Homo Aborigenus

      Время тянулось как конвейер. Сознавать, что тебя ожидает, — оставаться резинкой, беспрерывно растягиваемой молчаливым механизмом. А не осознавать невозможно. Сырость не слишком тесного помещения и тусклость еле проникающего через решётку у самого полотка света недвусмысленно указывали на сущность места, в котором очутились пленники. Кто-то считал секунды до решающего события, накручивал себя, не в силах ни на миг отвлечься от неизбежного. Другие же, покорно отдавшись трупному запаху, с таинственным светлым чувством — посленадежда или postspes? — внимали знаку самого глубинного страха. Нет, не другие: кроме безмолвно прислушивающегося к крысиному писку Лололошки и нервно оглядывающегося Брэндона, никто больше ничего не чувствовал.       За дни здесь проведённые они осмотрели каждый уголок. Мироходец понял раньше своего товарища по несчастью, что бесполезно по второму кругу искать лазейку, что не стоит тратить энергию, которая сгодится, чтобы продлить их жизни. Лололошка сел на колени: ваджарасана прекрасно помогает восстановить душевное равновесие. С неуверенной улыбкой он порадовался за Карла, за то, что бедному ботанику не пришлось умирать мучительной голодной смертью. Старательно изгоняемая мысль о скором приходе их, сторнефьярдыров, колола в голову, пыталась проникнуть в самую её сердцевину и в порыве бешенства всё полностью разнести в щепки. «Лишняя, напрасная паника. Незачем утяжелять себе конец».       Студент устал. Ожидание длится слишком долго. Раненое плечо до сих пор противно ноет. Воображению больше не представала ни пустота, пугающая или манящая, ни чудесное спасение, ни доблесть смерти воина. Свинячий визг проник в комнату и на месте ржавого люка просочилось несколько лучей. Казалось, пара бурых гоблинов, миную лестницу, спрыгнула на влажный от потёков гнили пол и отпихнула с дороги несколько окоченевших тел. Лололошка не сразу понял, что это не видение, что прямо сейчас его вырывают из медитации, что как раз в настоящий момент он на согнутых от немощи ногах вяло ворочает головой. Вжатый грубой рукой в сырую, шершавую стену нос, удары по ногам, грозные окрики, видимо, приказы встать прямо — всё это не сон, а сигнал начала решающего события.       — Ha ħɐmxæ.       Тяжело до невозможности осознать: стены, боль, голод, бетон — последние ощущения, которые он унесёт вместе с собой в абсолютное ничто. Но усталость, бессмысленность, почти апатия сломанной души, растворяли ростки идей, эмоций. Размытая картина, безвольность. Ничто не хотело складываться, только распадалось, словно подготавливая полную…       — Mɛ χɒ ə ŋhä. O ħʌ?       Интонация. Он всё понял. Брэндон, на время незаметно для себя принявший позу своего соседа по блоку, позу недостейка, которых раньше он уплетал за утро по…       — Нет! Не надо! Пожалуйста, не убивайте меня! Кого-нибудь другого! Послушайте!       Рыдания после первого выстрела только усилились. Беззвучный: мироходец даже не успел ничего понять или даже почувствовать, и поэтому Искра не сработала. Последний раз всхлипнув Брэндон замер, прислушался, будто пытаясь понять тот крик, что после: «O ħʌ?», — такой похожий, но… Сквозь изламывающиеся, непослушные мысли, студент отчётливо разобрал спокойный гнусоватый приказ:       — O ħʌ!       — Остановитесь! Я могу быть вам полезен! Нет!       Брэндон не мог поверить, что всё окончится так бесславно, так нелепо. Он отказывался принять факт, что финишная полоса его великого марафона под названием жизнь лежит здесь, в подвале общежития. Никак не получалось и смириться с единственностью. Страх нагнетал ослепительно яркие, невозможно быстрые образы. Не свойственные ранее цепочки рассуждений моментально выстраивались во всеужасающее осознание: все перспективы, варианты, планы, надежды — погибнут раз и навсегда, их нельзя будет исправить, некому, ни шанса даже вспомнить, подумать о прошлом, несбывшемся будущем, коллапс личности. Вспыхивали на белых блюдцах фотографии девушек, мускул, друзей. Внутренний взгляд судорожно бродил по оранжевой скатерти, по воспламеняющимся листкам, по чернеющим лицам. Одна за другим. Карточки словно частички души. В этом поражении ничего не останется. Не останется путей, задач и целей. Не будет Брэндона, как и выхода из последнего тупика…       Тревоги стали неважны, когда пуля рассекла ему мозг.

