Отражение

      Иногда они все-таки встречаются.       Иногда, вопреки накопленному опыту и всем молитвам благоразумию, Леон снова попадается на уже знакомую и оттого еще более обидную уловку. Хищная улыбка Ады входит в его сердце как нож в теплое масло, и вот они уже пьют вино в ближайшем отеле. В бесконечно оживленном ли Нью-Йорке, в прогретом ли на солнце Милане, в розовом ли на рассвете Париже, — да какая, к черту, разница, если бокал полон, а Ада — просто Ада, со всеми ее иголками прямиком Леону под ногти и шпильками ему же под ребра?       Ада всегда говорит одно и то же. Всегда поднимает свои огромные темные очки, обнажая мрак глаз, и с притворным удивлением бросает:       — Леон? Не ожидала увидеть тебя здесь. Сколько лет, сколько зим!       Нью-Йорк. Милан. Париж. Да хоть у черта на рогах. Декорации — всего лишь декорации, фон для маленькой камерной трагедии, не более того. Главное — сценарий, а он все время один и тот же. Леон не спешит оригинальничать и вносить коррективы. Он сначала старается состроить серьезную мину, хотя в его возрасте уже пора научиться это делать, а потом неизменно принимается расспрашивать.       Что Ада здесь делает? Откуда прилетела? Как у нее дела? Не продала ли еще весь мир или какой-нибудь его лакомый кусочек?       Ладно-ладно. Последний вопрос он никогда не задает, да и на предыдущие, надо сказать, правдивого ответа получить не ожидает. Ада безукоризненна и точна в показаниях, все ее маршруты идеально сходятся на чем-нибудь пристойном и законном, а значит, она вновь бесстыдно хороша, боже, как же хороша врет.       Нет, Леон правда старается не поддаваться боли старых ран, но вот итог — в очередном люксовом номере отеля Ада протягивает ему второй подряд бокал вина и предлагает вместе посмотреть на закат. Каким-то образом ей всегда удается провернуть этот трюк — заманить, пустить когти в и без того израненную шкуру Леона и до самого утра не отпускать, будто самый жуткий и дерьмовый наркотик.       — Растешь, Леон, — смешливо и немного надменно говорит Ада, когда он впервые с мрачной уверенностью сообщает, что в гробу видел этот закат, и они все равно тут не ради романтики. — Так скоро, может, и поумнеешь.       Ада уходит с балкона, чтобы налить себе еще вина. На самом деле, это вроде бы шанс для Леона. Передышка. Давно пора заявить: я тебе вообще-то не игрушка, у меня тоже есть свои планы и соображения. Пора бы...       Она возвращается, облокачивается на перила и отпивает из своего бокала, оставляя на тонком хрустальном ободке следы матовой помады. От жары у нее немного потек макияж, немного растрепались короткие волосы, но так она даже лучше, спокойнее, ближе, — вся какая-то мягкая, разморенная, будто окутанная блестящей розовой дымкой, и баснословно дорогие камни колец и сережек кажутся лишь прозрачными стекляшками по сравнению с чуть пьяным блеском глаз.       Конечно, она не скажет чего-то милого и уютного. Не скажет, что скучала (ей бы в голову не пришло). Не скажет, что рада видеть, но именно в такие моменты Леон окончательно проигрывает. Раз за разом, между прочим, как самый безнадежный на этом свете дурак.       Леон не поумнеет.       Так кажется Аде, когда она лениво отбивается от его рук на своей талии, и как будто случайно — ничто у Ады не случайно — больно царапает предплечье Леона.       Леон, на секундочку, все еще до смешного наивный. Леон, на секундочку, все еще не позволяет себе править балом. Чтобы так продолжалось и дальше, его периодически нужно щелкать по носу, как нашкодившего ребенка, и учить-учить-учить.       Ада научила его многому. Только один урок остается для Леона неусвоенным. Урок доверия. Он, глупый, все никак не запомнит, что доверие — самое страшное оружие, а значит, его необходимо держать при себе и ни за что не отдавать кому-то еще.       — Подожди немного, я еще не закончила с вином, — Ада поднимает бокал и предлагает чокнуться.       — За случайные встречи, ага? — бормочет Леон.       — И за них тоже.       Сценарий. Все ведь дело в сценарии. Шоу должно продолжаться. Так что еще добрых полчаса, до самой темноты, Ада нещадно изводит Леона: то прижимается к его плечу, то бросает его одного и с демонстративной отстраненностью выбирает по этикетке новое вино из трех принесенных персоналом бутылок. Ей, если честно, жутко нравится.       Ей нравится, что Леон, несмотря на все ужасы Раккун-Сити, смотрит на нее такими печально-влюбленными глазами и все порывается назвать дорогой, но никогда не смеет.       Совсем скоро Леон полетит куда-то в Южную Америку вместе с неким Краузером.       Он говорит об этом как бы вскользь, невзначай, и Ада едва удерживается, чтобы не засмеяться. Что ей с этой информацией делать? Жалеть? Сентиментально просить не подписываться на очередную суицидальную миссию или хотя бы беречь себя?       Леон совершенно не умеет манипулировать, зато Ада в совершенстве владеет этим искусством. Она со скучающим видом говорит:       — Привези мне парочку сувениров.       Самое нелепое, что Леон, скорее всего, привезет. Из сомнительных плюсов: Ада разживется дурацкой и безвкусной безделушкой, которую запрячет куда-нибудь в темный уголок. Из неоспоримых минусов: Леон в очередной раз решит, что он для Ады что-нибудь да значит. Так и до отношений недалеко. Конечно, не до таких, чтобы из Ады Вонг превратиться в скучную Аду Кеннеди с домиком в пригороде и парой отпрысков, но все же.       — Получается, ты меня будешь ждать? — Леон усмехается, ломая линию губ, и Ада в очередной раз думает, что ему изначально не стоило идти в копы. В правительственные агенты — подавно. Слишком уж красивый. Будь он какой-нибудь моделью — она могла бы встретить его в других условиях, при других обстоятельствах и — что важнее всего — не таким ужасающе верным и ожидающим от людей того же.       — Ждать? — переспрашивает Ада с легким недоумением. — Леон, у меня не так много свободного времени, чтобы сидеть у окна и горестно вздыхать по тебе.       — Но у тебя есть время, чтобы встретиться со мной. Выходит, есть какие-то пробелы в расписании, правда?       Ада меняет тему самым надежным способом. Она поворачивается к Леону спиной и небрежно бросает:       — Расстегни. Только аккуратно. Это мое любимое платье.       Она чувствует прикосновение грубоватых кончиков пальцев к своей спине и недовольно фыркает, сводя острые лопатки, но Леон все равно с какой-то трогательной осторожностью справляется с крошечным замком платья. Легкая ткань соскальзывает на пол, и Ада разворачивается обратно к Леону. У того в глазах такая мука напополам с любовью, что Аде правда становится немножко жалко.       Нашла, значит, такого надежного, правильного и доверчивого мальчика. Вместо того, чтобы отшить поскорее, постоянно держит его на расстоянии вытянутой руки и то толкает прочь, то тянет к себе. И портит его, портит, портит. Само зло, ей-богу.       Только вот зло — понятие относительное. Леон и сам отнюдь не святой — тянется туда, куда нельзя, причем с завидным упорством, а потом страдает. Порой Ада хочет, чтобы он страдал чуточку сильнее. Чтобы она не была такой ужасной на его фоне. Чтобы он тоже предал (но в незначительной степени и в незначительный момент).       Психотерапевт бы сказал, что у нее просто избегающий тип привязанности.       Ада бы сказала, что избегающая у нее не только привязанность, но и в целом образ жизни, дающий свои плоды.       Леон бы ничего не сказал. Ада ведь не спросила бы.       Вместо разговора по душам, которому никогда не находится времени и подходящей ситуации, — шорох торопливо снимаемой Леоном одежды. Ада тянет его за собой на — какая случайность — комфортный кинг-сайз с совершенно ненужным балдахином и бесстыдно седлает. Что-что, а это у нее получается лучше всего — напрочь выбивать из Леона любой порыв к искренности и — попутно — стоны.       