Vиктор

— и чем это ты тут занимаешься, позволь спросить? — виктор замер посреди двора, удивлённо глядя на взъерошенного мальчишку, тащившего тяжёлое ведро с углём. чонгук, не заметив его появления, вздрогнул от неожиданности и выронил свою ношу. уголь с глухим стуком рассыпался по дорожке у крыльца. — простите, господин виктор! — залепетал подросток, тут же бухнувшись на колени и принявшись собирать уголь обратно в ведро голыми руками. — я… я сейчас всё уберу… — меня зовут ви, несносное ты дитя! — раздражённо бросил мужчина, быстро подойдя к мальчику. он крепко схватил его за предплечье и заставил подняться на ноги. — спрашиваю ещё раз: что ты творишь?! вид чонгука оставлял желать лучшего: растрёпанные волосы, перемазанные угольной пылью щёки и нос, запачканная одежда, руки по локоть в саже и застывший ужас в глазах. виктор не знал, что лучше — оттаскать его за уши, чтобы впредь не смел так делать, или прижать к груди и пожалеть. — ну, я жду? — г-господин… ви… — чонгук давно бы уже бухнулся на колени, вымаливая прощение за разведенную им грязь, но вампир держал его крепко, не давая даже дёрнуться. — я в-всё уберу… — ещё чего, — в глазах виктора вспыхнул недобрый огонёк. — какого дьявола ты взялся за грязную работу? — я… я отрабатываю еду… — голос мальчишки слабел с каждым словом, пока он наблюдал, как лицо мужчины медленно и страшно искажает гнев. — я… — николас! — ви резко дёрнул чонгука за собой, устремившись в особняк. в дверях тут же показался невысокий, но крепкий вампир. завидев господина, он почтительно поклонился и тихо произнёс: — что прикажете, милорд? — убери здесь всё и затопи в доме чёртов камин! — он на мгновение замер, бросив быстрый взгляд на побледневшего, словно снег, гука. — его к сараям и подвалу не подпускать и на пушечный выстрел без моего разрешения. ясно?! и от конюшни тоже отгоняй — а то ещё додумается дерьмо за лошадьми выгребать… последние слова прозвучали почти шёпотом, так, чтобы мальчишка ничего не услышал. — слушаюсь. затащив чонгука в личную купальную комнату, мужчина жестом указал ему на банкетку, а сам направился в спальню, к гардеробу, чтобы подобрать что-нибудь из одежды. — нонхи! — милорд? — молодой слуга тактично постучал в комнату, перед тем, как войти. — прикажи нагреть воду и пошли в город за портным, — виктор отбросил очередную сорочку, раздосадовано покачав головой. его одежда оказалась слишком велика для чонгука. мальчишка был очень тощим и почти на полторы головы ниже вампира. — и прикажи на ужин подать мясо, да пожирнее... — слушаюсь. — … белый хлеб и овощи, — продолжил перечислять мужчина, выудив всё-таки из недр шкафа сорочку, которая была ему мала на пару размеров, — сливки, фрукты, масло… чонгук тихонечко привалился к стене, боясь издать лишний звук. он всё ещё плохо понимал, будут ли его ругать, и зачем вообще привели в личные покои хозяина дома. да ещё и приказали сидеть в купальной комнате, словно ему позволят воспользоваться ею. а может, ему прикажут помочь с омовением господина? эта мысль заставила его сжаться, опустив голову ещё ниже. он был весь перепачкан сажей, а под ногтями застряли чёрные разводы угольной пыли. пахнет, наверное, тоже, как топка. разве таким как он можно касаться господского тела? чонгук невольно взглянул на высокий медный экран, за которым, должно быть, стояла ванна. в помещении пахло чем-то травяным и терпким — наверняка какими-то дорогими настоями, которые добавляют в воду только для знати. он сглотнул. если ему действительно прикажут помочь… разве он достоин этого? он — всего лишь ублюдок, чужак в этом доме, которому повезло оказаться под покровительством прекрасного господина. но что он из себя представляет? жалкую тень, подростка, которого следовало бы вышвырнуть за порог, которого никто и никогда не считал достойным хоть чего-то. и даже здесь, под этой крышей, он чувствует себя тем, кем всегда был, — замарашкой, беспризорником, которому впору сидеть на полу в сарае, а не ждать