Неправильные и Отстающие

Поездка в автобусе могла бы оставить приятные впечатления, как, бывало, раньше, но пищащий динамик в уголке не давал покоя своей, режущей уши, какофонией. Впрочем, спасение пришло оттуда, откуда ждали — доехали до остановки на Альпонт-стрит, с которой можно дойти до галереи. Даже если бы Генри знал свой бурно строящийся город, то не доехал бы до следующей станции из-за отвратной нейромузыка, раньше так волновавшей струны его нежной души. Достал из кармана конфету, закинул в рот и выбросил фантик в мусорку у стоянки. «Как же странно жизнь изменилась!» — вертелось в голове. Перемена была настоящей, и Генри пытался ей противиться, но тщетно. Раньше не было и дня без конфеты, а сейчас он пытается восстановить эту привычку спустя две недели бездействия! Артман замечал, что всё больше начал меняться. Музыка не пускала разум в свои потоки, а сладости перестали казаться ему необходимыми, будто сладость в жизни была и без них. По пути он заметил неразборчивый узор на окне магазина. Странноватая находка. На Генри хлынуло неясное волнение. Может, он боялся за бедолагу, которого за это арестовали, а может и убили. Но сверху обнаружилась поясняющая надпись, которая, увы, не гласила об отмене запрета на искусство и, к счастью, не о бунте. Там было сказано: «Сканируй код, читай новости». Артман, что ожидаемо, подчинился и вышел на страничку, где была куча рекламы и две коротеньких статейки. Это не было похоже на огромные выпуски газеты, да и экономия на бумаге была внушительная. Такое обстоятельство не мешало, однако, забрать у бедного Генри последние пятьдесят рублей. Обидно ему стало не от самого факта списания, а из-за отсутствия некого воплощения новостей в бумаге, хотя бы мерзко воняющей и не настоящей. В любом случае, это было не так важно: он скоро получит ещё денег, когда сдаст рисунок, который он аккуратно положил в специальный чехол и спрятал в новеньком рюкзачке. Когда он покупал этот чехол в подпольном магазинчике, указанном Мирандой, продавец с интересом пялился на него, не стесняясь собственного любопытства, но вопросов не последовало. Обошёлся он ему в десять тысяч. Подмечать эти мелочи он стал недавно, когда лишился работы и — ему так казалось — цены значительно приподняли. Первая статья говорила об этом в достаточно оптимистичной форме и лаконично. «В ближайшее время ожидается возрастание цен на 2-5%, но скоро это нивелируется и.…» — дальше приводилось куча туманных слов, суть которых одна — хлеб за рубль, мороженное по десять копеек. Артман закончил читать. Решил пойти дальше, не вглядываясь в заманчивую пучину рисунка, оказавшегося, как сказано во второй заметке, новым, более удобным видом qr-кодов, хотя и было видно, что придумавший это явно неровно дышал к разного вида художествам, и эта страсть его вскоре погубит. Нужно верить, что всё не так уж плохо, поэтому Генри был окрылён представлениями о том, сколько получит за рисунок и, не заметив того сам, пробежался, уж слишком выпятив свою сущность, прямо до галереи. Было удивительно, что Генри не упал: лужицы подтаявшего снега уже заросли корочкой. Также ему повезло, что никто не увидел этой пробежки: могли посчитать за сумасшедшего, из-за этих пируэтов в воздухе, звонкого заливного смеха и глаз, устремлённых то куда-то в небо, то на здания — обшарпанные домишки серого кирпича и обломанной штукатурки. Генри добрался до галереи и легонько постучал, потом догадался вытащить кирпич и кинул пропуск, попав прямо в нос Эдварду. Повезло, что он был чуть выпивший, ведь Генри хотел разобраться с ним, чтобы вернуть уверенность в себе. Джорджа он простил, но Эдвард его выводил из себя. Тот открыл дверь и отдал пропуск, после чего удалился в свою сторожевую — откуда, правда, ничего не видно — и принялся дальше потягивать из бутылки. — Что там у тебя такого интересного? — поинтересовался Генри, подправив рюкзак. — Чистый спирт. Тебе нельзя. Если выпьешь, то будешь валяться тут мёртвый, а мне не хочется так страшно обнаруживать