Недочеловек

            Хенк считает, что раньше жилось легче — мир был чётко поделен на добро и зло. Видишь, как зареванную девчонку ставит на колени бандосина одна, как у бабки из соседнего подъезда пиздят сумку прямо перед её носом, как четыре ублюдка бьют твоего кореша — то ебашь. Нет, конечно, иногда девчонка сама этого хотела, а кореш торговал наркотой среди мелюзги, но Хенк точно знал, кто из них заслужил руку помощи, а кто нет. Какой-то встроенный индикатор в голове помогал понять ему, что вот эти люди — свои, они хорошие, а те — чужие.       Он предпочитает забывать, что когда рядом Киса, то индикатор нахер ломается. Если есть Киса — все, пацаны, пиздец, Хенк вне морали. Он и скурить травку готов прямо в тубзике между третьим уроком, пока Киса смешинку ловит; и украсть все бухло перед новым годом для пьянки в их будке, хотя отец его за это по головке не погладит. С пацанами не надо думать, кто плохой, кто хороший — есть только они и мир, который против них.       С батей у Хенка все сложно — тот старается вырастить из Бори человека, добропорядочного гражданина и обязательно с образованием, но почему-то не замечает, как сын по факту давно уже троечник и учёба в универе ему нахер не сдалась. Но иногда Боря старается: исправляет оценки и следует указке отца, где ему жить и как, только вот Хенку эта указка поперёк горла. Боря хороший сын: молчит, когда нужно, и не высовывается, когда упрекают. Он удобный. Для отца, для матери, для сестры. Хенк в этот кружок удобства не влазит, да и лезть-то некуда — там уже пиздец тесно. И от этого ему сносит крышу.       Родаки однажды даже везут его в Феодосию к психологу, когда — еще пиздюком в седьмом классе — он скатывается в троечника. С психологом история выходит дикая. Вместо решения одной проблемы, тот выдаёт появление новых. Мать, зареванная, в машине на обратном пути обсуждает эмоциональный дальтонизм, устраивает истерику прямо на глазах у Бори и обвиняет во всем отца. Месяц родаки не разговаривают, мать одна собирается возить Борю к психологу, несколько раз даже получается, но позже всё стопорится, и по итогу больше к мозгоправам его никто не возит. Да и нет необходимости — Хенк поддерживает образ пай-мальчика в доме, не так часто лезет в драки и каждый раз отпрашивается на ночёвку к Кисе.       На воле Хенк дышит полной грудью и забывает все нравоучения, иногда вспоминает что-то про травматическую соматизацию, которую вычитал в гугле, однако чаще в голове всплывает голос, советующий ему дать каждой эмоции цвет, — это должно помочь избавиться от дихотомического мышления.       Получается крайне скудно: если все в жизни хорошо — значит цвет, конечно, белый, но иногда хочется назвать жёлтый, ядреный такой, как один из початков кукурузы, который раньше Боря уплетал за обе щеки вместе с Оксанкой. Если Хенку в момент плохо — то цвет чаще чёрный, иногда коричневый. Это редкость, но все же хоть что-то.       Хэнк ну... старается, типа. Он же, в принципе, эмоциям поддаётся с трудом, поэтому и интерпретация кажется лишней. Мел вот всю эту психотерапевтическую муть любит, читает вслух заумные книжки, которые стопкой лежат в углу возле гитары Кисы, когда Боря свободен. У них часто такие диванные встречи занимают часы обсуждения.       Как-то раз Мел цитирует Фромма и вычитывает целые абзацы для Хенка, пока бутылки пиваса на столе остаются нетронутыми.       —«... жизнь индивида есть не что иное, как процесс рождения самого себя, — голос у Мела приятный, мелодичный такой, Хэнку слушать его хочется часами, пока тот читает вслух. — По существу, мы должны бы полностью родиться к моменту смерти, но судьба большинства людей трагична: они умирают, так и не успев родиться». — Глаза у Мела мерцают синевой, улыбка расползается по лицу и греет душу. В руках у него книга в мягкой обложке с порванным корешком, пустых полей Хенк не замечает, потому что все кругом исписано крупным и ровным кудреватым почерком, без помарок.       