеснувшие алым глаза на красивом бледном лице незнакомца. … когда мальчик пришёл в себя, первое, за что зацепился взгляд, был потолок, украшенный причудливым золотым орнаментом, и белоснежный балдахин, отделяющий мягкую постель, на которой он лежал, от остального убранства богато обставленной спальни. — проснулся, птенец? — мягкий, обволакивающий голос заставил юношу дëрнуться, обернувшись на звук. в изножье широкой кровати сидел тот самый человек, облачённый теперь уже в шёлковый халат и держащий в руках книгу, которую он, по-видимому, читал до сего момента. — г-господин? — чонгук дёрнулся было встать, дабы пасть на колени перед своим спасителем, но боль во всём теле не позволила ему поднять даже руки. — лежи, глупое создание, — шикнул незнакомец, легко соскочив с постели и скрывшись где-то за пределами полупрозрачного полога, — меня зовут виктор, — казалось, его голос наполнял собой чужое сознание, словно он раздавался у мальчика в голове, — но ты будешь звать меня ви, тебе ясно? — названный виктор неожиданно материализовался возле изголовья, чуть склонившись, чтобы помочь юноше сесть, и протянул ему стакан, наполненный густой красной жидкостью, — пей. чонгук трясущимися руками обхватил стеклянную тару, принюхиваясь. жидкость пахла чем-то приторно сладким, но отвращения не вызывала. он поднёс край стакана к губам, послушно делая маленький глоток, боясь ослушаться мужчину, внимательно наблюдавшего за ним, но тут же, чуть осмелев, начал жадно глотать, словно он путник, не пивший, по меньшей мере, несколько дней. на деле это оказалось, на удивление, сложной задачей, как будто у него до этого напрочь отсутствовал глотательный рефлекс, и чонгук в какой-то момент действительно стал захлëбываться, разбрызгивая алую жидкость по светлому постельному белью. — тише-тише, — ви ласково провёл длинными пальцами по чужим спутанным от грязи и запëкшейся крови волосам, другой рукой бережно придерживая гранёный стакан, помогая ему пить небольшими глотками, — я же сказал — не торопись… вот так, молодец, — он забрал опустевшую посуду, отставляя её на рядом стоящую тумбочку, — как тебя зовут, птенчик? — чонгук, — мальчик вновь попытался поклониться, но одеревеневшее тело почти не слушалось, завалившись на бок безвольной куклой, — чон чонгук, мой господин, — закончил уже шёпотом. мужчина цыкнул, поморщившись. ему очень не хотелось, чтобы это юное создание называло его господином. ну ничего, у него будет ещё достаточно времени научить этого мальчишку хорошим манерам и обращаться к нему по имени. — сколько тебе лет? — пятнадцать. — совсем ещё ребёнок. — я не ребёнок! — чонгук попытался взбрыкнуть, но силы покидали его, а изнеможденный организм начал проваливаться в сон. — шшшш, спи, птенчик, — виктор склонился над почти умиротворенным лицом, с нарастающей в груди злостью разглядывая впалые щеки, острые, сильно выделяющиеся на их фоне скулы, и залëгшие под глазами глубокие тени, — больше тебя никто не обидит. … ворох прогнивших, истлевших за прошедшие годы, пропитанных бурыми пятнами крови одеял, до сих пор хранил тонкий, уже еле уловимый аромат чужой кожи. чонгук глубоко втягивает воздух, прикрывая глаза, и по крупицам пытается восстановить их последний день вместе. память отчётливо рисует любимый образ: утончённые черты лица, словно вылепленные лучшими скульпторами эпохи возрождения; шёлк тёмных, чуть вьющихся волос, что всегда пахли жасмином и ладаном; глубокие, красные, как закатное солнце в морозную ночь, глаза, в которых читались холод и безразличие, когда их хозяин смотрел на всех, кроме своего любимого птенчика; и тонкие длинные пальцы, что когда-то касались нежно, почти невесомо, оставляя после себя невидимые ожоги на чужой коже. чонгук каждый раз горел под ласковыми прикосновениями, словно он всего лишь мотылёк, угодивший в пламя, сжигающее его без остатка. его ви был разным: бушующим, как самый чудовищный шторм, сметающий всë и вся на своём пути; спокойным и непоколебимым, как мëртвое солёное море в безлунную ночь; шебутным и проказливым, словно нерадивое дитя, сбежавшее от