своё пьянство. — конец он произнёс с некой иронией, как бы подчёркивая некую литературность, вместо какого-нибудь простого словца. После этого он ещё чуть отпил и продолжил: — Разъясню свою вежливость одной фразой. Если кто-то спросит, то я исправно выполняю свою работу. Генри нахмурился и помолчал. — Что стоишь? Не поделюсь: дорого! — Эдуард, да? — Я делиться, конечно, не хочу, но при желании брошу же бутылку в тебя, не допив последние глотки. — Эдвард пошатываясь подошёл к дверному проёму с бутылкой в руках, чтобы закрыть вход, — Нет, жалко бутылку. В следующий раз можешь меня так называть, а я повторю тот удар о стену чуть сильнее. — он усмехнулся, — Даже не знаю, на чём трещин будет больше — голове твоей пустой или старинном кирпиче. Он потянулся, чтобы задвинуть дверь, когда раздался ответ от Генри, который всё также был упрям. — Эдуард или нет? — с дерзким блеском в глазах настаивал он на ответе. — Да хоть Пётр! Как хочешь зови, — крикнул он и попытался закрыть дверь, но собеседник удержал её и вошёл в маленькую комнатку с висящей тусклой лампочкой. Эдвард решил сдаться, чтобы ненавистный ему юноша наконец ушёл. — Эх, если так хочешь знать, то — да. Меня так звали, но смене имени я только рад. — он гордо поднял голову, после чего, сдерживая гнев, спросил, — А я настолько старо выгляжу? — Да, Эдик. — и хитрая улыбка отобразилась на лице Генри, сощурившего глаза. Эдвард хмыкнул и сел за стол. Выпив ещё немного, он заметил на себе пристальный взгляд гостя. Спросив, не собирается ли тот уйти, получил отрицательный ответ. Он весь сжался и достал два запылившихся стаканчика. — Я вспомнил — кто-то говорил, что дамам нельзя водку, а только этот самый спирт. — он хмыкнул, — Ну давайте, мадемуазель, налью вам, раз уж так хотите. Генри не понравился его тон, но он спокойно наблюдал за тем, как Эдвард от сердца отрывает ему треть стакана. Охранник позвал его к себе и вручил в руки стакан. — А ты и не против назваться дамой? — Если бы ты не угостил, то твои рёбра уже сломались бы. — Ха, так выпьем за такую отличную угрозу от сопляка! Артман сперва хотел выпить капельку, но решил побыть смелее и осушил стакан залпом. — Ох, ну тогда поздравляю с посвящение в мужчины! Наверное, ни разу и каплю в рот не брал.- Эдвард залился хохотом, — И не надо скрывать. Лицо у тебя всё скрючилось уже, а в этом пиве лишь шесть процентов! Ты у нас такой смелый — выпил залпом, чтобы удивить. — и продолжил издавать звук, схожий с последними криками умирающей чайки. Генри, стоявший всё время рядом, попытался ударить его в лицо, но промахнулся. Затем смерил взглядом Эдварда и удивился, когда заметил высоко натянутый носок. Голубой с ананасами. Хотелось ему сказать, чтобы вахтёр показал трусы, но это было такой глупостью, что даже выпив он не решился и вместо этого, когда собеседник затих, образовавшуюся тишину разрушило: — Какие у вас трусы? — Слушай, да ты меня пугаешь. -смутившись ответил Эдвард, но вдруг он что-то вспомнил, — Ах, так ты всё свою теорию применяешь? — А вы откуда… — Да-да-да-да-да, подожди секундочку. Сейчас всё вспомнится! — он посмотрел в потолок и, помолчав, произнёс, — Джордж говорил мне о вашей встрече, а потом и вовсе рассказал про твой этот секрет. Генри мысленно проклинал Джорджа, называл его предателем и лжецом, но потом вспомнил, что не говорил ему о важности сохранения теории в тайне, так что обвинять можно было только самого Артман. Обвинять в большущем просчёте. — Вижу, ты призадумался! — продолжал вахтёр, — Я тебе раскрою свой ход мыслей, который ты пытаешься угадать. Я одел эти носочки, чтобы показать тебе всю глупость твоей игры. Теория не работает, умник! Я же ношу сейчас эту хрень у себя на ноге. — выразительно довершил он. Если бы вся эта история была фильмом или глупой постановкой, то режиссёру бы пришлось повысить рейтинг до шестнадцать плюс только из-за присутствия Эдварда в сюжете. Какая-то схожая мысль на секунду появилась у Генри, но он сразу её забыл, пытаясь подобрать хороший ответ Наконец, он выпалил. — Если бы вы не старались опровергнуть мою теорию, то не надели бы такого никогда. Это говорит лишь об одном — вы, на самом деле, носите строгое бельё и носки. Это исходит из ваших действий. Вы действительно злой и не имеете ничего в душе… Да и души у вас нет! — и он отвернулся, отошёл к выходу. Тихо промолвил, — Я не знал, что даже в таких местах есть отвратительные люди. Я надеялся, что вы просто ещё не знаете меня, но… — он запнулся. Эдвард встал. — Я не буду ничего говорить, потому что будет выглядеть как сопливая мелодрама, но жизнь такая. Всем здесь сложно. Ты думаешь, мне легко жить? — он подошёл к уголку комнаты. Хоть глаза Генри и не зацепили этой детали ранее, но там стояло восемь бутылок. Три пустые, пять полных. — Уходи уже, надоел. И без тебя… — он уселся обратно на стул, издав вздох — плохо живётся. Он не так представлял эту встречу. Нельзя было понять, расстроен ли он слегка или вполне. Еле как спустился, два раза чуть не упав, и прошёл через всю галерею, в этот час практически пустую, но всё-таки сумел задеть мужчину средних лет, стоявшего у картины Колго. — А вы знали, что Колго — бездарь? Есть один художник… — решил он вмешаться в умиротворённую тишину, в которой незнакомец созерцал полотно. — Видел я ваше Артмана. Жалкий нахал, что посмел осквернить действительно отличное творчество — вот кто он! — и мужчина отвернулся, а Генри прошёл до конца зала, где открыл дверь и громко похлопал, испугав пробегавшую там мышь. Эта мышь — скорее мышонок — прямо сейчас вышла из своей норки в соседнюю, чтобы встретиться со своим мышиным товарищем, но решила отложить встречу до лучших времён как только загорелся свет, и она себя обнаружила. Этот мышонок, к сожалению, никогда не дойдёт до своего товарища Билли, чтобы сыграть в мышиные карты и выпить свежевыжатого сока апельсина, о котором сам Генри мог только мечтать. Не упоминался бы этот грызун никогда в этой истории, если бы Генри не окончил его существование. Он второпях раздавил мышонка, превратив его в кровавую, серую лепёшку. Последней мыслью грызуна был вопрос: «А какой смысл?». Очень важный вопрос! *** Миранда в это время мирно спала у себя в голове, а её тело выполняло монотонную работу с бумагами. Такое уникальное распределение задач помогало ей отдыхать без вреда делу. В этом году количество переводов от добрых меценатов на фонд помощи безработным — фонд, действующий прикрытием всех операций — возросло соразмерно уровню безработицы. В последнее время было уволено куча нахлебников, которые трудились не так усердно, как требовало светлое будущее технологического прогресса. Верхом этого прогресса за последние годы стали ручки, которые сами открывают наконечник для письма, как только касаются бумаги. Технология, честно говоря, недоработанная, а большинство таких магических ручек стоит от тысячи и, в большинстве случаев, ломается через неделю. Руки уже начали уставать записывать циферки, и Миранда позвала Алана из соседней комнаты. Через минуту под картиной лисицы открылась дверь, появился худощавый молодой человек. — Ну что ты так долго? — возмутилась Миранда. — Проверял тайный ход — ответствовал Алан. Начальница нахмурилась. — Зачем его проверять? Открывается ведь только с нашей стороны! — На всякий случай… Вы зачем меня позвали? Я был занят важным делом. — Знаю твои дела. Что на этот раз: рассказик, картина, пьеса? — Книгу читал… — он отвёл взгляд, но набрался смелость и продолжил, — Вам будто не всё равно. Может, мне не хочется гнить тут с вами. Мне бы в Литонию… — Ой-ой-ой, романтик хочет на большую дорогу! Я-то думала, куда мой любимый «Граф» делся. — она решила расставить всё на места, несмотря на весь ужас правды, — Даже если границу пересечёшь, то там таких как ты миллионы. Не такой уж у тебя талант, чтобы в Литонии тебя приняли. Вот у нас хоть и запрещено, но таких, как ты, возможно, могут куда-нибудь принять, но надо ли тебе это? Риски всякие… Вот лучше принеси мне яблоко! Это у тебя точно получится и