Хенку с Мелом хорошо. Между ними дружеские отношения, которые независимо от обстоятельств сближают. Да, конечно, они не переписываются с Мелом каждую секунду как с Кисой, не ржут, будто угашенные как с Геной, не скуривают сигарету одну на двоих во дворе школы. Нет, для дружбы с Мелом этого не надо — хватает частых погружений в безмолвный восторг перед вечным прибоем, и оба так и не могут привыкнуть к такой красоте: молочные купола неба и бесконечное темно-синее море, бездонное и взволнованное — пробуждает в них чувство, Хенк думает, что оно должно быть обязательно цвета лазури. Вроде хорошо, но хорошо уже по-другому.       — Ведь все именно так, пацаны, — Мел бушует волной возбужденно, с ним так всегда, когда он находит что-то важное для себя, — человек изначально нечто промежуточное и несовершенное. Мы рождаемся неполноценными и всю жизнь эту неполноценность стараемся устранить, — пальцы у него трясутся, губы растягиваются в нервную улыбку, — лепим себя из пустоты, тут и от куколки до бабочки недалеко, да хоть из бабочки в куколку — не суть. Цель всего одна — мы развиваемся, вот что важно, конечно, с мнением того, что человек может умереть и не пройти рождение самого себя, я не согласен, ибо в момент смерти человек уже исчерпал весь свой потенциал, развиваться некуда — это конечная его роста, а значит...       Не заканчивает, а потом молчит как-то загнанно, смотрит сперва на Хенка в углу дивана, на Кису с гитарой наперевес, и опять на Борю. Ждёт вердикта, пока глаза мерцают рассудочным льдом.       Боря спорить не хочет, но высказаться все же пытается.       — Мне кажется все наоборот.       Киса перестаёт бренчать, пялится из-под чёлки на них и мажет отстраненным взглядом.       Боря продолжает.       — В человеке ведь уже заложено все. Тут не только влияние ДНК или родаков, там, тут ведь и общество в целом. — Он тормозит на секунду, обдумывает каждое слово и тупит в пол. — Не ты лепишь себя, а они. Значит человек пройти этот, как его там, процесс рождение самого себя не может. Ну, то есть вот этого "самого себя" не существует, рождаться как бы и нечему.       Хенк чувствует, что Киса на него глазеет неотрывно, пока откладывает гитару и закуривает. Лицо полыхает алым из-за зажженной сигареты у самого носа, белки налиты кровью, но взгляд блестит трезво. Киса в последнее время вообще от него не отходит, держится всегда близко и, когда они остаются одни, то молчит, Хенку от этого дико. Странно всё — обычно Ваню хуй заткнешь, а теперь по-другому, кажется, случилось что, но Киса отмалчивается, будто все ок.       — Ебать, Хенкалина, ты слушал, что ли, его? — Киса пыхтит вовсю и ржёт. Проталкивается к дивану, валится между Мелом и Хэнком и заезжает локтем по рёбрам последнего. Боре бы садануть в ответ, но желания вообще нет.       Мел внимательно слушает, смотрит на Хенка любопытно, будто реально над глупыми словами задумывается и кивает. Понимающе.       — Естественно, человек проецирует окружающий мир и обстановку, в которой он существует, но невозможно исключать и энтелехию тела, то есть конечную стадию любого процесса превращения, — Ваня фыркает на фоне, откидывает голову назад и затягивается. — Если говорить проще, то душу. Влияние извне уже не столь значительно, тут концентрат его сущности. Общество здесь не причём, с родителями, следовательно, все аналогично. Смысл «рождения самого себя» в трансформации недочеловека в цельную личность через созидательную силу, которую необходимо развивать самому.       Хенк пытается вычленить из монолога Мела суть, но Киса своими тупыми издёвками все портит.       — Недочеловек ты наш, уже употребил, что ли, а? — Ваня тянется к бутылке, пока табак сыпется на джинсы. — Пивас уже тёплый, — морщится раздражённо, когда каждому в руку по алкашне тычет. — Хватит балакать уже.       Хенку пить вообще не хочется, потому как предпочтение отдаёт рассуждению с Мелом о бытие, предназначении и смерти. Ему хочется высказаться насчёт того, что в жизни все куда сложнее, что не у всех есть эта "созидательная сила", которая превращает тебя из недочеловека в личность, что иногда ты остаёшься этим недочеловеком просто, потому что и душа у тебя изначально недочеловеческая и расти ей некуда. Но Хенк не издаёт ни звука.       