Леон видит перед собой несбыточную мечту, а Ада видит себя.       В зеркале, висящем слева, она видит свою изогнутую спину. Свое лицо в профиль. Свой приоткрытый рот. Свои руки на груди Леона и ногти, которые безжалостно впиваются в кожу. Свои бедра с красными следами пальцев. Профиль Леона. Крепкие плечи. Напряженный пресс. Красивая картинка, но им иначе и нельзя — надо соответствовать друг другу.       Не то, чтобы Ада совсем не интересовалась тем, что у Леона внутри. Не то, чтобы ее интересовало лишь то, насколько хорошо он смотрится рядом с ней (да и не рядом тоже).       Правда в том, что внутри у Леона точно есть нечто большее, чем Ада способна принять и не бояться потерять.       Ада слишком занята, а операция в Южной Америке слишком секретна, чтобы хоть что-то о ней узнать. Нет, разумеется, при желании всегда можно найти какой-нибудь канал и по нему добраться до подробностей, но Ада и не пытается. Леон, в конце концов, уже большой мальчик и трудности ему полезны.       Сегодня у Ады впервые за несколько месяцев появляется свободный вечер. Вся ирония в том, что нынешний номер отеля — чуть ли не копия того, в котором она в последний раз видела Леона. И зеркало на стене. Тут тоже есть зеркало на стене. В нем Ада видит себя без макияжа и украшений. Она сидит на огромной кровати и задумчиво вглядывается в отражение.       Леон, между прочим, однажды вытащил ее из мусоросжигателя. Хорошенький, наверное, у нее тогда был видок, но надо отдать Леону должное — не поморщился. Накрашенная или нет, в крови или в дорогущем платье, в равнодушии или в последних мгновениях перед оргазмом, — Леон никогда ее не оставлял.       Ада решает: когда они встретятся в следующий раз, она обязательно попробует присмотреться к нему так же внимательно, как к собственному отражению, и не убежать от того, что она там увидит.       По крайней мере, не в первые же несколько минут.       Первый блин — всегда комом.       Первая встреча за долгое время — то ли комом, то ли лавиной отборного дерьма на голову. Кстати, о голове. Ада как раз целится в затылок Леону, пристально следя за каждым его движением, но в итоге все равно оказывается в той самой неловкой ситуации, которая выражается тремя простыми словами: нож у горла.       — В следующий раз используй нож для ближнего боя, Ада.       Такой полезный совет. Жаль, немного запоздавший.       — А ты — свой мозг, — Ада смотрит так, будто объясняет квантовую физику ученику первого класса. — Используй свой мозг и убирайся отсюда. Девчонка, считай, мертва. Ты ее не найдешь. А если и найдешь — с балластом уворачиваться от психов сложнее.       Если что, из всех людей на свете меньше всего в этой богом забытой дыре Ада хотела бы встретить Леона. Но что поделать? Он уже тут. Такой собранный, сосредоточенный на деле и как будто совсем незнакомый. Южная Америка определенно пошла ему на пользу. Теперь он умеет держать лицо и притворяться непробиваемым.       Или не притворяться.       Ада не уверена, потому что в глазах напротив не видит ни капли сомнений.       Леон говорит:       — Я найду ее и верну домой...       — Целой и невредимой, — у Ады нет времени слушать благородные излияния. Если Леон не готов поступиться принципом, то она и пытаться его переубедить не готова.       Леон опускает нож вместо того, чтобы вогнать его в горло Ады. Иначе и быть не могло. Правда же? Ада смотрит Леону в глаза, чтобы найти тому подтверждение, но наталкивается на ледяную стену. Впрочем, лед всегда можно растопить, так что Ада, перед тем как исчезнуть, с неожиданной мягкостью бросает:       — Надеюсь, мы еще сможем все обсудить. Ну, если ты выживешь.       В последнем она сомневается. Как и в том, что лед, о котором она подумала, — не чертова вечная мерзлота.       Леон и правда находит девчонку. Находит живой.       