Недочеловек

      Когда Киса ведёт себя так, как будто никакого разговора между ними с Хенком не было, и Мел предлагает открыть дуэльный клуб, Боря думает, что это не вяжется с их философией, от слова нихуя. Мела понять можно — у него проблемы на любовном поприще, а вот нахера это все Кисе и Гене, Хенк не вдупляет.       Ване расклад такой нравится: его колбасит во все стороны от возбуждения, и он только рад ночью пиздить чужие мушкеты. И, как ни странно, Хенк его почти не бесит. Киса лишь иногда зыркает на Борю мутным взглядом, словно у него двоится перед глазами, а потом цедит в его сторону колкость. Напоминает, что у них в отношениях не все, как раньше.       С Мелом тоже происходит что-то странное: ещё месяц ранее проповедовал идею созидания, а нынче сам готов стреляться в любой момент.       Нет, что-что явно идёт под откос. И, скорее всего, не одни моральные принципы Бори, которые испаряются, когда адреналин ебашит в крови из-за кражи, а самого Хенка кроет не на шутку. Он орёт вместе с Кисой на заднем сидении, понимая, что тяжесть рукояти лежит в ладони очень кстати. Будто вот там ей самое место.       После случившегося Гена их с радостью спаивает алкашкой, делит с Кисой самокрутку, пока Хенк с Мелом отказываются.       Мела ведёт — он снова начинает ссылаться на зарубежных классиков. Часто у Мела цитаты пиздец какие трагичные, недавно перечитывая Мариенгофа, он загорается идеей набить татуху что-то про души, выставленные на витринах, Хенк, честно, не помнит. Киса за идею топит, но сам смысл в этом нихуя не видит. Поэтому когда один из них предлагает набить «Чёрную весну», Киса блаженно улыбается.       Честно? Хенка корежит от взгляда Кисы, когда сам Боря голый по пояс морщится от неприятного зудения иглы под рёбрами. Опять этот смолянисто-чёрный напротив обгладывает его наголо, а потом за секунду исчезает, и все становится на свои места.       Только лишь спустя дни этот взгляд мажет по нему снова. Точнее, не по нему конкретно, а в целом. И момент этот кажется совсем, блять, неподходящим. Мел блюет в стороне, а Хенк тащит ещё тёплый труп спилберга вместе с Геной и Кисой. Все в лютом ахуе пытаются собраться с мыслями, Гена истерично орёт, а Ваня... вот этими ебнутыми глазами смотрит, будто... ему, пиздец, как все происходящее нравится.       До Хенка впервые доходит, что в их компашке, походу, все со странностями. Ну, иначе это дерьмо никак не объяснить.       Борю от трупа спилберга не трясёт, как Мела, но пальцы рук у него все равно немеют, а сам он с ног до головы покрывается испариной. То ли жарко, то ли холодно. Ебать, а задачка-то не из лёгких.       Киса в итоге общаться начинает с Хенком нормально: снова заезжает за ним перед школой, а после увозит на базу, где Боря либо паяльником своим ебучим орудует, либо псин беспризорных подкармливает.       Как будто все между ними ок. Все за-е-бись.       Вязкая слюна на куртке замерзает коркой от мороза, пока комок собачьей шерсти липнет к пальцам. Пёс жмется к ногам боязливо, ожидая удара, ясно, что не привык ещё к ласке, однако всё равно тянется к Боре мокрым носом.       У Хенка рука тяжёлая, но тёплая, ложится поперёк холки бережно и осторожно движется дальше. Под пальцами одни колтуны и кости, шерсть лезет комьями, а впалые бока раздуваются при каждом вдохе.       — Хенкалина, ты смари, чтоб эта не загуляла у тебя, — Хенк считает, что кликуху Кисе дали неподходящую, ибо он и сейчас давит лыбу, скалит зубами, как настоящая собачело. — А то ведь единственная сучка на районе, что жмётся к тебе.       — Это кобель.       — А меня ебет?       Хенк думает, что Киса, возможно, всё ещё обижен. Сложно понять, что у того после очередного отходняка. Да и, в принципе, Боре чужие эмоции даются с трудом, поэтому сказать наверняка не может.       Безымянный пёс Хенку по душе. Сперва он к себе не подпускал, жался между балками и скалился, когда Боря подкармливать его подходил. А спустя недели уже и за лаской лезет, хотя трясётся от ужаса. Напоминает чем-то Кису: такой же на первый взгляд озлобленный и нервный, но подожди чутка, и вот он уже ищет тебя на пустыре, жмётся к ногам и не отходит.       — Хенкалина, бросай уже это дело, а. — Киса собак не терпит, поэтому ближе не подходит. — Ты мне обещал мопед посмотреть, нам же ещё на пати сегодня, чё, забыл?       Хенка туса как-то не волнует. Ну, бухнет он чутка среди однокашников, может, и нюхнет че-нидь, если Киса подгонит, только какая разница? Ему и так тут хорошо, среди битых кирпичей и завывающих псов в диких кустарниках. И под пальцами ощущать живую печку из плоти и костей — куда приятней, чем запотевшую бутылку пиваса.       — Его вся стая гонит, думаешь, сможет следующую зиму пережить? — Треплет дворнягу за ухом и морщится. — Или весну? Тут же бешеных столько.       — Бля-я-а-а, так давай его к себе забери. — С раздражением предлагает Киса и топчется на месте. — Или го отцу Гендосины принесём эту шавку, чтоб уж в следующий раз, если мы пиздить будем че-нидь, то псина хотя бы не лаяла.       М-да, Киса и не такое сказануть может.       Хенк проходится в последний раз по истощенным бокам и поднимается с места. Думает, вечером надо будет ливеркой закупиться, чтоб больше никто из дворовых без куска жратвы не остался. Прощается с псом кивком, будто тот его поймёт, и обращается к Кисе одним словом:       — Пошли.       На базе Боря не успевает вплавить в шов сетку, как путает ручку паяльника и руками за жало берётся.       Несёт обожжённым мясом, пока Киса злится, орёт во всю и матом покрывает Хенка с головой в попытках найти ебанный тазик. Льёт ледяную воду и тащит Борю к тазику прямо за шкирку, так как Хенк заниматься этой ерундой не собирается — обжёгся он несильно, чего трагедию устраивать? Киса сам весь мокрый, похож на облезлую псину, и рычит точь-в-точь также.       — Пиздец, Хенк, чё нынче у тебя с руками?       Ваня цепляет Борю за запястья сильно и держит их так, чтобы полностью погрузить обожженные руки Хенка в воду. Рукава толстовки Кисы мочатся следом, когда лица в отражении размывает дыханием. Ладони у Кисы горячие, с содранными в кровь заусенцами и крупными ногтевыми пластинами квадратиком, если кратко, то вовсе не те пальцы, по которым сохнут девчонки. Им там обычно тонкие и длинные заходят, Боря эту помешанность не понимает, хотя Киса ему вкидывает просто: «Входят лучше». Как будто проверял. Ну его нахуй.       У Вани, на редкость, ебло серьёзное, пока он сверху давит руками чужие. И все так ровнехенько, пальцем на палец: мизинец Вани на мизинец Бори, следом — безымянный Кисы на безымянный Хенка. Боре такое положение кажется правильным, пока в средостении расползается горчичный. Прямо под цвет ебучего тазика. Смешно.       Кисе держать его необязательно, но отодвигаться он как-то не торопится, пока кожа покрывается волдырями. Все же спустя минуту немых касаний Ваня оставляет Борю и идёт гуглить в инете, что делать дальше.       Вздутая кожа под давлением пальцев вот-вот разорвёт стенки. Хенку интересно, почему физическую боль получается определить сразу, а дерьмо в сердце — ваще никак. Как там его Киса назвал? Замороженный, да? Реально походу такой.       Боря смотрит, как кожа расслаивается и не замечает, что Киса на него давно уж лупит глазами.       — Тут в инете пишут, что зубная паста поможет.       Потом он садится на корточки, прикасается как-то заторможено к Хенку, ведёт ногтем по венам и медлит, пока Боря ему что-то скажет. Мол, ладно, ебашь. Но Хенк только кивает, понимая, что Кисины пальцы, пиздец, какие красивые.       Второй рукой Ваня размазывает зубную пасту и ждёт, наверное, что Хенк его поблагодарит, но тот уверен, что сам во всем виноват и справиться должен был без чьей-либо помощи.       — Кис, мне нужно закончить все.       — Еблан? — И снова не отпускает, цепляется до синяков. — Посрать уже, — задерживается взглядом на Хенке, продолжая: — на такси завалимся на пати. Там и бухла нажрешься, обезбола у меня с собою нет.       Тусич выходит славный, только вот Киса успевает разболтать все про клуб Толстому. Хенк считает, что ситуация пиздец, с Ваней он срется красочно, до белых пятен в глазах. Окно в телеграмме с Кисой молчит несколько дней, а ожог сходит на нет.       Хенк только надеется, что Киса в историю очередную не вляпается, что батя не спугнет его ебучий колонией для несовершеннолетних, что он не передознется где-то на хате. Ага, конечно, чё, так легко все будет, что ли? Вот, блять, и сообщение от Ритуси, долбящее по нервам: 02:32 у кисы походу трип!!!!!! приезжай пожлста       Хенк вываливается из дома шумно, хотя никто из родни так и не просыпается, и выбегает на улицу без куртки. Внутри скапливается комом вишнёвый. Он давит и душит, но Боря старается этого не замечать, пока бежит километрами до квартиры Риты, пока расталкивает пьяных вусмерть долбоебов в коридоре, пока орёт Рите, чтобы эту ебанную дверь толкана открыла.       Ритка сама набухалась изрядно — ноги её не держат, а Киса комком лежит в углу и пялит на все вмазано блюдцами своими ебучими. Хенк по виду Вани понимает, что трипом здесь не пахнет. Рита, походу, просто никогда в жизни с этим не сталкивалась, не видела, как Киса хуярит розочкой себе руки с желанием вытащить тараканов, застрявших в порах; или как долбит затылком стену, когда начинает слышать голос Кобейна; или как извивается в объятиях Хенка, заливая его пеной изо рта; или... блять, Хенк хотел бы не знать.       Ваня спокойный и тихий, что уже странно, равнодушно садится в такси, прижимается щекой к плечу Хенка и молчит, пока их отвозят на базу. Там их хотя бы не тронут, и Киса сможет от всего дерьма отойти.       На диване вдвоем лежать тесно, поэтому Хенк позволяет занять все место Кисе, который ещё и слова не вымолвил за все это время. Ване сейчас не до разговоров, он ноги прижимает ближе к телу и оставляет чутка места, чтобы Хенк смог сесть рядом. Значит башка-то у него всё ещё варит — уже хорошо.       Заснуть получается с трудом, и то Хенка будит Киса, который уже и стоять на ногах нормально может и лакать из бутылки алкашку, будто бы несколько часов назад не был объебанным. Пиздец, и как это дерьмо на палках можно назвать?       — Кис, ты уже совсем? — Голос искажается хрипотой.       Кости хрустят следом.       Киса все ещё заторможенный — реагирует не сразу на то, как выхватывают бутылку. Волосы его вихрем лежат на лбу, глаза краснющие сверкают злобой, а нос, как всегда, забитый, сморщен в раздражении. Ваня сейчас не молчит, долбит яростью:       — Верни. — И тянется за рукой Хенка.       Боря чувствует запах железа и что-то с хинной кислотой, свежее, ментоловое и холодное на язык. Киса наваливается сильнее, зажимая его к стене, однако Хенк не отступает, не сдвигается ни на йоту, пока пиво льётся по кисти.       — Если не отдашь, блять, — говорит Ваня бешено, — то посажу тебя, еблан, насухую.       Звучит так-то угрожающе, и оба вспыхивают мгновенно, хотя Киса бьет первым. Драка выходит сракосносная: оба сонные и уставшие пытаются вмазать друг другу посильнее, но получаются какие-то жалкие удары по почкам, рёбрам и зубам. Те даже не кровят, как обычно, и слизистая на деснах не сползается в глотку. Не по-пацански получается.       Хенк, естественно, успокаивается раньше, валит Кису на пол и удерживает его всем весом, чтобы того наконец бешенство отпустило. Когда Ваня под ним затихает, дышит загнано в трешер и играет в молчанку — Боря хватку ослабляет.       — Угомонился?       У Кисы затравленный взгляд и щеки покрыты румянцем. Если бы Хенк Ваню не знал, то посчитал бы, что он смущен — вон же жмется под ним, как девчонка перед поцелуем, и вздрагивает от каждого движения, будто в страхе, что он под юбку залезет.       — А чё, не ясно, Хенкалина? — Толкает Борю в плечо, и тот в ответ его отпускает.       Наверное, надо уже все прояснить, а то они так долго морозиться друг с другом будут. Хенк хочет потянуться за Кисой, когда решается на шаг.       — Кис, меня подзаебало это все, скажи, что происходит. — Ваня идёт к зеркалке в игровом автомате, чтобы привести свое ебло в норму, и даже не слушает. — Ты за мать переживаешь? — В отражении тяжёлый взгляд Кисы, искривленные губы и вяжущая горечь. — Или из-за моего отца так? Боишься, что в колонию может упечь? Ты же знаешь, что я ему этого не позволю.       Хенк ожидает все что угодно, но только не ядовитого смеха, который льётся из Кисы вместе с издевкой.       — Никого я, блять, не боюсь. — С показной дерзостью выплевывает Ваня, поворачивается к Хенку и смотрит... как будто с ненавистью? — Ни твоего отца, уёбка, ни колонию эту ебаную, — его голос больше походит на грубый скрежет, — ни тебя, суку такую.       Хенк в ауте.       Вот так просто осознание этого факта бьёт Борю сильнее, чем хук в челюсть. Пиздец... и как он раньше этого не заметил?       — Ты меня боишься?       Киса кулаки сжимает до предела, голову под тяжестью мыслей отпускает вниз и сдерживает себя, чтобы снова не полезть в драку. Впервые. Ему же обычно похую, кто перед ним стоит: он так и так нарвется, погрызется на славу, а потом уйдёт зализывать раны. А сейчас вот стоит истуканом, потому что, блять, боится. И кого? Борьку, что ли? Того самого, что перед отцом унижается, лишь бы бедного Кису в обезьянник не отправляли? Что прячет у себя в комнате заначку пакетиков хи-хи, когда Ване это нужно? Че, реально?       Боря зачем-то пытается обнять Кису, хотя изнутри волна мрачного понимания проходится по позвоночнику — лучшему другу он оказывается чужим человеком, перед которым тот дрожит от страха. Киса дёргается, но Хенк прижимает к себе сильнее, чувствуя корпусом твёрдые мышцы. Дыхание тяжелеет. Хенк понимает, что все идёт не так, как надо. Все через задницу. И он пытается исправить. Говорит как на духу, не задумываясь:       — Кис... Давай поговорим.       Ваня головы не поднимает, из объятий не выходит, но продолжает говорить испуганно, с панической ноткой в голосе:       — А чё, прошлого раза не хватило?       — Давай не так, как в прошлый раз. По-нормальному.       В зеркалке напротив Хенк видит ворох волос и кусок оголенной шеи.       — Чего ты лезешь ко мне? – Бормочет Киса ему прямо в ключицу. — Ты же сам сказал, что на меня тебе похуй.       — Я такого не говорил, — отвечает он тускло.       Киса вздрагивает, словно от пощечины, и отстраняется. Смотрит как-то глупо, ошарашенно, будто не ожидал такого услышать, но потом его лицо становится серьезным — с каким обычно он предъявляет мусорам после того, как те его палят за продажей.       Раздаётся резко и уверенно:       — А, тоха, это же трип был, — сплевывает кровь через плечо Хенка, языком проходится по деснам и морщится от боли. — И про Мела, и про недочеловека, — Борю встречает совершенно чёрный взгляд, — и про чувства, бля, сорян, точнее про их отсутствие — тоже трип, да?       Кровь у Кисы вскипает кислотой в венах. Тут только один вариант: притянуть Ваню к себе сильнее, поглаживая мизинцем мочку уха в попытке смягчить острые углы.       Вроде даже что-то получается.       — Ты меня не так понял. — Начинает Хенк. — Я тобой дорожу, очень-очень сильно. — Боря неосознанно прикусывает щеку, ощущая сухие губы Вани вдоль нижней челюсти. — Ты мой лучший друг. — Острые зубы в опасной близости от сонной артерии... бля, Киса же и загрызть так может. — Ты мне как брат, Вань...       Киса отталкивает Борю так резко, что тот едва удерживается на ногах.       — Думаешь, после такого можно оставаться друзьями? — Свирепо сипит он.       — После чего «такого»?       Ваню разрывает, мандражит из стороны в сторону. Неужели успел юзануть за это время?       Молчание тяжело давит на плечи.       Боря глядит в пустоту некоторое время, чувствуя накатывающие волны боли и обдумывая выйти покурить, пока у Кисы ебаный отходняк. Он сжимает виски со всей силы и желает лишь одного — размозжить себе череп. Киса в ответ не смотрит, шмыгает только, носком кроссовок водит туда-сюда, размазывая по полу грязь, пока пытается скрыть дрожь в пальцах. А потом неожиданно обращается язвительно, чуть ли не с желчью:       — Говоришь, хочешь по-нормальному, да?       Хенк хочет ответить, что они, походу, по-нормальному не умеют, но решает заткнуться.       — Ну так давай. Раз я для тебя так дорог, что уж братом заделался, — ощетинивается и ухмылкой режет губы, — то, наверное, и выслушать меня сможешь. — Шарит в карманах в поисках сигарет, косит на Хенка и вальяжно откидывается затылком о стену, пока между зубами незажженная сигарета мельтешит. — Я ебнуться успел в одного человека. С головой.       Киса делает короткую паузу, затягиваясь сквозь сжатые зубы с ебанным наслаждением, и дымит во всю.       — Не так, как раньше, понял? — Говорит серьезно, и недавнишняя паника в нем оседает пеплом на кроссы. — Как будто по-настоящему. Меня ведёт, что пиздец. — Лыбится, затаив дыхание. — И трясёт. От злости, от желания. — И через мгновение кривится, будто от мерзости, осевшей на языке. — От любви этой ебланской.       — Влюбился?       Киса хмыкает.       — Типо того.       Зубы у него окрашиваются в алый, и он снова сплевывает на пол.       — Так это ж хорошо, Кис.       Боря, наверное, рад. Любовь — это же отлично, там и окрыляет до пизды, ебашит от эндорфина и энергии столько, что можно сворачивать горы. Хенк, конечно, на себе ещё эту наркоту не испытывал, но, думается, ему и так живётся в кайф.       Киса молчит, будто слово «хорошо» подходит в самую последнюю очередь. Хенку страшно думать, что это может значить.       — Парень, что ли, у неё есть?       — Если бы, — ржёт с издевкой.       Хенк не вдупляет.       — Ей сорокет? Или у неё дети уже есть?       В ответ лаконичное:       — Хуже.       Что, блять, может быть хуже?       — Лесбоса?       Повисает молчание, и каждая затяжка слышится наравне со скрежетом под окнами.       — Это мужик.       Пиздец.       Хенк не издаёт ни звука в течение минуты, таращится на Кису и ногтями сдирает заусенцы. Он даже предпринимает попытку все забыть, ну или хотя бы исправить:       — Ты ведь по девочкам, Кис, я-то знаю.       — Да нихуя ты меня не знаешь. — Раздражённо отвечает Ваня.       Боря исчерпывающе затыкается. Не знает, как на информацию надо правильно реагировать. Кажется, вот этого "правильного" и не существует.       — Просто представить тебя не могу с кем-то... — подаётся неуверенный голос, и Боря стопорится. — Чтоб ты...       — Что? — Звучит следом свирепо, желчно: — Чтоб я хуй сосал не вкусный?       И опять на лице оскал. Разъяренный и недобрый.       — Кис... Ты такого не говори.       — Днище сносит из-за того, что брательник твой пидерасиной оказался?       — Проблема не в этом, просто не надо такое о себе говорить. — Делает короткую паузу, пытаясь подобрать слова. — Ты ведь не пидорас. — Глазами прилипает к полу. — Ну понесло тебя чутка, бывает. Может, ты путаешь вообще.       Киса вспыхивает рассерженным пламенем.       — Что путаю, бля? — Сплевывает: — Что сосаться хочу, да и отсосать хуйца не против?       Сука.       Киса реакцией Хенка как будто даже рад, достаёт другую сигарету и прикладывается по новой.       — Блять. Ты ведь с ним... — застревает на ходу, — ещё не?...       Ваня отрезает:       — Нет. Ни сосался, ни сосал. — Очередная затяжка. — Заслуживаю похвалу, Хенкалина?       Боря наклоняется ближе и шёпотом обращается к Ване, будто их кто-то в этой глуши может подслушать.       — Я его знаю?       — Тебя это ебать не должно.       Значит знает...       — Хочешь, убью его? — Не спрашивает даже, а констатирует факт. — Чтоб жизнь не портил.       Киса смотрит странно, вмазанно, ну точно он нюхнул, подходит ближе, руками хватаясь за воротник, и тащит к себе. Озлобленные лучи отражаются в стекленеющих глазах, прежде чем Хенк думает, что сейчас ему вмажут. Но удара не следует, лишь одно обещание:       — Я как-нибудь сам, Борь.       А потом его отпускают. Вот так просто. Хенк словам Вани верит беспрекословно, потому что иначе никак.       Когда Хенк видит перед собой Илью, едва сдерживающего слезы, его ебашит флешбеками. Вот этими, в которых Кису трясёт перед признанием.       В зрачках Кудина — та же истерика, тот же потерянный взгляд, и мандражит его точь-в-точь так же. Перед Хенком бьётся в конвульсиях Илья, но стоит в глазах лишь объебанный Киса. Не тот, который прямо сейчас угрожает бармену, вот-вот готовый спустить курок в чужую черепушку; а тот, что вчера выворачивал себе пальцы с остекленевшим взглядом и перекошенным ртом. Тот, что вгрызался в него с отчаянием, цеплялся крепкой хваткой в плечи до побеления, а потом отшвыривал от себя, будто Боря был ему нахуй после этого не нужен.       Бармен, сука такая, в чужих страданий не ебет. Ему глубоко насрать на то, что Кудина рвёт на части, что вся семья идёт нахер из-за Игоря, что Илья готов себе голову уебашить, лишь бы за честь постоять. У Кисы тоже все по пизде из-за таких, как Игорь. Педерастов этих. Они ведь Кисе всю жизнь похерят, если тот с ними свяжется, а Ваня и не поймёт ничего. Будет любить, как умеет, отдаваться всей душой в отношения, он один так умеет, Хенк знает; а потом Кису наебут, шантажировать станут, как Игорь этот сраный. Ваню смешают с грязью, опустошат полностью, вывернут наизнанку потехи ради и оставят мучаться.       Борю такой исход не устраивает.       Кристально чистая мысль простреливает его раньше, чем шальная пуля: Кису он никогда опустошенным видеть не хочет. Да и, в принципе, любого. Никто такого унижения не заслуживает. Ни Мел, ни Толстый, ни Илья. И только не Ваня.       Мысль-то светлая, белесая, стелется туманом в кишках, и сразу в животе становится теплее. Приятней даже. Хенк считает, что это должно быть озарение или созидательная сила, о которой говорил Мел. Рождение самого себя, это же он втирал? Вот такое оно. Как топлёное молоко.       Когда Хенк вышибает голову бармену — чувства не поддаются цвету. Молоко кипящей пеной убегает, льётся за шиворот и испаряется, будто его и не было вовсе.       Ни хорошо ни плохо.       Странно это все.       Хенк не понимает, почему чувств никаких нет.       Водяной вал полощет кроссы, из-за чего мёрзнут пальцы, а Илья рядом стучит зубами и повторяет шёпотом «спасибо-спасибо-спасибо», пока на периферии пацаны топят бармена. Надо помочь, но Кудин не пускает, держит крепко и сказать что-то пытается. Вот же заика. Ладно, сами справятся.       Мел почему-то косится на них отчужденно, словно не узнает ни одного из них, а потом отворачивается и съеживается в комок. Блюет. Снова. Хотя уже и нечем. Киса рядом поддерживает, помогает ему встать и лыбится с таким удовольствием, будто бы уже успел употребить. Пялится на Хенка с нескрываемым интересом, а после подходит к нему вальяжно, по-хозяйски проходит пятерней по чужой макушке и выдаёт цитатой:       — А ты у нас, оказывается, девочка-пиздец.       Как будто хвалит.       Хенку должно быть приятно от слов, но внутри ничего не отзывается. Лишь только по возвращении домой Боря чувствует, как судорогой сводит ноги, и тот подстреленной птицей валится прямо возле входной двери, пока под мокрыми кроссами разбухает паркет. Швы чернеют на глазах, плашки задираются кверху.       Треники неприятно липнут к коже, но Хенка ебашит совсем не по этой причине. Он думает, наверное, недочеловек в нем мечется, поэтому стоять на ногах не получается. Вот такое оно, перерождение? С Мелом происходит то же самое после дуэли со спилбергом? Или у каждого рождение это ебаное проявляется по-разному? Хенк ведь, по факту, сделал доброе дело: прикончил одного ублюдка без страха, чётко так, попал ровнехенько прямо в лоб, и руки у него почти не тряслись, потому что знал — так будет правильно, по справедливости. Он и сейчас это понимает. Не ясно только одно: почему ноги не слушаются уже минут десять? Мёртвым грузом лежат на полу, будто окоченевшие, и не двигаются. Надо ведь встать, вещи постирать как можно скорее и отмыться от запаха крови. Сделать домашку, в конце концов.       Когда входная дверь открывается, и мать от испуга охает, Хенк понимает, что сидит на полу больше часа. Мама беспокоится, спрашивает, что Боря делает на паркете, а тот ей в ответ:       — Подскользнулся, ма.       