матери на многолюдном базаре. он был разным со всеми, но только с чонгуком вампир оставался ласков и нежен, что бы ни происходило за стенами их общего дома. чон помнил каждый день, проведённый вместе со своим мужем, но тот день, что разрушил его мир, мужчина, почему-то, стал забывать. словно кто-то целенаправленно стирал весь тот кошмар, всю ту боль и отчаяние, которое он испытал, лишь увидев страх, отразившийся в любимых глазах. чонгук тогда не успел. не сумел уберечь, застав лишь мертвенно бледное, безжизненное тело, ярко контрастирующее на розовом, пропитанном кровью шёлке. он стоял на коленях перед их постелью, воя не своим голосом, целуя окостеневшие пальцы, и только смотрел в безжизненные, застывшие в ужасе, потускневшие глаза. вампир впал в отчаяние. он обезумевшим зверем убивал всех, кто вставал у него на пути. от соседней деревни в ту ночь не осталось и следа — дома горели вместе с их растерзанными в клочья хозяевами. заря в то утро окрасилась в ярко-алый, оповещая о пролитой ночью крови. проклятая душа требовала возмездия и отмщения, но леденящий ужас покрыл толстой коркой уже больше века не бьющееся сердце, когда чонгук, вернувшись домой, обнаружил пустую окровавленную постель и мёртвую охрану на всей территории поместья. тело его виктора похитили. … — мой господин, — слуга, бесшумно появившийся в покосившемся проëме, низко поклонился, — охрана вернулась с охоты. — так быстро? — брюнет, застывшей каменной статуей стоящий возле остатков их брачного ложа, даже не обернулся. — прошли уже сутки, милорд, — нонхи подошёл ближе, держа в руках поднос с бокалом, наполненным ещё тёплой кровью, — вы простояли так со вчерашнего вечера. — что там у тебя? — вы не ели уже месяц. — я же сказал… — на правах вашего воспитателя и бывшего кормильца, — слуга перебивает его на полуслове, — я позволю себе вольность с вами не согласиться. пейте. чонгук хмыкает краешком губ и наконец разворачивается, смерив старика пристальным взглядом, а после берёт с подноса бокал, осушая его одним большим глотком. — мерзость. — простите, милорд, — вампир вновь кланяется, — никого из молодых поблизости не осталось, только старики. но зато кровь человеческая. помнится, вы не особо жалуете медвежью. — а банки крови по всей стране уже обанкротились? — вам нужна живая кровь после месяца голодовки. — ты убил человека? — чонгук удивлённо приподнимает бровь, утирая рот протянутой слугой салфеткой. — заплатил, милорд. — есть новости? — он в последний раз окидывает взглядом всё, что осталось от их спальни и, наконец, выходит, направившись в свой кабинет. — в аргентине его нет, милорд, — пожилой вампир покорно следует за хозяином, — на очереди алжир и верона. — можно как-то ускорить поиски? — мы делаем всё, что возможно, но вы же понимаете, что никто не может взять и перекопать все… — старик замолкает на полуслове, поймав налившийся кровью взгляд, — я прикажу поторопиться, мой господин. — свободен. оставшись наедине, чонгук снова придаётся далёким воспоминаниям из прошлого. он найдёт его, обязательно отыщет, чего бы ему это не стоило. пусть пройдёт ещё век, или два, но они встретятся вновь, и тогда их уже ничто не сможет разлучить — чон поклялся себе в этом ещё тогда, почти два столетия назад. мужчину гложет не только боль от разлуки с единственной любовью, но и вина, лежащая на крепких, осунувшихся за годы поисков, плечах тяжким грузом. если бы он в ту ночь не сорвался, не сошёл с ума, круша в отчаянии окрестности, то остался бы в доме, и тело его мужа никто не сумел бы похитить и спрятать. … — с днём рождения, птенчик, — вампир бесшумной тенью возникает напротив читающего на диване чонгука, — ты уже такой взрослый, поверить не могу, как быстро летит время. — спасибо, хëн, — чон откладывает книгу, ярко улыбаясь при виде старшего, — я тебя заждался. — хë-о-н, — виктор смешно морщит нос, грациозно присаживаясь на мягкие диванные подушки, — ты такой непослушный, чонгук~и! то господин, то это твоё «хи-ë-он». — не хиëн, а хëн, — брюнет смеётся, придвигаясь ближе и подставляя голову под ласковые касания длинных