Думает, что Мел понять его может не так, примет все близко к сердцу и заморозится. Поэтому к бутылке он все же прикладывается, чувствует, как по стенкам пищевода стекает синий... Плотный, обволакивающий все его нутро. Не ясно, что это значит, но Хенк старается это чувство подавить.       Когда Мел напивается до усрачки, Киса его отвозит домой на мопеде.       Хенк удивляется, что из них троих добухивается Мел, хотя начало было положено именно Ваней. Сам он решает остаться на базе, но говорит Кисе, что вернётся домой на такси, поэтому возвращаться за ним необязательно. Ваня его все же не слушает и приезжает обратно уже к ночи, смотрит волком, будто бы Боря обманом его отпустил.       — Че, не рад?       Хенку ответ даётся с трудом. Его такие вопросы, в принципе, всегда сбивают. Типа, что значит вот это "рад"? Если ему сейчас хорошо, то это значит, что он рад? А если ему и в тишине было и без Вани в кайф — то что? Значит не рад? Или наоборот?       Прокатывает всегда:       — Не знаю, Кис.       Паяльник приходится оставить в стороне — вдруг Хенк сказать успел чего-то лишнего, и Ваня на него набросится с кулаками.       Только Киса спокойно проходит мимо, сваливается на диван и тянется к полной бутылке на столе, — он же так и не выпил нихера с ними, лакнул всего-то ничего и отправился отвозить Мела — даже не жалуется, что градус уже не тот, и пьёт.  Залпом поллитровку, не морщится, хотя бледные скулы его мгновенно распаляются докрасна.       Хенку, честно, цвет этот нравится. Он пьянит и согревает, как гречишный мед, растопленный в кружке чая. Напоминает материнскую помаду, что отпечатывается ярким пятном на щеке, или замерзшие пальцы Оксаны, которые приходится греть своими, несмотря на лютый холод, или подсветку в комнате, когда они с Кисой пересматривают «Евангелион», и из-под шорт Вани выглядывают румяные коленки.       Боря усаживается на подлокотник — Ваня хорошо так разлегся, места нет вообще и забивает на чужие кроссы, которые находятся в опасной близости от его поясницы. Тот и лягнуть может в любой момент, но Хенку че-то похуй.       — Отца предупреди, а то достанется ведь, — Боря лыбится, думает, наверное, это можно считать за заботу.       — У него ночная.       От Вани несёт табаком и жженой резиной за метр, но Боря уже привык, да и запах давно стал родным.       Киса мычит. Тянет по слогам:       — Ясно. — Шмыгает носом и снизу вверх скребет Хенка глазами, вокруг которых кожа собрается в мелкие морщинки. — У Мела крыша подтекает, — голос искажается хрипотой, — а ты его в этом поддерживаешь. — Хенк глядит на Кису в ответ некоторое время, впервые замечая, что с такого ракурса чужая кожа, натянутая на мышцы, кажется загорелой, и Хенк от этого вида оторваться не смеет. Киса сегодня снова с пол-оборота заводится, вот просто потому что захотел, с нихуя. И как всегда начинает нести ересь: — Хочешь, чтоб его в дурку упекли, а, Хенкалина?       Багряный оседает на губах, сбивает воздух из лёгких и тянет-тянет-тянет вниз.       В голове набатом одно: Неужели исчезнет? Раскаленный, безрассудный Киса, от вида которого под ложечкой тянет, вдруг рассеется густым, плотным маревом посреди всего Коктебля? Соберёт все вещи и сбежит от него?       Киса нервный, он может в один момент просто бросить все и свалить. Они уже через это проходили, и Киса смотрел на него в тот день точь-в-точь так же, обжигающе и желчно. Хенку он предлагал смыться вместе с ним, но Боре было жалко маму, а вот Кисе Борю — нет.       — Что ты несешь?       И сейчас не жалко, поэтому кипятком слов его ошпаривает:       — А сам-то не боишься? Ты же у нас тоже немного, — Киса у виска крутит пальцем, провоцирует нагло. Хенк не понимает, какого хуя. — Пиздец, ты же консервированный. — Багровые десны обнажает и скалит зубы. — Ты не ссы, я тебя, бро, сам не сдам, — Боря медленно отводит взгляд от искривленных губ, поворачивается спиной, будто в попытке скрыться, пока Кисины слова душат Хенка не хуже пальцев. — Просто мне интересно, ты ваще че-нидь чувствуешь?       