без риска. — Я вам не слуга. — Яблоко дай. — угрожающе произнесла Миранда. Алан удалился в свою комнату и вскоре вернулся с миской яблок. — Вот, подавитесь. — Благодарю. И тебе тоже приятного аппетита, грубиян. — и подала один плод ему. В этот момент главный вход громко раскрылся, и Алан в испуге выронил миску. Зелёненькие медовые фрукты рассыпались по полу и часть закатилась под шкаф. В комнату влетел Генри Артман, снимая рюкзак, чтобы достать новый «шедевр». Миранда откусила яблоко и, жуя, спросила. — Недели не прошло, дружок. Так почему явился? — Да подождите вы, — ответил Генри, второпях доставая рисунок из чехла, — Я хочу представить вам новый плод моего гения! Достал, наконец, и его начала разрывать гордость. — Это, конечно, неплохо, Генри, но знаешь ли… — она притихла перед бурей, оказавшейся короткой, — Какого чёрта ты так ворвался?! Будешь сам нам яблоки теперь покупать! — Но я ведь… — А мне… — она запнулась, — Алан, я забыла. Как можно сказать, что мне это не важно? — Вам всё равно? — Не-е-ет, — растянула она, — можно сказать как-нибудь — не знаю — с ругательством первого уровня? Ну, чтобы в суд не подали и без оскорбления меньшинств! Есть же такие? — Вам параллельно? — Нет, именно ругательство! Вылетело из головы. Алан начал перечислять, но все они были слишком жёсткими, и, утирая пот со лба, он посмел предположить в последний раз. — Вам пофиг? — О, точно! — она щёлкнула пальцами и повернулась к Генри, который всё это время ждал, догадавшись о не лучшем отношении к нему здесь, -Так вот, Генри, мне пофиг на то, хочешь ты или нет, но за этот рисунок дадим меньше. Согласен? — Генри молчал, — Ну и хорошо. Ты всегда был послушный. Ну, я так думаю… Она вычла в уме стоимость яблок и выплату за моральный ущерб, после чего нагнулась к сейфу в большом ящике стола. — Алан, поработаешь тут немного вместо меня. Мне надо сходить в библиотеку. Поднаберусь ругательств в книге какого-нибудь автора начала двадцать первого века. — Хорошо, госпожа. — Ох, какой вежливый стал! — сказала она, достав пачку денег, и обратилась к Генри, — Налоговая не приставала? — Эм, Нет. — Ну вот если будет, то это от фонда помощи детям-аутистам. Договорились? Генри не был ребёнком, хоть и хотел, и не имел никаких заболеваний, как ему и хотелось, но спокойно кивнул и отдал рисунок. Когда же он собирался уходить, Алан объяснил, что это была шутка, и рассказал, как нужно будет сказать на самом деле. Но сейчас Генри спросил. — А где у вас ближайшая библиотека? — Ценитель прекрасного? — спросила Миранда, — Ну ладно, слушай… *** Впервые за всю историю общественного транспорта, как представлялось дело для Генри и других пассажиров, автобус оказался битком набит людьми. Генри считал, что набиваться, как мелкие рыбёшки в консервной банке, вовсе не было настолько обязательным, однако он не знал об ужасной аварии на Калоп-стрит, из-за которой движение там замерло, и, видимо, водители смогут проспать до вечера — прекрасного вечера великого возвращения с работы, на которую никто из них не поспел. Была и хорошая сторона дела: битком набитый автобус в представлении нового человека — тот, в котором осталось менее пяти свободных сидений. Если же их вовсе не находили при беглом осмотре — ждали следующего или шли пешком. Артман занял последнее место и доехал до центра города — того самого, где ходил в тренажёрный зал. В дороге он отвлёкся на разговор двух третьеклассников — он увидел значки, когда они входили — и выведал про изменения в учёбе с момента его выпуска: — Ну ты и заболел конечно! — воскликнул белокурый мальчик в красной рубашке и рюкзаком, держащимся от разрыва на одних взываниях к Господу и прочих молитвах, которые читают втайне его родители в подпольной церкви, — Пока тебя не было, наше ведро по геометрии окончательно сдохло. Пришёл, короче, мужик какой-то весёлый и втирал нам за синусы. — Да ну! И никто даже не сказал, что мы уже прошли? — его одноклассник, похожий на друга, как вторая половина симметричного яблока, чуть