Дама в беде. Ужасно заезженный архетип, который бесконечно заканчивается смертью кого угодно, но только не самой дамы, даже если она по всем канонам заслужила визита костлявой с косой. Эшли, в отличие от Ады, не заслужила, не могла успеть заслужить, но в маленькой безумной деревеньке всем определенно плевать на сценарные тропы.       Президентская дочка — хороший карьерный скачок, но беда в том, что Леон определенно рассматривает Эшли иначе. Он рассматривает ее не как потенциальное повышение, от которого можно отказаться бегством, а как несчастную жертву обстоятельств. А значит, он дойдет до конца и, если придется, оставит в чертовой деревне собственную жизнь, которая, кстати говоря, в итоге подчинится паразиту. Потрясающий исход. Десять баллов из десяти. Ада раздраженно закатила бы глаза, но никого живого рядом нет, чтобы оценить реакцию на героизм, так что приходится ограничиться внутренней тирадой о непроходимой тупости Леона, мать его, Кеннеди.       Южная Америка, может, и закалила Леона, но от чувства долга не излечила. Ада слышала, что там произошло, и нисколько не удивилась. В этом сраном мире Леон существует лишь с одной целью — с разбега влетать своим красивым лицом во все передряги.       — Только попробуй влететь лицом в нее, — шипит Ада, под "ней" подразумевая исключительно Эшли, которая смотрит в ответ с фотографии из досье.       Однако же. Миловидная блондинка в том возрасте, когда любой прокативший на мотоцикле — уже неимоверный повод распрощаться со здравым смыслом. А тут — Леон. Не сопливый ровесник с сальными шуточками, а полноценный спаситель, который и поехавшую деревенщину свинцом нашпигует, и куртку свою отдаст, и в самый пиздецовый момент успокоит и в чувство приведет.       Нет, Аде все равно. Аде все равно, что там у этих двоих случится после фееричного приключения, но дурацкий сувенир из Южной Америки стоит у нее дома на одном из подоконников, а само приключение вполне может оказаться последним в жизни Леона.                     Однажды Ада обещала себе наконец-то заглянуть в самое нутро Леона. Ирония в том, что у нее есть все шансы сделать это не метафорично, а буквально. Ну, в тот самый момент, когда бешеное чудовище Сэдлер разорвет Леона пополам и выпотрошит.       Ада не понимает.       Ада не понимает, как можно рисковать собственной жизнью хоть ради кого-то определенного, хоть ради мирового порядка. Риск за деньги, думает она, измеряется итоговой суммой гонорара. А тут что?       А тут — полный решимости взгляд, который Ада впервые выдерживает до конца, не отворачиваясь и не сбивая Леона с толку какой-нибудь насквозь ядовитой фразочкой. В этом взгляде именно то, чего Ада всегда подсознательно боялась, — преданность, но не ей, а делу.       В конечном итоге каждый находит то, ради чего нужно жить и умирать.       Так вот что у тебя внутри. Вот что заставляло меня тебя мучить. Честное слово, Леон, я больше не буду.       Ада возвращается домой не скоро. Наебать заказчика и смыться — неожиданный и вовсе небезопасный ход, так что ей приходится спешно собирать вещи и думать о новом месте, где она могла бы поставить дурацкую статуэтку из Южной Америки.       Она садится рядом с открытым чемоданом, где как раз поверх сложенных джинсов и рубашек лежит уродливый южноамериканский сувенир, и вдруг начинает смеяться. Это, блять, самый идиотский подарок. Самый идиотский прощальный подарок, который только можно вручить своей сомнительной пассии. Леон-Скотт-чертов-Кеннеди даже не представляет, как Ада ему благодарна.       Потому что про бесполезный сувенир, в отличие от чего-то по-настоящему дорогого или хотя бы полезного, куда проще забыть.       Ада закрывает чемодан, надеясь, что из всего багажа именно его потеряют в аэропорту. Если там не потеряют — она сама потеряет.       И больше ни за что, ни за что на свете, не станет вглядываться в кого-то так же внимательно как в собственное отражение.