Деструктивные речи

☨

Воздух был пропитан тяжелым грузом невысказанных слов и неразрешенных проблем. Полумрак окутал весь его силуэт, словно предвещая нечто зловещее и неотвратимое. Лампа в коридоре раздражающе мигала, и это было бы очень кинематографично и атмосферно, если бы расхлябанные струны души не потрагивали ей в такт. А вместе с ними и импульсивные моргания, которые он был не в силах контролировать. Илья не хотел возвращаться домой. Он не желал возвращаться к тому, что ожидало его в той тесной комнате, заполненной разломленными мечтами и мёртвыми надеждами. Каждый шаг в сторону двери казался уводящим его всё глубже в бездну безысходности. Он пытался бежать от своих мыслей, но они преследовали его, скрываясь в тени и проникая в каждую его клеточку. Илья погрузился в уныние, осознавая, что побег от себя самого невозможен.

☨☨☨

Прощают и забывают больше провинностей тем, кого любят, нежели тем, с кем дружат. Даже если дружат искренне и самоотверженно, с оголенной грудью, подставляясь под приятные слова подобно омовению шеи священной водой. Или кровавым кагором? Винной кровью? Но Илья не прощал, а те мыслительные метаморфозы, что он проводил, расслабляя мышцы в ванне, были лишь процессом оправдания. Дабы боль из сердца поскорее ушла в голову, а ещё лучше, если в след от пощечины на скуле. Но всего этого не было, Руслан действительно посланник чего-то неземного, с глазами усталыми, глубокими и грустными, с упадшими уголками губ, с крыльями, ангела такого же падшего, как и его душа. С чужой душой подобной ему, принадлежащей и доверяющей. И руки его, забитые, а скорее, расписанные, напоминали Илье дьявольский иконостас, с простыми и полными инфантильности и протеста рисунками. Илья не прощал ему ничего, он просто грамотно объяснял все. Илья человек логичный, заблуждения ему ни к чему. Он хочет казаться атеистом, отрицающим, как и сам Руслан. Но в мыслях все чаще мелькают образы, что из лучших побуждений и с чистой душой навязывала мама. А через года сдерживать воспитание оказалось чрезмерно трудно. Руслан смотрел задумчиво, а его глаза были срисованы с иконы святого Рустика парижского. Тот был канонизированным мучеником, а сосед тезка неосознанно отказывался повторять его судьбу. Но Илья, например, за завтраком, мог поперхнуться, увидев очередную параллель. — Можт мне на шее набить ещё? Как на руке вот, — Руслан зажимает губами сосиску, освобождает руку от вилки и показывает, — «cut here» и пунктир. Франкенштейн ёпта. И жестом указательного пальца проводит линию над кадыком, отсекая голову с улыбкой и приподнятыми бровями. Во время преследования христиан языческими властями, исповедник мученик был схвачен и ввернут в темницу. Был подвергнут жестоким истязаниям, а позже обезглавлен. — Да…прикольно. Над яйцами ещё набей такую. — Там уже есть другая. И улыбается так по сучьи, что Илья отказывается воспринимать в нем человеческое начало. А такой взгляд, будто он его ни во что не ставит, оскорбляет. И ощущение, что он это себе все надумывает, начинает переполнять за край. Потому что руки у Руси нежные, а пальцы очень гибкие и раскидистые, он своими фалангами проводит по чужой макушке, аккуратно, не позволяет себе лишнего. И смотрит. Что надо ответить за это? Руслан правда хороший, непонятный, непредсказуемый, неординарный, у него странная мимика, а его поведение буквально кричит свою позицию: ему никто не нужен. Второго такого нет, а частицы реинкарнации святого читаются так очевидно, что на распечатанных фото хочется пририсовать свечение нимба. — Ты странный в последнее время. Это Даня? — кончик пальца, окунутый в ароматное миро, ткнул прямо Илье в красную скулу. — Я упал. — Ты же знаешь, что мне поебать. Вот и пиздеть не надо. Нигде ты не упал, летун ебаный. — Я сам себя, — парень