И лужа рядом тому в доказательство.       Она подхватывает и помогает подняться, шарит и царапает ногтями щеку, когда встревоженно осматривает сына с ног до головы. Тянется к нему и клюёт в лоб, ибо ничего странного не замечает, кроме прилипшего песка к одежде.       — Бока, ты хоть покушать успел?       И это ласковое и настолько редкое «Бока» Хенка добивает. Мама называла его так раньше в детстве, когда он пиздюком приходил со школы весь потрепанный и избитый после драки с Кисой (Бока, что же вы за друзья-то такие с Кисловым?) когда у них не выходило сделать домашку на урок технологии, хотя работу с ебучими листьями и орехами надо было сдать на следующий день (Бока, ложись спать); когда он валился в родительскую кровать после ссоры матери с отцом (Бока, люблю вас с Оксаной больше всего на свете) .       Мать теплом согревает и безвольным подбородком умещается на плече, пока её волосы с серебристыми бликами щекочут Хенку нос. Снова мажет сухими губами и улыбается взволнованно, так что лицо искажается сеткой морщин.       Боре становится хорошо, и недочеловек внутри уже не трепыхается, смотрит на мать упоенно и движется навстречу к объятию.       К вечеру Хенка как будто отпускает — он успевает закинуть все вещи в стирку, поужинать в кругу семьи и накалякать сочинение по русичу, когда телефон разрывает от пересылаемых тиктоков Кисы. Боря залипать в мемы не хочет, поэтому снова и снова возвращается к словам Мела. Походу, у него пластинка заедает, иначе как вот эту одержимость объяснить? Он даже гуглит про энтелехию тела, как-то доходит до Ницше, а потом вообще скачивает с левого сайта Достоевского. Читается туго, да и глаза слипаются, решает после, что надо разобраться с Ольгой Васильевной насчёт «Идиота». И обязательно с мамой потом обсудить прочитанное, она-то у него раньше читала, когда время было, даже своя библиотека была в Самаре, пока её отец в Коктебель не увёз.       Разговор с Ольгой Васильевной почти удаётся начать в перерыве между физрой и матешей, но Хенк отвлекается на Кису, который трётся со старшаком из одиннадцатого. Пятки от вида Вани с чужаком прошибает рыжим пламенем. Этот старшак сам весь отдаёт рыжиной со своей мохнатой башкой и зелёными глазищами. Что ему от Кисы надо?       Пиздец, и че Киса там ржёт?       —... чистая жижа для движа, отвечаю, блять, понесёт так, что другого больше не захочется..       Старшак даже не загоняется с того, что Хенк их слышит.       Киса замечает его не сразу, но как только видит Борю, то расплывается в улыбке.       — О, Хенк, смари, что для...       Не успевает закончить — Хенк хватает за шкирку, тащит подальше и спрашивает сквозь стиснутые зубы:       — Ты совсем ебу дал? Ты сейчас и в школе промышлять решил, долбоеб?       Киса в ответ огрызается.       — Может, это ты ебу дал? Да не ссы, Хенкалина, ничо я не промышляю. Так, чисто для себя попробовать.       — Ещё лучше. Тебе прошлого раза не хватило? Ты так сдохнуть, что ли, хочешь от передоза?       — Нахуй ты это начинаешь? — Киса пялится нагло, развязно. — Я ведь говорю, что попробовать просто взял. И то для нас всех, Гендосина рад будет, чё, не знаешь? — Бьёт ладонью дружески по плечам Хенка и продолжает: — Праздник скоро, а ты в мента косишь. Нормально все будет.       Хенк словам верит, думает, наверное, реально он загоняется, но ничего «нормального» не происходит.       Естественно, все идёт по пизде.       Праздником это дерьмо получается назвать с натяжкой. Боря сморщивается весь от желания размозжить себе череп прямо о капот полицейской машины, в которой секунду назад отец трахал Ларису. Лучше бы это он сейчас лежал на дне океана с простреленной башкой, а не Игорь. Легче на душе стало бы вдвойне.       Сука.       Как так-то?       Мелькают образы: разбитое вдребезги зеркало, материнские руки, сломанные дрожью, и острое желание сбежать от реальности.       Мама...       Киса мечется, а Хенк не может понять, что болит — его стопорит долгие секунды, но упоминание матери встряхивает знатно.       Нападает на Кису рефлекторно. Этому его научил отец. Стоять за семью. Всегда. Защищать своих, несмотря на то, кто им угрожает, драться до последнего и не жалеть собственных пальцев, которые уже превратились в мякоть. У папы была тяжелая жизнь, и каждый урок он усвоил на собственной шкуре. Но его закон гласил: эмоции — это удел слабых, жизнь варьируется в силе, а смерть — в её отсутствии. Поэтому, Борь, соберись, пока никто не заметил то, насколько ты жалок.       Боря всячески боялся громких звуков, а потом отец просто повёл его на охоту и научил убивать хладнокровно, без слез, под истошные крики раненых лис. Боря не любил смотреть, как потрошили убитых птиц, чаще всего ещё теплых, и отец таскал его на каждый такой случай, пока он не привык к виду сломанных конечностей и пустых глазниц. Чувствовать с отцом было не выгодно, и от этого зависела вся его жизнь.       Она и зависит, по крайней мере, Хенк так думает многие годы, понимая, что в ином случае папа может решить, что его сын — тряпка. Потому он и молчит на обратном пути домой, хотя костяшки ноют и самого Хенка тянет блевать от духов Ларисы в салоне, которые вяжут на языке неприятной сладостью. Блять.       И хуже всего то, что у Хенка внутри — нихуя. Совсем. Вообще пустота. Глубокая такая, в которую проваливаешься по самое не хочу. Отец че-то пытается объяснить, мямлит, что больше у них с Ларисой не повторится, и Боре лучше маме ничего не говорить, ибо больно ей делать не стоит. Хенк не вслушивается — перед ним встаёт мутная пелена, а в ушах набатом стучит кровь.       Дома Хенк матери в глаза не смотрит, чувствуя себя уебком, но отца подставлять все равно не хочет. Думает, что лучше уж так, чем чужая истерика и крики.       