пальцев, — ты же наполовину кореец, должен знать, что это означает. — в моей семье не приняты были подобные обращения, — ви пожимает плечами, зачёсывая чужие отросшие пряди за ухо, — мой отец был господином, матушка — госпожой, а меня называли младшим господином, или милордом. а вот тебя, — он делает акцент на последнем слове, кончиком пальца нажимая младшему на нос, — я просил обращаться ко мне по имени. — твоё имя — виктор, но ты его терпеть не можешь. — именно поэтому ты должен называть меня ви! без всяких господинов и хиëнов, ты понял, птенчик? — да понял я, не-хëн-ви, — чонгук забавляется, глядя на суровое лицо вампира. парень прекрасно знает, что тот никогда не злится на него по-настоящему. — какая же ты невоспитанная свинка! — а кто же меня воспитывал? — парень театрально вскидывает брови, демонстративно оглядываясь по сторонам, — святые угодники, мы срочно должны найти этого негодяя и предать его анафеме! — фи, тоже мне шутник нашёлся, с ума сойти можно, — виктор закатывает глаза, молниеносно оказываясь у зажженного камина, — чтобы ты знал — я не верующий. — а разве вампиры бывают верующими? — представь себе. — я и не знал… — ты ещё очень многого не знаешь, мой мальчик. тебе столько всего предстоит для себя открыть, — он мечтательно улыбается, за секунду вновь оказываясь на диване, — я расскажу и покажу тебе всё, что знаю и видел сам… — ви… — да, мой хороший? — вампир внимательно заглядывает в чужие глаза, в которых плещется обожание и всё ещё почти что детский восторг. — у меня сегодня день рождения. — я же поздравил тебя… — я хочу свой подарок, — чонгук не даёт ему договорить, придвигаясь совсем близко, и переплетает их пальцы. — о, ты получишь много подарков, — алые глаза начинают искриться радостным предвкушением, — я привёз тебе книги и лучшие шёлковые блузы из италии, а ещё… — нет, постой, — чон машет головой, прося дать ему слово, — я знаю, что ты привёз мне что-то особенное и самое лучшее, что только смог найти, но я хочу не этого, ты же знаешь… — чонгук, ещё не время. — ну почему, хëн?! — чонгук игнорирует недовольство старшего, — мне уже двадцать два. ты обещал, что обратишь меня, когда я повзрослею! — и я выполню своё обещание, клянусь, — мужчина касается чужого подбородка, поймав печальный обиженный взгляд, — я не отрекусь от своих слов, слышишь? ты веришь мне? — верю, — произносит тихо, дотрагиваясь до бледной прохладной щеки вампира, — я только тебе и верю. — хорошо, мой птенчик, — улыбка озаряет красивые губы, — я обязательно обращу тебя, но, пожалуйста, — он смотрит так умоляюще, что у чонгука сердце сжимается от тоски, — побудь ещё немного человеком, ради меня? — только ради тебя. — хорошо. — хорошо. они ненадолго замолкают, продолжая держаться за руки. виктор думает о том, как ему сберечь своего хрупкого, ещё совсем непутёвого птенчика от страшного и враждебного мира вокруг. а чонгук хочет лишь, чтобы тот, из-за кого сердце начинает биться чаще, словно раненая птица в клетке, пытающаяся вырваться на свободу, перестал смотреть на него как на ребёнка и увидел в нём мужчину, который на всё готов ради него, даже проститься с собственной жизнью, если потребуется. — ви? — да, малыш? — тогда я хочу другой подарок. — и какой же? — вампир смотрит заинтересованно, догадываясь, о чём попросит его мальчик. — поцелуй меня, — чонгук наклоняется чуть вперёд, — как тогда, в саду. ви ничего не отвечает, лишь на мгновение позволив себе окунуться в то сладостное воспоминание, с дурманящим голову запахом и привкусом чужой крови. он сокращает расстояние между их лицами, накрывая горячие губы, которые сразу же призывно раскрываются для него, впуская внутрь проворный язык. младший, не теряя времени, крепко обнимает вампира за талию, прижимая к себе слишком близко, словно боится, что тот передумает и сбежит, оставив после себя лишь эфемерное видение. прохладные ладони путаются в копне густых черных волос, чуть оттягивая пряди у самых корней, и чонгук от этого тягуче стонет, покрываясь мурашками от загривка до кончиков пальцев. первая капелька крови стекает