приказов в купальне милорда. мальчишка сжал кулаки, прижимая их к коленям. он не должен думать об этом. ему приказали просто ждать. … уже вымытый, подстриженный и переодетый в чистую, пусть и великоватую для него одежду, чонгук сидел в столовой, румяный и распаренный после горячей ванны. от ткани исходил потрясающий аромат — что-то сладкое и свежее, манящее, но незнакомое. он уплетал диковинные сладкие фрукты, которых отродясь в глаза не видел, и с трудом верил, что всё это происходит с ним наяву. ему и в голову не могло прийти, что господин-вампир почти что силком затащит его в купальню, да ещё и сам займётся его омовением. вода в ванне, пропитанная ароматами дорогих масел и цветочных настоев, была горячей, но терпимой. мыльная пена, вспененная изящными руками ви, пахла розой и шалфеем. чонгук боялся даже шевельнуться, пока господин аккуратно смывал с него всю накопившуюся грязь, скользя ладонями по его плечам и спине, намыливая его жёсткой, но удивительно приятной льняной мочалкой. вода отливала золотом от масел — в ней смешались миндальное и лавандовое, оставляя на коже нежный, чуть терпкий аромат. когда с омовением было покончено, виктор взялся за его руки. мальчишка сперва напрягся, но вампир не торопился — аккуратно подстриг ему ногти небольшими серебряными ножницами, а затем бережно отполировал края пилочкой из тонкого песчаника, добиваясь гладкости. после настала очередь волос: виктор вымыл их от золы и пыли густым мылом с медом и козьим молоком, пока локоны не стали мягкими и лёгкими, словно шёлк. затем, не спрашивая, подровнял кончики ножницами, умело состригая лишнюю длину. ароматы купальни ещё держались на коже, но ви решил добавить «изюминки» — тонкими пальцами растёр на запястьях чонгука каплю мускусного масла, смешанного с вытяжкой из ванили и лимонной цедры. аромат был утончённым, тёплым, чуть сладковатым, но не приторным. теперь же чонгук сидел за столом, всё ещё ощущая на себе остаточное тепло омовения и еле уловимый запах дорогих масел. перед ним стояли блюда, каких он и представить не мог: свежий белый хлеб, мягкий, с хрустящей корочкой, густая сливочная похлёбка с телятиной, запечённая утка с пряными травами, а к ней — рассыпчатая ячменная каша, томлённая с молоком, тмином и большим куском сливочного масла, которое медленно таяло, делая её еще нежнее. чонгук ел, почти не поднимая глаз, сосредоточенный только на горячей и такой вкусной еде. в груди затаилось странное, непривычное чувство — будто эта ночь в одночасье стёрла всю прежнюю жизнь, оставив только сытость, тепло и непонятнный тихий трепет внутри. этот вечер был похож на сон, и, будь его воля, он никогда бы не просыпался. ви не торопил его, лишь молча наблюдал, пока чонгук ел, подкладывая ему в тарелку запечённые овощи и кусочки мяса пожирнее. когда подросток, наконец, доел, осторожно отложив вилку на ажурную салфетку, виктор молча потянулся к кувшину и налил ему тёплого янтарного напитка. чонгук с подозрением уставился на чашу, вдыхая тонкий сладковатый аромат. в тёплом воздухе смешались терпкость корицы, чуть горьковатый запах розмарина и густая медовая сладость. осторожно сделав первый глоток, мальчик замер. напиток оказался удивительно мягким, обволакивающим, словно согревающим изнутри. он оставлял на губах липкий след и лёгкое пряное послевкусие. это было… слишком вкусно. чонгук никогда не пил ничего подобного. в родной рыбацкой деревне он пил лишь мутную воду из глиняных чаш, иногда — слабый отвар сушёных водорослей, если повезёт. еда была такой же скудной: варёный рис, который приходилось растягивать на несколько дней, тёмные куски рыбы, пересушенной на солнце, иногда удавалось достать пару щепотей соли. гук был чонмином — челядью, отбросом, тем, кто не имел ни малейшего права на нормальную жизнь. в лучшем случае он мог рассчитывать на бледную похлёбку, в худшем — на рыбьи кости, сваренные в воде, оставляющей во рту привкус горечи и отчаяния. а сейчас… он пил это. горячий, насыщенный