Деструктивные речи

☨

Он не желал возвращаться к тому, что ожидало его в той тесной комнате, заполненной разломленными мечтами и мёртвыми надеждами. Каждый шаг в сторону двери казался уводящим его всё глубже в бездну безысходности. Он пытался бежать от своих мыслей, но они преследовали его, скрываясь в тени и проникая в каждую его клеточку. Илья погрузился в уныние, осознавая, что побег от себя самого невозможен. Ему нужно открыть ебанную дверь, за которой уже давно находится личное чистилище. И это его вина. Плачь Руслана был похож на рев подстреленного животного. Громкий, хриплый, зовущий. Он не хотел, зажимал руками раскрытый от спазма рот, но все внутри было против него. Чувства и конечности образовали хаотичное соединение, у которого лишь одна цель: не дать Руслану вновь овладеть собой. Илья увидел его, лежащего в виде марионетки с ниточками на изрисованных запястьях и на лодыжках. И с открытым ртом: кукла чревовещатель, изготовленная для дьявола. — Сука! Не подходи блять! — выкрикивает тот, в момент, когда мелькает короткое чувство ушедшего спазма. — Русь, у тебя локоть в крови. Он не признаёт, что болит везде, что хочется исчезнуть в беспамятстве, стереть себя с лица земли. Илья не заметит, как сумрак подчеркивает изящные тонкие нити на коже. Следы от пыток адской плеткой или стигматы кровоточат во спасение заблудшего ребёнка? — Я сейчас этот локоть тебе в глотку запихну! А потом буду шариться в кишках, пока ты наконец не догадаешься отъебаться! — Че я сделал то, уебище?! У Тушенцова глаза сияют граненными самоцветами, треснувший перламутр белков заметен даже в ночи, а радужки создают печальную глубину, до этого никем на свете не созерцаемую. Мокрые нос и скулы добавляют дешёвой драматичности, которую хотелось бы скрыть. В телефоне у него открыта вкладка с запросом «паническая атака» а в груди тахикардия и жжение в области шеи. Он хватается на неё пальцами красивыми, бордовыми, кровавыми, запрещает Илье подходить. Коряков и не пытается. Он лишь глядит испуганно оленьими глазами, а в его голове, Руслан уверен, уже листается заученный молитвенник в поиске нужной панацеи для тел прокажённых и дел духовных. Тушенцов находится не в том положении, чтобы кого-то кроме себя жалеть, да и жалость его, скорее симптом скорого разочарования, чем следствие сочувствия. Но она есть, и это мешает, сбивает с толку. А может, он вообще сейчас оправдывает свою мягкотелость, из-за того, что помнит какая у Корякова семья. — Почему ты продолжаешь терпеть? — прохрипел Руслан, пытаясь в темени разглядеть Илью получше. Боится ли он его? Промелькнёт ли во взгляде капля инородной трезвости и скепсиса, сможет ли сопротивляться кортизолу в своей крови? Подвергнет ли сомнению устоявшиеся понятия об этом мире? — Не смей читать сраную молитву. «А ты? Почему не пускаешь Бога в своё сердце? Почему продолжаешь терпеть?» —…не оставь, чудотворец, без помощи, д-до мол… снизойди до м-моления моего, — голос его дрожит и слова выговаривает не сразу, звучит вопреки всему, чего хотелось бы сейчас страдальцу. От усталости и слабости, от ноющей и сокращающей мышцы боли, от неисправимости ситуации, от того, каким ничтожным сейчас Руслан себя ощущает, снова из под век вырвалась соленая роса. Выходит, они не равные друг другу. Пиздодельный божий спаситель и хуевый падший мученик. И по-другому не получается. — Не покинь в заботах и горестях, даруй исцеление, — Илья падает на колени, гладит друга по голове дрожащей рукой. Они оставались один на один с тишиной, замершей вокруг них как непроницаемая стена непонимания. За окном пробивался лишь тревожный свет фонарей, словно натянутый покрывалом на гроб мира. Острые Руслановы стоны не нашли ответа в этой пустоте, и вместе с ними ушла и последняя надежда на то, что жизнь их снова вспыхнет ярким Солнцем. — Я тебя, блять, ненавижу. Я ненавижу тебя.