по чужому подбородку, и виктор ловит её кончиком языка, с наслаждением смакуя, соблазнительно причмокивая губами. кровь его птенчика сладкая, чуть терпковатая, такая горячая и до сумасшествия возбуждающая. — ещё… — гук шепчет, слизывая собственную кровь с прокушенной острыми клыками губы, — пожалуйста, ещё… ви, иди ко мне… — уже не просто просит — требует, находясь в каком-то пьяном бреду. вампир не заставляет себя ждать, вновь припадая к требовательным губам, и посасывает нижнюю, на которой алыми бисеринками блестят капельки человеческой крови. чонгук возбуждён. он облокачивается на мягкую спинку и перетягивает мужчину к себе на колени, в попытке потереться колом стоящим членом о чужой, не менее возбуждённый пах. — пожалуйста, ви… я так хочу… пожалуйста… — шёпот на грани слышимости для вампира ощущается, как раскат грома — почти оглушительным. — тише, малыш, тише, — он отрывается от распухших губ, сыто облизываясь, — ты не сможешь… то есть… мы не можем пока что… — пожалуйста… — шшшш, я помогу тебе, мой хороший, — мужчина чуть сдвигается, просовывая руку под кромку чужих брюк и смыкает тонкие пальцы на горячей пульсирующей плоти. от контраста с холодной ладонью чонгук сначала шипит, а затем громко стонет, когда всем своим естеством ощущает движение на собственном члене, — вот так, моя сладость, иди сюда. ви целует страстно, слегка цепляя удлинившимися клыками юркий язык, норовящий пробраться к нему в рот. ещё ни одно существо — будь то вампир, истинный оборотень или человек — не заставлял его ощущать такой калейдоскоп чувств и эмоций, как это делает сейчас этот несносный мальчишка, что с упоением сминает его ягодицы, позволяя наслаждаться собственной кровью. вампир оттягивает крайнюю плоть, прокручивая ладонью по спирали, а затем резко ведëт кулаком вверх, собирая выделившийся вязкий предэякулят и пачкая в нём пальцы. по мере того, как он то ускоряет, то замедляет движения, чонгук под ним рвано дышит, вскидывая крепкие бёдра, и пробирается руками под тонкую ткань бежевой кружевной блузы, желая коснуться нежной, словно бархат, кожи. член пульсирует, с каждым новым движением изящной ладони предвещая о скорой разрядке. — я сейчас, ви… я сейчас… — давай, малыш, сделай это для меня, — он ускоряет движение руки, заставив младшего почти сложиться пополам от волной накрывшего его оргазма, — вот так, дыши глубоко… — я люблю тебя, — чонгук произносит это тихо, но твёрдо, уложив голову на изящное плечо вампира, — я хочу, чтобы ты знал. — я знаю. я тебя тоже, — так же тихо отвечает ему старший, — с днём рождения, мой птенчик. … открыв глаза, чонгук все ещё ощущает вкус собственной крови и прикосновение чужих губ на своих. если бы он мог плакать, то на его щеках точно мерцали бы дорожки слез, но, к сожалению, у вампиров нет такой привилегии, поэтому всё, чем может довольствоваться брюнет — это фантомная боль в районе давно не бьющегося сердца. размеренный тихий стук прерывает его мысли. — входи. — милорд, — высокий широкоплечий вампир кланяется, входя в тускло освещённый кабинет, — кажется, мы нашли… — что?! — чонгук подрывается с места, вмиг оказываясь напротив охранника и, схватив его за грудки, в почти отчаянном неверии шипит ему в лицо, — повтори, что ты сказал?! — в вероне, в катакомбах, нашли безымянный склеп, — тот даже не дёрнулся, — ни имени, ни дат — ничего. только запечатанная гробница по центру заросшей паутиной темницы. — тогда с чего они взяли, что это он? — запах, милорд, — на этих словах чон напрягается всем телом, — почти неуловимый аромат жасмина и ладана… — подготовьте мне самолёт, — вампир отпускает отвороты чужой куртки и быстрым шагом направляется на первый этаж, — звони в швейцарию, пусть сегодня же везут всё сюда! — в поместье? — ты идиот? — чонгук даже останавливается, разворачиваясь, и смеряет охранника презрительным взглядом, — в город! и усильте там охрану! — слушаюсь, милорд. — но, если они ошиблись, — брюнет на секунду замирает, но на этот раз даже не смотрит, — я вас всех лишу голов и сожгу ваши туши на костре, тебе ясно? — да, милорд. — свободен!