посмотрел исподлобья, как дикая жертва на охотника. Невысказанное разочарование в лице соседа читалось очевидно, что странно для него, обычно он говорил быстрее, чем думал. — Илюх, совет, не общайся с Даней. Говорил ли когда-то Тушенцов голосом мягче чем этот? Это высшее благо и наслаждение, даже везение, лотерейный билет с выигрышем. Этого не хватало от папы, не хватает и сейчас, не хватает даже смаковать прожитое в памяти и проживать во сне. Илья кладёт голову на устойчивое плечо. А Русланова мягкая кожа пальцев касалась виска. — Мне поебать на тебя. Но не поебать если кто-то тебя пиздит. Быть под покровительством Бога означало рано или поздно уверовать в себя и свои силы. А позже, вернуться к Богу, если силы на исходе. Всеобъемлющий, любящий отец, он готов всегда принять своих неидеальных блудных сыновей. Но с Русланом так нельзя, он не многоразовый, наоборот, гордый, таких богов не бывает. Ничьё плечо и ничьё сиплое от курения дыхание не способно усыплять так, как его. А жирные от завтрака пальцы пахли чем-то мясным. Такие моменты бывали редко, он нелюдим, но если подпустил близко, значит так надо. Значит можно принять правила игры. — Хорошо. Руслан очень любил Илюшины щеки, ему нравилось тыкать в них, гладить, в шутку тыкать кулаком в скулу. Дане нравились объятия, ему нравились плечи, макушка головы, на которую он клал свою щеку или подбородок из-за разницы в росте. А Руслану все ещё нравились щеки. — Хочешь, тебе тоже что-нить набьём? На лице, крестик вот тут или слезку? — Да не, я пальцы делать буду. Наверно. Руслан просидел ещё немного, а его нога не переставала дёргаться в тике. — Ладно, поебать. Резко обозлившийся и охолодевший, он устремился в свою комнату работать, а работа его, непонятная и хаотичная, была похожа больше на вечные споры и конфронтации, через которые обычно подпитывали своё гнилостное нутро бесы. Те не давали и шанса Тушенцову стать снова похожим на высшего человека, достойного быть срисованным со святого изображения. В порыве злости и чистого гнева, от протирал лицо мокрым полотенцем, как это делал божий сын, после чего его лик отпечатался на платке, создав первую икону. Но у Руслана не выходило, он так старался повторить трюк из Библии, что злился ещё сильнее, разбивая очередной старенький ноутбук с авито. За закрытой дверью Илья давал время ему перебеситься. Надеясь, что его собственный позвоночник никогда не хрустнет, как это делали пластиковые шарниры. Илья не помогал. Илья никогда и подумать не мог, что живет в иллюзиях. Плачь Руслана был похож на рев подстреленного животного. Громкий, хриплый, зовущий. Но разве мог такой как он — независимый, непробиваемый, показывать свою уязвимость столь явно? — Сука! Не подходи блять! — Русь, у тебя локоть в крови. У самого глаза на мокром месте. — Я сейчас этот локоть тебе в глотку запихну! А потом буду шариться в кишках, пока ты наконец не догадаешься отъебаться! — Че я сделал то, уебище?! У Тушенцова глаза чернеющие, не человеческие, и в глубине их совсем не видно тех соленых озёр, из которых лились реки душевной боли. Его душа стремилась к ангелам, к себе подобным, а тело противилось, оно не знало, на сколько на самом деле было близко к раю. В телефоне у него была вкладка с запросом «паническая атака» а в груди тахикардия и жжение в области шеи. Он хватается на неё пальцами красивыми, запрещает Илье подходить. Коряков и не пытается. Это неправильно, что в материальном мире невидимые палачи. Мученика убили люди другой веры. Но у Руслана не было веры вообще, он бездомен во веки, ведь сам того не зная, обрёл себя на подобную участь. — Почему ты продолжаешь терпеть? — прохрипел Руслан, широко обнажая белки с треснувшими капиллярами. Его дух уже лишился головы или из него просто выходит бес? «А ты?»