напиток, сладкий, как само лето, тёплый, как руки матери, которых он почти не помнил. губы его задрожали, пальцы крепче сжали чашу. он не должен привыкать. не должен позволять себе забывать своё место... и всё же он сделал ещё один глоток. — птенчик, — мягко позвал вампир, с нескрываемым удовольствием наблюдавший за удивлением и восторгом, отразившемся на чужом лице, — послушай, пожалуйста, что я тебе сейчас скажу. чонгук послушно отставил чашу и во все глаза уставился на доброго господина, готовый внимать каждому его слову. — я хочу попросить тебя кое о чём, — спокойно произнёс вампир, лениво проведя пальцами по краю кубка. одним едва заметным жестом он приказал слуге забрать пустую тарелку подростка, а вместо неё поставить перед ним десерт. тотчас перед чонгуком оказалась изящная фарфоровая тарелка с ароматными папанаши — золотистыми, чуть подрумяненными творожными пончиками, щедро политыми густым мёдом и сметаной, с россыпью свежих ягод по краям. рядом положили маленькую серебряную ложку. в воздухе тут же смешались сладкие ароматы: тёплая медовая пряность, свежая кислинка малины и едва уловистый запах ванили. мальчик невольно сглотнул, но остался сидеть прямо, не решаясь прикоснуться к угощению, пока не поймёт, что от него хочет господин. в груди зашевелилось смутное беспокойство — слишком уж щедрыми были все эти дары, слишком непривычно было видеть перед собой не пресную кашу, а изысканные блюда, достойные лишь знати. он скользнул взглядом по виктору, стараясь угадать его намерения, но выражение лица вампира оставалось спокойным, почти ленивым, как будто это было в порядке вещей — угощать кого-то вроде чонгука столь роскошной пищей. — вы можете приказывать всё, что угодно, господин, — тихо отозвался подросток, сложив руки на коленях. — ну вот, опять ты за своё! — мужчина досадливо цыкнул, зажав двумя пальцами переносицу, — для тебя я — ви. не господин, не хозяин, не кто-либо ещё. ты меня понял? чонгук коротко кивнул, выдохнув тихое «простите». — если будешь продолжать в том же духе, я просто перестану тебе отвечать. уяснил? последовал еще один кивок. — то-то же, — голос вампира потеплел. — запомни, пожалуйста, что ты здесь не раб и не слуга. теперь это твой новый дом, а ты в нём такой же хозяин, как и я. от этих слов у чонгука в буквальном смысле отвисла челюсть, а сердце заколотилось так сильно, что, казалось, отдавалось в рёбрах гулким эхом. непонятно только — от восторга или от ужаса. разве такое вообще бывает? он уставился на виктора, не в силах подобрать слова. всё его существо сопротивлялось услышанному. хозяин? он? жалкий отброс, всю жизнь не знавший ничего, кроме холода, грязи и голода? это звучало так неправдоподобно, что чонгук почти ожидал, что в следующую секунду его разбудит хриплый голос какого-нибудь старого рыбака, грубо велев топать на берег за очередной порцией жалких подачек судьбы. или… он всё-таки умер тогда, у той ямы с отбросами, разорванный голодными собаками? может, всё происходящее — не что иное, как сладкий сон, подаренный благословенными небесами? чонгук невольно сжал пальцы на ткани своей новой одежды, ощущая её дорогую, непривычную мягкость. нет, это было слишком реально. слишком живо. но от этого — не менее страшно. — успокойся, ребёнок, — ви мягко рассмеялся, погладив мальчика по вихрастой макушке, — считай, что это судьба улыбнулась нам обоим, — он почти безразлично пожал плечами, продолжая улыбаться, — меня вообще не должно было быть у той прокля́той деревушки, где я тебя нашёл. так что, давай считать это счастливым случаем? подросток не нашёл, что ответить, и вновь просто молча кивнул. — хорошо, тогда мы с тобой договорились. а теперь ешь, иначе всё остынет, и будет не так вкусно. *** в комнате стояла звенящая тишина. только мягкое потрескивание свечей и редкий, чуть слышный шёпот могли нарушить этот зыбкий покой. чонгук не сводил глаз с лежащего на столе тела — высохшего, почти окаменевшего, укутанного в тени