Хенка мутит весь вечер, пока он читает в инете «Бесов». Ловит себя на мысли, что, быть может, он сам хуже всех этих Верховенских, Липутиных и Ставрогиных, потому что он, ну, как бы убил, а внутри его ничего не разрывает. После он отвлекается на сообщения от Кисы, в которых что-то про отца и какую-то перестрелку в Бронксе; и пытается извиниться, но Ваня его сообщения игнорирует.       А через день у них уже намечается дуэль, и Киса, бешеная псина, рычит прямо в ухо во время драки. Одна кровь и выбитые зубы. Приятного мало.       Хенка добивает сильнее найденная куртка Игоря и признание во всем отцу. Тот готов его утопить следом за Игорем, но дрожь в пальцах от выпитой водки не позволяет. Хенк впервые видит, как отец завывает от слез, пока называет сына мудаком и отвозит его обратно домой поздно ночью.       Оксана вся на нервах зовёт их поужинать, но отец валится сразу на диван, пока Боря заставляет себя есть стряпню сестры. Знает, что жратва-то вкусная — у Оксанки всегда сварганить что-то получалось лучше, жалко, что готовила она редко и то на крайняк. И вроде все хорошо, только вот еда у кадыка поперёк, а дальше не идёт. Стоит комом и просто, блять, не идёт. Вообще никак. Да и мутить начинает.       Что-то там внутри гниёт. Наверняка.       Поэтому кусок еды больше не идёт в рот.       Что может гнить заживо? Хенк рассчитывает на какой-нибудь желудок. Кишки, в конце концов. Сердце? Не, не вариант, сердца-то у него и подавно нет. Если бы было, то давно размозжил бы себе череп выстрелом в лоб. Или он че-то не догоняет? Он ведь от раскаяния из кожи вон лезть должен, только вот нихуя. Живёт, ниче так, нормально, не жалуется и большой и крепкий хуй клал на всю эту мораль. А она на него. У них взаимная неприязнь. Все ок. Все за-е-бись.       Только почему-то гниль продолжает идти все выше и выше. Вот-вот выйдет из него разлагающейся плотью и оставит от Хенка одну пустую оболочку.       Хенк не успевает добежать до туалета — приходится блевать в раковину прямо на кухне. У Оксаны глаза на вылет, стоит в ступоре и не понимает, почему так страшно. Родной брат, Боря, тут, живой и дышит, а вроде бы и нет. Кожа у него холодная, очень-очень. Пальцы окоченевшие держатся крепко за раковину, не оторвать, а Оксана старается. Тащит Борю в ванную, пока тот отнекивается со словами «да я просто подавился, Оксан». Она честно хочет поверить каждому слову, но не получается, когда Боря смотрит на неё этим застывшим взглядом, этой бесформенною массой вместо глаз.       Оксана оттирает чужое лицо, но Боря всячески пытается отстраниться — рукой приходится удерживать брата за подбородок. Ей бы не разреветься прямо здесь, не докатиться до настоящей истерики, но внутри нещадно саднит от вида Бори. Больно, что просто пиздец.       — Всё хорошо, Оксан, — шёпотом произносит он.       И она ревёт. Навзрыд.       — Всё будет хорошо, — Хенк её ладони держит в своих, тянется и мажет губами по коже в попытке успокоить. — Это временно все, понимаешь?       Её волосы лезут под ворот толстовки, и это даже приятно, но Хенку херово от того, что довел Оксану до слез. Теперь никто из них не уснет, ладно он, все равно надо было отмыть кухню от блевоты за ночь, чтобы отец или мать не заметили тот пиздец, но Оксана ещё могла бы поспать.       Убираются они вместе и засыпают тоже вместе, прямо как в детстве.       Хенк обещает отцу с убийствами завязать, но прекрасно знает, что не завяжет, пока сам не окажется с простреленной головой. Объясняет себе все просто: смерть должна иметь смысл, если жизнь никогда смысл этот не несла. Поэтому когда намечается дуэль с Раулем, он находит для себя одни сплошные плюсы: если умрёт Рауль, то жить станет легче Ольге, если умрет Хенк, то — отцу. Бля, ну план заебись так-то.       Удивляет лишь то, что Ваня почему-то уверен, что Хенк выживет, и ему от этого дерьма смешно искренне. Он-то себя уже похоронил, а Киса в это время подгребает могилку Раулю.       После пропажи Гены и дуэли Кисы с отцом, у Вани вроде все налаживается. Он даже зовёт Хенка опробовать ту шнягу, что купил ещё у старшака перед праздником, Боря не против отвлечься от мыслей трупов на дне океана и маховика возмездия.       Они с Кисой успевают и опробовать пакетик хи-хи, и обсудить наилучшую концовку киберпанка, и поржать над пальцами Вани на ногах, потому что под наркотой всегда так. А потом происходит какой-то пиздец.       Хенка тормозит знатно на силуэте Ване, он не может собраться с мыслями — не способен оторваться от вида того, как чужие бледные пальцы разминают кисти рук, глядя сзади на беззащитно-белую кожу шеи, на аккуратную кромку стриженых волос. На этом загривке отпечатком остались чужие засосы — яркие, красные… И кто его там?...       В ответ ему хрипло:       — Перестань пялиться, Хенк. Напрягаешь.       Блять.       — Прости. — Боря должен уйти, скрыться, но не успевает и сделать шага, как его хватают за руку.       Хенк разворачивается и встречает совершенно смолянистый взгляд. Он даже не уверен, что хочет от него Киса, когда тот оказывается прямо возле его подбородка, у той самой нежной кожи, на которую пялится уже целую вечность. Хенка пробирает сильная дрожь, и он сдавливает руку Вани в ответ сильнее в попытках образумить того.       — Кис, че творишь?       Молчит, сука такая, и тяжело дышит в шею, перехватывая запястье Бори уже второй рукой, и медленно ведет ею, спуская ниже. Хенк, честно, ничего не понимает, просто позволяет происходящему случиться, чуть свесив голову вниз, когда Киса мягко ведет его руку к напряженному животу под толстовкой.       Твою мать.       — Признаюсь тебе в чувствах, еблан. — Спокойно произносит Ваня, когда ладонь доходит до пупка, до жёстких волос, останавливая ее там. — Я ведь в тебя, блядь... с головой.       Какого хуя?       В голове Хенка одна короткая мысль: «Нанюхался». Конкретно так. До основания. Ваня выжег своей наркотой последние остатки разума. Ну, пиздец, че еще говорить.       Когда приступ смятения в собственном теле сводит мышцы в невыносимый комок, Хенк пытается эту хуйню остановить:       — Вань, ваще не смешно.       