☨☨☨

— Я хочу, чтобы в следующий раз ты просто съебывал с хаты. Руслан четко поставил перед фактом. С каждым днём атмосфера накалялась до невозможности, и Илья уже не знал, с какой стороны подойти. — Но я могу помочь. — Ага! Как в прошлый раз. Ты ебнутый, Илюх. Руслан просто не мог выносить этого больше. Он правда старается, он закрывает глаза, терпит, потому что терпят его, услуга за услугу. Но Илья не способен ему никак помочь, только не своими способами. Коряков не понимает, что сделал не так. Он разговаривает с Русланом на его языке, но Руслан говорит на каком-то своём, непонятном. Руслан говорит так, как и все в городе, а Илья, издеваясь над его психикой, выдаёт какую-то зашифрованную хуйню. Тушенцов выбегает на улицу не оглядываясь, дабы не треснуть соседу жесткую пощёчину как в прошлый раз. Где-то в желудке горит пламя разочарования и обиды, а каждый шаг наполняется злобой и ненавистью. Он ощущает, как его сердце бьётся с угрюмым ритмом улицы, словно отражая его собственное убивающее безумие. Ему страшно стать пленником своих собственных кошмаров, и это заставляет его терять последние остатки реальности.

☨☨☨

Руслан очень любил его щеки. Они сводили его с ума. — Ну?! Как тебе, сука? Нормально так упал? Он больно хватает его ладонью за подбородок, надавливая на больной участок кожи. Руслан заслуживает знать правду? А Илья? Заслуживает ли он сказать правду? — Кто тебя постоянно так разукрашивает? Я сказал тебе не общаться с тем уебаном. Тушенцов резко и грубо припадает губами к уху, то ли прижимаясь для удовольствия, то ли вкладывая весь свой пыл в такую странную страсть. Но он лишь шепчет сквозь зубы: — Я тебя храню как зеницу око, любому ебало готов начистить. А ты все молчишь. Или пиздишь. А Илья действительно молчит. Потому что себя он никогда не бил и ни с кем не дрался. С Даней он давно не общается, к сожалению. Он не даст Руслану разочароваться в самом себе, раз уж тот не ощущает Бога извне, то он поможет найти его внутри своего сердца. — Почему ты продолжаешь молчать? Гнев Руслана отпустил, а брови поднялись вверх, вместе с нижними веками. Это была не улыбка… Рукой взяв за затылок, Коряков прислонил его голову к плечу, а свободной поглаживал дрожащую спину. — На самом деле мне нужен ты, а не бог. Я могу, я хочу верить в тебя. А для этого, нужно дать тебе шанс. Я подставляю вторую щеку. — Ты конченый, — Руслан замер, не в силах оторваться от этого островка принятия и благословения. — А ты ебанутый. Это нас не портит. — Ошибаешься. Руслану не нужно, чтобы в него верили, его нутро не приспособлено к подобным ментальным духовным союзам. Он просто по человечески устал. Устал от Ильи и его жертвенности, устал от своей слабости и покорности тому, кто терпит боль и в полной мере дарит её обратно, стреляя в артерии на поражение. Устал от того, что не способен отказаться от того малого, что они смогли заново собрать на руинах. Только вот на руинах не строят, на них смотрят со стороны, как на былой опыт, учатся на ошибках и воздвигают новые, дабы разрушить все вновь. Почему он это понимает, а Илья нет? Он разрушает Илью, но сам Илья разрушает все вокруг в разы сильнее. Теперь пришёл черёд Руслана молчать.

☨☨☨

Какой же путь лучше? Поддаться разрушению или разрушить себя самому? Темные тени окутывают его душу, абсолютное отчаяние захлебывает каждую мысль. Первая тропа, путь бездушного смирения и полного забвения. Где надежды погребаются под глубинами безразличия и скуки. Сердце замирает, и душа бегает от безысходности к безысходности, исчерпана отчаянием и безвременной смертью. Но вторая, тропа саморазрушения, вызывает еще более мрачные образы. Величественный танец с тьмой, где пламя само сжигает плоть и кровь. В этих скорбных топях душа окутывается пеленой злых мыслей и глубоких ран. Боли становятся настолько непереносимыми, что они проникают в самое ядро существования, оставляя лишь пустоту и разбитые обломки того, что когда-то было. Руслан так и не научился управлять своим гневом. Вдалеке он слышал шепот своего собственного беспокойного сердца, которое твердило, что управлять гневом — значит обрести свободу. Только свободой здесь и не пахнет, а та самая всепоглощающая злость и нервозность являются прямым следствием их с Илюхой ситуации. Руслан не помогал. У него отлично получалось бежать от проблем, бежать от Ильи, когда он нехотя и со щемящим стыдом показывает свою уязвимость. Кричать, как припадочный, как его заебала чья либо слабость, не признавая, что его истерический вопль и есть отсутсвие силы как таковой. А ведь Илья продолжает лгать, Тушенцов ощущает это своим диковатым нутром. Что-то не так, но ему не рассказывают. Похож ли он сейчас на святого? Вот это вряд ли. Лишь изящные руки и подвижные пальцы не растеряли своей притягательности, все остальное давно увядшее и сгнившее. Корякову, почему-то, нравится подолгу разглядывать его лицо, ничего большего он не делает, просто пялится, до тех пор, пока Руслан не изобразит максимально постную рожу. Илье, наверно, сложно принять то, что спутника по жизни он выбрал себе паршивого. Черствого, вспыльчивого и разрушающегося. А Руслан ничего не выбирал. Он убежал от выбора, тем самым приняв чужой уклад и чужие ожидания. А возможно, выбора никогда и не было. У Руслана нет никого, кроме Ильи. А у Ильи нет никого, кроме Руслана. И их союз оказался разломленным искажением того, что однажды могло быть надеждой. И каждый новый день становился лишь повторением предыдущего, терзая его душу и оставляя лишь крошки мечты на то, что может быть, может, когда-нибудь, всё изменится. Но Илья, не смотря на обещания и странные, импульсивные речи, продолжал ходить с красными щеками и синяками, прикрывая своего таинственного абъюзера. А Руслан, не сменивший работу, все так же ломал ноутбуки, вымещая на них свою необъяснимую ярость. Он не желал возвращаться к тому, что ожидало его в той тесной комнате, заполненной разломленными мечтами и мёртвыми надеждами. Каждый шаг в сторону двери казался уводящим его всё глубже в бездну безысходности. Он пытался бежать от своих мыслей, но они преследовали его, скрываясь в тени и проникая в каждую его клеточку. Руслан погрузился в уныние, осознавая, что побег от себя самого невозможен.

☨