дрожащего пламени. двести лет. двести долгих лет он ждал этого момента. пальцы сжались в кулак, ногти вонзились в кожу ладони, но он не чувствовал боли. всё, что он мог ощущать сейчас — это как по тонким трубкам капля за каплей стекает в окаменевшие вены свежая кровь. первая смена мешков произошла через четыре часа после начала ритуала. нонхи молча подошёл, бережно отсоединил пустые гемаконы, и, убедившись, что поток не нарушен, подвесил новые. всего два литра за это время — слишком мало, чтобы что-то изменилось. чонгук ждал. шесть часов мешки с кровью приходилось менять чаще, теперь раз в полтора часа. влили уже почти десять литров. тело по-прежнему было неподвижным, но… если присмотреться — вены на запястьях едва заметно потемнели. — он начнёт просыпаться, когда кровь доберётся до сердца, — негромко сказал старик, проверяя натяжение трубки. чонгук молчал. рядом с ложем разгорались новые курильницы, пропитывая воздух в комнате терпкими ароматами: вороний корень источал глухую горечь, ночная дымка добавляла прохладной свежести, а змееглаз щекотал ноздри пряной горечью. благовония, тлеющие в массивных курильницах, смешивались с этими запахами, создавая густую, почти осязаемую пелену. двенадцать часов тёмные пятна под кожей расползлись дальше, окрашивая плечи, шею, грудную клетку. рука чонгука дрогнула, когда он, сам того не осознавая, прикоснулся к запястью мужа. — он тёплый… слуга только кивнул. шестнадцать часов ещё двадцать литров крови. тридцать за полдня. тело теперь выглядело не таким иссохшим. оно было худым, ослабленным, кожа по-прежнему выглядела болезненно-бледной, но в ней уже не было того мёртвого желтовато-коричневого оттенка, как прежде. — уже скоро. — нонхи осторожно смахнул со лба господина тёмные пряди. они тоже изменились: стали мягче, податливее, будто вернулась живая структура. чонгук провёл кончиками пальцев по бледным губам — они больше не были высохшими нитями, обтягивающими череп. губы наполнились кровью, пусть и оставались холодными и неподвижными. двадцать два часа первая судорога. чонгук вскочил на ноги, едва не опрокинув подставку с пакетами крови. пальцы ви рефлекторно дёрнулись. один раз. второй. третий. судорожно втянув воздух, он вцепился в тонкое запястье мужа и прошептал: — ты слышишь меня?.. двадцать шесть часов первый судорожный вдох. резкий, болезненный. кожа на груди едва заметно дрогнула, словно где-то в глубине тела пробудился застывший механизм. его рот чуть приоткрылся, словно в безмолвном крике, но звука так и не последовало. это не было осознанным вдохом, просто лёгкие наполнялись кровью и раскрывались заново. как у младенца при появлении на свет. чонгук, стоя над ним, почти не осознавал, что дрожит, что всё его нутро сжалось от страха и надежды одновременно. — любовь моя… виктор не ответил. тридцать два часа ещё десять литров крови. пятьдесят шесть литров за почти двое суток. ви больше не был мумией. он был бледен, истощён, но он был жив. его глаза всё ещё были закрыты, но ресницы слегка вздрагивали. изящные руки уже не походили на скелет. теперь это были человеческие руки, пусть и лежащие пока вдоль тела двумя плетьми. чонгук ждал. ждал, когда наконец услышит его голос. тридцать пять часов ресницы дрогнули. тридцать шесть часов глаза открылись — но взгляд был пустым, затуманенным, словно застывшим. в нем не было осмысленности, лишь пустота, как у слепого. чонгук замер, боясь даже дышать. вампир смотрел прямо на него, но не видел. — ви… — голос дрогнул, превратившись в едва слышный шёпот. чон стиснул зубы и потянулся к лицу мужа, осторожно касаясь прохладной кожи. веки мужчины дрогнули. дыхание, которого не было двести лет, вырвалось из его лёгких рваным, хриплым выдохом. рот приоткрылся, губы дёрнулись, будто он пытался что-то сказать, но из пересохшего горла сорвался только сдавленный звук. — тихо, не пытайся говорить, — чонгук сам не заметил, как его пальцы вновь задрожали. он взял со стойки заранее подготовленный