Со своего места Боря видит лишь ворох волос Кисы и его предплечье. Он смотрит на их ладони и будто сравнивает, пока его накрывает. Одинаково широкие запястья, короткие ногти, вздувшиеся жилы, которые выделяются острым сгибом на коже.        — Тебе реально на меня так похуй? — вопрос у Вани выходит с нескрываемой надеждой, и Киса злится на себя за проявленную глупость. Он явно допился до белой горячки. — Че, — Киса проходится языком по губам, — даже не стоит на меня?       Он точно спятил. Точно-преточно. Следующая остановка психушка.       Боря отстраняется, но Ваня хватает его за загривок раньше, чем тот успевает свалить, держит как суку на поводке мертвой хваткой на шее. Пиздец, Хенк и не знал, что Ваня так может. Воздух раздирает лёгкие, сдавливает шею фантомным болезненным отпечатком, в то время как Киса не дает ему сбежать и отвернуться. Боря пытается сказать: «Отпусти», но выходит только хриплый вздох.       Ваня замечает напряжение Хенка и пытается от неуверенности Бори избавиться, кусая кожу прямо на стыке с плечом. Хенк задушенно мычит, сжав запястье Кисы сильнее, до боли, но тому, кажется, похуй.       Боря чувствует следы на теле — там, где должны были оказаться синяки от тренировок и драки, а не от одержимой хватки. Киса резцами сжимает кожу до крови — в нем желание сделать больно и утолить голод находит новые способы выражения, пока Боря не способен даже ощутить к этому отвращения. Понятия личного пространства отбивает нахуй, и у них, как ни странно, нет ни злости, ни радости, должно быть что-то кроме бессилия, и когда-то было, но не теперь.       Блять, какой же он ебанат.       Боря отсчитывает время и решает совершить глупейшую ошибку в жизни.       Заебался он.       Нахуй.       Нахуй-нахуй-нахуй все это.       Он хочет быть живым.       Хочет чувствовать, как тепло растекается по пальцам, когда они с Мелом снова смотрят на бушующее море. Как лицо печет от растянутой улыбки в момент встречи с Генкой. Как расплавляет внутренности от искренности Кисы, который гладит его по макушке.       Хочет забыть, как его выворачивает от собственного отражения в зеркале после того, как он блюет желчью. Как остекленевшие глаза Оксаны следят за каждым его движением в страхе, что тот сейчас распадется на куски. Как ломает отца рядом с Борей, которого он несколько дней назад хотел утопить в море вместе с собой.       Да. Хочется простого. Чув-ство-вать.       Разве он просит многого?       Может быть, именно с Кисой это сделать удастся?       Хенк должен попытаться, поэтому он обхватывает лицо Вани и без лишних слов утыкается лбом в чужой, деля один воздух, принимая его нервный вздох как должность, позволяя жару тела Кисы оставить глубокий отпечаток на его коже, как родимое пятно. Миг за мигом стена разума разваливается, оставляя место для чувств.       Боре так сильно подзаебало прятаться, что считает необходимостью доказать себе — он не ощущает страха и сомнений, потому что этого не нужно, и он увидит и поймет, что Ваня — не дурак, прочтет его, как открытую книгу.       Однако между желаниями и реальностью тянется море бедствий. Много лет он наблюдает с одного обрыва, как второй скрывается за водной равниной. Думается, это море ни за что в жизни не оставит его в покое, нарушая внутреннее спокойствие и негу. Ни за что?       Первая волна выбивает почву из-под земли, и Хенк понимает — надвигается другая, от которой никакой помощи не жди. От нее никак не убежать. От нее не спрятаться.       Если Киса видит его прямо сейчас таким пропащим и приговоренным, понимает ли он то, что чувствует Хенк? Понимает ли сам Боря? Почему его голова готова взорваться рядом с ним, а не рядом с кем-то другим?       От глубокой безысходности и прежде чем он успел передумать, Боря тянется к Кисе, прикасаясь разбитыми губами ко рту. В ответ ему не поцелуй, а болезненный укус между сбитыми костяшками и очередной атакой, между растекшейся кровью под носом и всхлипами Кисы от одержимого желания взаимности со стороны Бори. Хенк понимает, что уже знает, как целуется Ваня. Грубо, надавливая твердой рукой на подбородок, скользя сухими губами по коже и млея, когда Хенк, сильнее физически и старше, поддается его порыву и приоткрывает рот. И этот момент — момент сломленного сопротивления — он особенно сладок для Кисы. Пользуясь ситуацией, он на полувздохе углубляет поцелуй, ударившись заживающими деснами о чужие зубы.       Кровь не заливает глотку, блевотина не выходит наружу, но Боря чувствует её в своём животе, морщась до потемнения в глазах. Гниль уродливо и тягуче стекает вниз живота, затягиваясь в узел боли.       Это не должно было быть настолько отвратительно. Он целовался раньше. Много раз. Почему сейчас кажется, что вместо поцелуя он протягивает к виску дуло пистолета? Сколько ему хватит секунд, чтобы спустить курок? Десять? Шесть?       Две.       Господи. Господи, блять. Блять. Блять. Блять. Нахуй. Пусть все идёт нахуй. Если он не сдохнет сегодня, то он точно прикончит себя сам, чтобы все забыть. Всё. До самой последней мелочи в виде мелких веснушек на плечах Кисы. До самого последнего задушенного вдоха. Забудет. Самостоятельно вытравит эту дурь из своей головы, как раньше.       Но почему это так сложно?       Плохо получается разобрать, что его, а что нет.        Руки, губы, воздух — на двоих.       Хенк сжимает зубы, чтобы прекратить, что сам же начал. Сильный толчок в плечо — почти такой же болезненный, как укол остро заточенного ножа — и Борю уже придавливают спиной к холодным плиткам стены.       — Тебе не нравится? — Просто замечает Киса, собственнически сжимая другой рукой ещё не вставший член, будто говоря «ну давай, попробуй сопротивляться, и я тебе его вырву».       А ведь Боря не любит так — быстро, взахлеб, почти больно. Нервная, судорожная дрожь, проходящая по телу от осознания, что можно просто отключить мозг и подчиниться тому, что не нравится, чтобы ненавистью к себе крыло — пьянит, на это подсаживаешься.       Внутри черным-черно и мерзко.       