Это пиздец как несправедливо.       Мышцы живота сводит в невыносимый комок, пока Боря часто вдыхает открытым ртом и не понимает, как именно Киса доставляет ему физическую боль. Возможно, своим уебанским отношением к Хенку? Или же тем, как легко он ломает его принципы? Как смешивает его с грязью, когда удобно? Должно быть, все сразу.       — Кис... — От Бори это звучит жалобно. — В чем проблема, а? — Слова он из себя тянет с силой, вытягивает руку, чтобы прикоснуться к Ване и успокоить. — Если я тебя чем-то обидел, честно, прости.       Ладонь ложится на голень с лёгкостью, Хенк ждёт, когда его пнут, но Киса только морщит нос и даже не отталкивает. Лишь после цедит сквозь зубы:       — Да пошёл ты нахуй со своим прости, — затухает тихонько, хотя все равно бесится, — ты лучше на вопрос ответь.       Вот так легко. И, блять, говорит уже без наезда. Как будто минуту назад не намекал, что по Хенку психушка плачет. Как будто это в порядке вещей — хуярить на эмоциональных качелях. Как будто Боря такое отношение заслуживает.       — Вопрос тупой. Я ведь не псих, не маньяк какой-то. — Хенк молчит. Награждает Кису за терпение медленным поглаживанием по икре и продолжает спустя минуту: — Чувствую. Конечно, чувствую.       Боря ладонью ведёт наверх, чувствует худую коленку сквозь ткань джинсов и останавливается, когда замечает, как Киса плотно сжимает губы, искусанные в кровь. Шея покрывается пятнами, кадык нервно дёргается, пока грудь лихорадочно вздымается под безразмерной толстовкой. Хенк думает, что все, Ваня у них под носом заболел, опять будет неделями жаловаться на температуру и мешать Боре своими кружочками нормально слушать Ольгу Васильевну.       — Что происходит, Кис? Вообще не вдупляю, в чем проблема. Ты приехал сюда ради этого, или...       Ваня перебивает вопросом:       — Тогда что насчёт меня? — Скидывает резко ладонь и встаёт с дивана. Подходит близко и теперь уже сам смотрит на Хенка сверху вниз. Продолжает серьёзно, без намека на веселость, холодно: — Раз чувствуешь, то что насчёт меня?       Сердцебиение нарушается уколом далеко-далеко в животе, Хенк даже пытается подняться с подлокотника, но Киса не дает ему такую возможность — держит его за плечо и вдавливает в обивку сильнее. Боря неуклюже сползает чуть ниже.       Смолянистый красный погружается в плоть и расплавляет нервные окончания.       — Ты мой лучший друг, бро, это очевидно, —  хрипло и низко, словно у него пересыхает горло. От пяток до макушки Хенка пробирает дрожь от совершенно вязкого черного взгляда напротив. Не понимает, что происходит и почему на душе так погано. Грязно.       Боря хватает руки Кисы в ответ, пытаясь их отогнать от себя подальше, будто грязь исходит именно от них. Ване это не нравится.       — Я спрашиваю, что ты чувствуешь ко мне, блять. — Ресницы мелко подрагивают в такт загнавшемуся сердцу. — Чув-ству-ешь, понимаешь, а?       Что он хочет от него услышать?       Что ему с ним хорошо? Хотя чаще плохо? Но иногда пиздец как хорошо? Что Боря сам не знает, что чувствовать? И все, что у него есть — это хорошо или плохо, плохо или хорошо, или...       сука, заебало.       Хенк жмурится так сильно, что под веками расплываются яркие круги. Губы вздрагивают в попытке сдержать истеричный смешок. Руки чешутся. Хочется ударить со всей силой, чтоб кожа на костяшках вздулась и лопнула. Удаётся только оттолкнуть Кису и рыкнуть:       — Ничего я к тебе, сука, не чувствую.       Во рту солоно — Хенк ведёт языком изнутри по щеке и понимает, что прокусил.       В зрачках напротив, точно растаявших в кроваво-красных белках, — мрачное понимание. Киса морщится и отворачивается, процедив:       — Заебись.       А после прощается искривленной ухмылкой, полной пренебрежения к Хенку .