☨☨☨

— Юрий Степаныч, все будет, все будет, до понедельника вам вышлю, — Руслану не терпится поскорее бросить трубку, в лице, душою наполненном не полностью, отражается гримаса боли. Одержимость кем-то более грешным чем есть человеческая суть, у Руслана сильнее проявляется после заката. Когда садится солнце, принося с собой тёмные часы. Илья сравнивает его с оборотнем, днём сосед действительно выглядит иначе, ведёт себя тише и почти не привлекает внимание. Под нижними веками не так сильно выделяются припухлые мешочки, губы становятся почти прямыми. Днём Илье кажется, что вот-вот и Руслан улыбнётся словно исцелённый. Но изо дня в день этого не происходит, и Коряков пытается принять сложившийся уклад. Нигде не написано, что жить с потусторонним в одной комнате грешно. Как же Илье жаль, что все так по судьбе идёт несчастно. И он ни слова не говорит, знает, он приютил у себя в сердце отвергнутое небесами желание поделиться половинкой своей души с тем, кто без неё перестаёт овладевать оставшейся. Он выдернет её часть откуда-то из-под рёбер, подарит ему на память, пока у того будут силы вспоминать прошлое. Когда они оба были целыми и наполненными без каких либо союзов. А сам для Руслана обернётся лишь половиной, неполноценной и грубо откушенной. Сколько обещал он миру, сколько амбиций было и стремлений, но судьба не стеснялась насмехаться над Руслановой доверчивостью. И лишь скрытая скорбь иногда вырывается в виде слов бесполезной поддержки. Он наблюдает, как Руслан становится все более и более утратившим себя, и его сердце разрывается от бессилия помочь. Потому что роль наблюдателя устраивает обоих? Илья думает, что Руслану пришлось сделать слишком много выборов, чтобы сейчас иметь желание выбирать. Наверно поэтому он до сих пор живет с ним. Илья не пытается это как-то объяснять. У соседа действительно много странностей, и Коряков на собственном примере убедился, что чем важнее человек, тем меньше мы интересуемся разными мелочами. Мы привыкаем, а исследовательский интерес пропадает вместе с эйфорией от подаренного внимания. Теперь Тушенцов холодный, руки его обдают льдом, как и стены комнаты. Когда наступала морозная колючая осень, отопление, по традиции и правилам бюрократии, приходило всегда позднее. В панельном доме, особенно с торца возле несущей стены, дуло из невидимых мест могильным ветром. Редко можно было прилечь у Руслана под боком, тот, уставший от ежедневной внутренней борьбы, не отталкивает, иногда даже приобнимает по-дружески. Илье приятны эти не имеющие глубокого смысла касания. Он оправдывает это тем, что вместе теплее, но Руслан холодный вот уже несколько месяцев. — Русь? — Нет, — устало говорит он в подушку.  — Я под раковиной осколки нашел, много.  — Блять, — полушёпотом вымучено выдаёт Тушенцов, отворачиваясь от Ильи, — Спи.  Продолжать разговор не захотелось, Илья обреченно посмотрел в потолок и с усилием зажмурился. С Русланом стало невозможно разговаривать в последнее время, обсуждать серьезные или хоть малость эмоциональные темы с ним просто опасно, он начинает злиться, проявляются тики. И уже от такой боли никуда сбежать не получается, особенно Илье. У него не выходит избегать чужое страдания, и он всегда ощущает ее пытки на своей коже и мышцах.  Кажется, что прямо сейчас он начинает испытывать это снова. Илья почувствовал, что его собственное существо наполнилось тревогой, которая окутывала полностью плотной пеленой. Каждый его вздох стал тяжелым и затрудненным, а невидимые руки сжимали его горло. Мрачные тени начали сгущаться по стенам, принимая бесформенные образы. Илья слышал призрачные шорохи и шепот, интуитивно понимая, что они исходят не из мира живых. Множество мрачных силуэтов слились в один, до боли знакомый, набивший оскомину. Атмосфера в комнате стала густой и зловещей, словно смерть сама соткала паутину вокруг Ильи. Его дыхание стало тяжелым и скоротечным, сердце билось в унисон с громкими отголосками ужаса. Его конечности перестали принадлежать хозяину, только лишь глаза продолжали глядеть на зловещий силуэт над грудью. Если Руслан решил его убить, то это будет достойная погибель от рук явно не простого смертного. Но животная часть овладевает мыслями все же сильнее. Страшнее всего было то, что Руслан, его Руслан, добрый парень с больным сердцем, хорошо вписывался в данную ему роль. Холодные неживые распахнутые глаза, недвижимые мышцы лица, он был похож на мертвеца. Или на тёмную сущность. Силуэт продолжал терзать своим безмолвием и безжалостью, заставляя бороться с собственной немощью. Он замер статуей, ни голова, ни тело, ничего не двигалось, Руслан был недвижим, как и сам Илья, пребывающий в гипнотическом страхе от происходящего. — Моргни. Пожалуйста, — с сжатой челюстью пролепетал Коряков, умоляю Бога закончить весь этот кошмар. Руслан, наконец, моргнул и взгляд вернул свою ясность и разум, но Илья больше не мог смотреть на эти сокровища, созданные самым умелым иконописцем. Чёрные радужки в белом обрамлении вызывали у него экзистенциальный ужас, и если глаза — зеркало души, то Рус в эту ночь её явно лишился.  Он кинул взгляд на Руслана, он двигался, но мало чем отличался от ужасающей картины минуту назад. Сосед встряхивает Корякова за плечи обеими руками, смотрит на него с того же ракурса что и полуночный чёрт. Но уже по-человечески. — Че с тобой? — полушёпотом прохрипел Тушенцов, его обеспокоенность отражалась в прерывистости живого голоса, — паничка что ли? Чувство удушения начало сходить на нет, но тревога держалась стабильно. — Не. Страхоебина какая-то привиделась. — Паралич? — со знанием дела предположил Руслан. — Не знаю, — Илья пытался отдышаться, а лёгких будто бы не хватало для того, чтобы насытиться воздухом, — чуть не обосрался. А в мыслях лишь одно: это наказание за то, что посмел увидеть частичку святых в смертном, чья судьба была давно во власти другой стороны. Рядом не Руслан, не тот, кого он знал раньше, и с кем он познакомился очень давно. Лишь собирательный образ из страхов и пороков, его личное наказание. — Руслан, я могу тебе доверять? — Не думаю.

☨☨☨

— Руслан, я могу тебе доверять? — Да. А в чем вопрос то? — А. Мне… видимо показалось. Не важно. — А я тебе? — Не думаю.

☨☨☨

Есть ли в тебе тот секрет, что мне следует узнать? Есть ли та загадка, которую нужно раскрыть? Или я все себе придумал?…

•

•

.

.