стакан с ещё горячей кровью и аккуратно коснулся краешком запёкшихся губ. глоток — всего один, но реакция была мгновенной. тело дёрнулось, изогнулось, как натянутая тетива, глаза расширились, а грудь судорожно вздымалась, вбирая в себя воздух. он пил жадно, судорожно сглатывая густую жидкость, словно умирающий от жажды, и чонгук невольно вспомнил, как когда-то сам был на его месте. на этот раз взгляд виктора стал более осознанным. не полностью — в нём всё ещё плавали тени забытья, но теперь он не просто смотрел в пустоту. он смотрел на чонгука. — п… — сорвалось с пересохших губ, еле слышно. — я здесь. он даже не заметил, как сжал тонкие пальцы, как прижался к его ладони, боясь, что этот момент — очередной сон, игра воображения, которая исчезнет, стоит только моргнуть. но кожа под его пальцами была тёплой. тридцать девять часов ви вновь провалился в беспамятство, но теперь его грудь размеренно поднималась и опускалась, а щекам наконец вернулся едва уловимый оттенок жизни. на сороковом часу регенерация ускорилась. запах смерти почти исчез, теперь в воздухе витали терпкий аромат благовоний и свежей крови. чонгук несколько раз менял курильницы с травами, добавляя в смесь свежие порции воронового корня, ночной дымки и змееглаза, но теперь подсыпая несколько крупинок звёздного песка, собранного в самую длинную ночь года, и щепотку пепла из сердца мёртвой звезды — редчайшего минерала, собранного в ночь кровавой луны, способного удерживать тонкую грань между жизнью и смертью. нонхи тем временем тихо прибрал использованные гемаконы, заменяя их свежими. ещё тринадцать литров. гук провёл кончиками пальцев по лицу мужа. теперь его кожа больше не выглядела иссушенной — она всё ещё оставалась бледной, но уже напоминала фарфор, а не пергамент. вены, что ещё недавно проступали сквозь тонкую кожу, исчезли, заполнившись свежей кровью. ресницы виктора дрогнули. на этот раз глаза открылись осмысленно. всё ещё затуманенные, но теперь он явно видел. и смотрел он прямо на чонгука. — ви? — чонгук наклонился ближе, замерев в ожидании. губы вампира приоткрылись. — птенчик… — голос был хриплым, едва различимым, но таким родным. если бы вампиры могли плакать, то чонгук сейчас точно зашелся бы в рыданиях. он взял мужа за руку, осторожно переплетая пальцы. — я здесь. сорок два часа *** на сорок восьмом виктор впервые шевельнулся. сначала это было едва заметное движение пальцев — короткое, неуверенное, словно он сам не осознавал, что его тело вновь принадлежит ему. потом он попытался дёрнуть рукой, но мышцы ещё не слушались. — не спеши, — чонгук тут же склонился над ним, мягко держа его ладонь в своей, — дай телу привыкнуть. вампир прищурился, его губы дрогнули в слабой попытке улыбнуться. — долго… я… — голос всё ещё был очень слаб, больше походя на шелест листвы на ветру. чонгук коснулся губами его запястья. — двести лет, любовь моя… ты спал целых двести лет… *** третьи сутки начались с первых осознанных движений. когда чонгук в очередной раз менял кровь, руки виктора чуть дрожали, но теперь он мог их поднять. мог коснуться чонгука, чуть сжать его пальцы. когда нонхи принёс тёплые полотенца, ви смог повернуть голову и проследить за его действиями. когда чонгук помог ему сесть и поднёс к губам бокал, виктор уже смог удержать его сам. руки больше не дрожали, пальцы, ещё недавно похожие на тонкие ломкие ветви, вновь наполнились силой. губы уже не выглядели сухими и обескровленными. они стали мягче, живее, а на щеках проступил лёгкий, едва заметный румянец. кожа уже не была фарфоровой, теперь она приобрела привычный мягкий оттенок. и когда чонгук вновь взял его за руку, виктор крепко сжал её в ответ. — чонгук… простое короткое слово. имя. но в нём было всё — надежда, тепло, любовь. чонгук прижался к нему, зарывшись лицом в мягкие волосы, а ви слабо обнял его в ответ. двести лет. двести лет поисков, отчаяния, безнадёжности. двести лет ожидания. и вот он здесь. живой. тёплый. настоящий. с ним.