***

«Солнце, может, пойдём отсюда?»

      Клиент нервно обернулся. Наверное, почудилось. Чтобы не смущать симпатичную баристу, он поторопился занять стульчик у стойки. Давненько парень так не отдыхал. Но теперь, когда у него в руках козырь, своего рода формальная броня от Смотрящего, никто и ничто не помешает ему как следует поразвлечься. Джон приметил малиновый фартук в горошку поверх ярко-жёлтого кардигана. Густая прядь ореховых скрывала тонкие линии бровей. Нежные полуденные глаза девушки внимали словам: «Клёвый прикид, красавица. Подай-ка самый дорогий виски. О-о-кей?» Хитрая хохотунья удалилась. Эхом отразились шаги. Переваливающийся ступ. Скорее всего прошлый посетитель выходил. Лололошка привык телепортироваться туда, куда ему захочется, сразу, а не тратить время на ходьбу. Стали слышны негромкие слизкие звуки, точно насекомое перебирало лапками. Харрис обернулся: тишина, всё замерло. Он глядел в восьмигранный стакан, высматривал, как искажался в его стекле прилавок и смешивался с отблеском лица мироходца.

«Давай, моя хорошая, мне тут очень скучно с этими бешеными тусовщиками.»

      Нет, Джон отчётливо слышал эту фразу. «Что ещё за шутки?» — встал он и направился к запертой дубовой двери. Невидимое насекомое пискнуло и этот писк застрял головной болью в висках. Выход как будто медленно, еле заметно отползал прочь. Стойка за плечом исчезала в дали, а расстояние оставалось тем же. Грохот резонировал через омытое тьмой пространство. Харриса всё это начало бесить. Он прыгнул со всех сил вперёд.

«Мне тоже… Зачем это всё, неужели они не могут спокойно посидеть?»

      Лололошка ухватился за ручку. Страх её упустить сколопендрой забирался под кожу. Крик рвался наружу вместе с глазными яблоками: пауки фрины обступили их и старательно оттягивали веки. Джон держался над чёрной бездной, дверь, или же люк, не хотела открываться, но голоса не прекращались. Громыхание только нарастало, волны наслаивались друг на друга, заставляли всё дрожать в глазах и плыть. Лололошка узнал в нём колокольный звон, звон гигантских потемневших от времени и затерянных куполов. Собравшись с силами, он обнял ногами дверную раму и толкнул ручку вперёд от себя.

«Ну, видимо не могут.»

      Перед Джоном стояла фигура в капюшоне. От неожиданность Харрис упал на пол. Незнакомец оставался на месте. Резкие, непредсказуемые импульсы раскалывали голову. Мироходец выхватил кинжал и оскалился. Должно быть именно в нём причина его страданий. Нужно лишь устранить…

«А так ведь теперь каждый день будет. И зачем этот бассейн только построили?»

      Отдышавшись, он поднёс поближе к почти ослепшим глазам ладонь: бежево-серо-красное пятнышко. В пальцах он нащупал острое лезвие. Отпрянув, швырнул прочь и упал перед плащом незнакомца. Осторожно, чуть не задыхаясь, он отвернул капюшон трупа: на него смотрел застывшим безразличным взглядом шатен… в красной бандане. Сзади перешёптывались. Всё те же голоса. Он готов был взвыть. Звуки прошлого смешались — и глухой стук аккуратно поставленного на стол стакана слышался похоронной поступью. Гудели помехи или… Серый калейдоскоп засасывает, тянет… Словно радио, последнее радио хотело, волило что-то сказать… главный голос… должна, наверное, появиться голограмма того… в этой тишине, в ничто… проглядывает флейта, осторожно, но уверенно… повторяет мотив снова, словно вопрос, который не нуждается в ответе… опять… каждый раз по разному… она всюду… всюду… как будто ностальгическая светлая печаль времени, знающая, что всё правильно… именно так…

«Пошли?»

      …нет… …нет… … …нет… … … …