Боря не догадывается, почему его душит непонятное ощущение несовпадения и неясности, будто он не смог найти дорогу домой. Может быть, Киса притворяется, и это все затяжная шутка, чтобы выставить Хенка уебаном? Буквально через секунду он вытрет руки и с брезгливой ухмылкой спросит: «Так вот чего ты хочешь, Борь? Чтобы тебя сломал такой, как я?». Верно? Все именно для этого?       Если нет, то зачем это все: ласки на грани унижения и признания с немой угрозой?       Хенка озаряет за секунду, и он высвобождается из тесноты чужих рук.       Что там ему Киса затирал про любовь? Что у него все по-настоящему, не так, как раньше, да? Ха-ха. Смешно. Это же, блять, не любовь. Че, не видишь?       Это сплошные кровоподтеки, вывернутые и раздробленные кости и ненависть-ненависть-ненависть. Вот что это. Она именно так и ощущается — остекленевшим взглядом и выбитыми зубами.       Ничего внутри не меняется: все так же пусто и по отношению к Кисе, и к жизни, в целом.       Отрезает нить одним предложением:       — Я ухожу.       Сбегает быстро, так что Киса опомниться не успевает. Тот ночью строчит много (недо)извинений, мол, «сорян бро походу я поторопился» или «чел, мы же этого оба хотели правильно?». Хенк на все отвечает односложно, например, «да, поторопился» или «да, оба». Умалчивает, что Боре хотелось лишь одного — чтобы все было как раньше, без трупов и пустоты в сердце.       Когда на следующий день их на базе встречают отец и Бабич, обсуждая новую программу клуба «Черная Весна», затирая про борьбу с нечистью: людей с нетрадиционной ориентацией и наркоманами, — Киса срывается. Может, потому что оба эти термина напрямую относится именно к Кисе, а может, потому что давно хочет Борю убить. Он же сам ему как-то раз обещал. Молодец, че. Слово хотя бы держит. А Хенка не жалко, можете добивать, он не против, ибо и так не жилец. Поэтому и сжигает базу без зазрения совести, терять же нечего, так что не жалко.       — Это... что такое?       Жалко чутка мать, которая встречает его с деньгами в растопыренных карманах, и не понимает, почему сын мёртвой тушей заваливается в ванну и закрывает перед её носом дверь.       — Что произошло? — лишь выдавливает она из себя.       Керосином несёт так, что выжигает напрочь слизистую. Кожа слезает, сворачивается мерзкой корочкой в раковине. Вода течёт мерно, ровно так. Плавно. Хенк так же плавно раскалывается, осыпается на пол кусками конечностей в ванной, пока мать долбит в дверь.       — Что у тебя с лицом? Ты где столько денег взял?       Кафель пятки морозит, но Хенку плевать — он сам весь замороженный.       — Борис, открой сейчас же!       Консервированный, верно, Киса? Дык ещё и психопат оказывается, маньячело, хотя убеждал в свое время в обратном.       Ну, напиздел значит. Бывает.       — Что с тобой случилось?! — Следом угрожающе: — Я сейчас отцу позвоню, если не откроешь! Или хочешь, чтобы мать родная дверь выломала?!       Хенку, вообще-то говоря, пиздели больше. Мел вещал ему про энтелехию тела, взращивание самого себя и созидательную силу. А теперь он летит кукухой, видит галики и не спит, потому что собственные мысли его доводят до ручки. Что, вот в этом-то и заключается его рост из недочеловека в личность? Сорян, Мел, но Хенку верится в это дерьмо уже с трудом. Ольга Васильевна тоже отличилась, вон как яро убеждала Хенка в существовании маховика возмездия, противоречия образов и божественной кары. А сама убивается чувствами к больному ублюдку и живёт на восемнадцать тысяч с маленьким сынком, хотя училась в школе прилежно и планировала жить в Москве, но все пошло по пизде. Чё, её тоже за что-то там сверху карают? Может, она не вовремя подала руку помощи бабке в автобусе, и вот сейчас за это расплачивается? Ну тоха все из-за этого.       Ха-ха. Какой же Хенк доверчивый еблан.       Мама долбится уже ногами.       — Боря! Пожалуйста, открой!... — И внезапно все попытки прекращает. — Борь, пожалуйста... — Последний слог заглушает болезненный стон на грани всхлипа.       Мать там за дверью ревёт, пока у Хенка чернота стекает по жилам и поднимается до локтя, ключиц и глаз. Кругами циркулирует и въедается во все живое.       — Бока... — Камнем ложится на сердце.       Дверь открывается со скрипом.       Перед глазами сплошной красный: в подтеках на куртке, в мокром песке под растекшимися мозгами,в лопнувших капиллярах Кисы после наркоты. И в кровавых, блять, пальцах матери, которыми она хватается за Борю, пока рыдает на коленях.       Хенку красный больше не нравится.        — Ма, больно? — Садится на корточки, разглядывает сбитые костяшки матери, полные заноз, и поглаживает запястья. Она в ответ только громче всхлипывает и отрицательно машет головой.       — Нет, нет, не больно, Бока.       Кожа у неё расслаивается на глазах. И не только кожа, она вся, вся. Она вся расслаивается от боли. Слоем за слоем.        Под пальцами — ее горячая кожа, линия вен и капающая кровь. Понимает, что еще чуть-чуть и он сам рассыпется, не выдержит, повалится кусками под ноги, нет никакого шанса собрать себя заново. Ничего не остается, тут — тупик. В полумраке ванны и душных объятиях решает вскрыть правду.       — Ма, непутевый из меня вышел сын.       Наперекор ее раненный, беспомощный голос:       — Нет, Бока, ты у нас самый лучший.       Тянется к нему ближе, гладит по щекам, размазывая красный след. Понимает только сейчас — с матерью на коленях и воспаленной нежностью в кристальных глазах — короткое и ясное: он не заслуживает её любви.       — Я ведь тебя предал. — Смех выходит наружу задушенно, на грани всхлипа, вслед ему несется откровение. — А сейчас вот, отца. — Сквозь сломанную искренность лезет невнятная болезненная истерика. Её не остановить, она не поддается, прет наперекор теплым и липким комком наружу через глотку, воплощается в отвратительное и скользкое. — Он тебе изменил. Сука, изменил, а я всё знал.       Материнская рука останавливается, бьется в дрожи.       — Знал и не говорил, потому что я не человек...       Вместо Бори зазубренные куски стекла, тронешь сильнее и он рассыпется следом.       — Мама, мамочка, я намного хуже .