больше любил учёбу и оказался в недоумении заранее, ведь уже предчувствовал ответ. Из-за этого он чуть приуныл. Генри же тоже недоумевал, но по иным причинам. Его поразило то, что синусы начали проходить не с четвёртого класса, что кому-то не плевать на то, прошли ли они синусы вообще. — Конечно, блин, мы не сказали! Урок халявный получили. — с гордостью заявил мальчуган, — Зато мужик нам рассказал прикольный анекдот. Зацени! — он чуть изменил голос на более грубый и начал рассказывать, перебиваясь на смех, — Была окружность и через неё проходили касательная и секущая. И вот секущая говорит: «Слыхал про второй закон ньютона?» — ну это я к примеру там было по-другому, но суть понятна — «Нет, не слыхал. — отвечает касательная.». И сейчас готовься! «Блин, что-то ты совсем не сечёшь, — говорит секущая.»; “ Тебя не касается, — говорит касательная, ” — и мальчик испугал всех дикими криками, заменявшими смех. Одноклассник ждал, пока друг устанет или пока ему станет стыдно, но ничего из этого не произошло и пришлось перебивать этот ор. — Не очень-то и смешно. — Ой, да ты тупой просто. Это ведь интеллектуальный юмор! — В первом классе я бы посмеялся — парировал тот и отвернулся. На следующей станции они вышли, оставив Генри в замешательстве. «Странный юмор у ребят…» — думалось ему. Приехав в центр, являвшийся сердцем города, Генри услыхал — а после и увидал -поимку некоего паразита — видимо, сердцееда. Дело обстояло просто. Гуляла молодая парочка вдоль грязных аллей вблизи реки, отсоединявшей этот район со всех сторон от остальных. Пареньку сильно понравилось то, как солнце отражалось в стеклах небоскрёба, как проходило в тесноватую щель между ними, как оно просачивалось между веток, как одна такая ветка разрезала солнце на две части под определённым углом, потом ему оказались по нраву тени дерева на асфальте и прочая игра света. Каждый волосок его спутницы показался теперь краше, и его больно впечатлил тот фонтанчик своими чёткими, ровными формами, хоть и представлялась вариация с резьбой интереснее. Можно было сказать, будто он раньше ничего не видел за туманом перед глазами, а сейчас он рассеялся, открыв красоту мира для него. Так и прозрел молодой человек. В его детском восторге от всего, явившего ему невидимое остальным изящество, было что-то ненормальное для остальных, похожее на восхищение, когда видишь нечто чудесное в своей выразительности, но это были лишь самые заурядные вещи — расчёска, упаковка из-под пиццы. Ничего действительно впечатляющего здесь не было: искусство запрещено. Говорит ли это о простом сумасшествии или чём-то большем? Это молодая красотка предоставила решать полицейскому, вызванному диким воплем. Так и начали разбираться над тем, стоит ли возбуждать уголовное дело на Коупа Вествуда. Коуп настаивал на том, чтобы коп «шёл куда подальше», а коп доставал наручники для Коупа. На всю улицу раздавался спор, решавший вопрос о жизни юноши. Генри не интересовали извечные стычки между «неправильными «и «правильными», хоть и было такое не часто, а нынешний случай не походил на другие: Коупа нельзя было сразу отнести в какой-либо лагерь. Тем не менее, Артман невольно услышал часть разговор, и уголки его губ подтянулись к ушам: Коуп подбирал остроумные оскорбления. Прошёл в одну из коробок, именуемых здесь верхом утончённости и дизайнерской мысли. Он поднялся наверх, прямо по указанному адресу. Впрочем, стоило бы отметить, что подняться вниз он не мог, ведь совершить такое можно было только в знаменитых перевёрнутых небоскрёбах в городе ***. Именно там смогли хорошо подшутить и создать здание, этажи которого уходили под землю, но самый нижний ярус был в нумерации самым верхом. В этом не было никакой логики, поэтому строителей после завершения здания никто не видел. К сожалению, Генри не зашёл в один из таких землескрёбов, поэтому и подняться смог только вверх, а через три с половиной часа вниз он лишь спустился, а не поднялся. На двадцать четвёртом этаже, который был — зуб даю! — отдан под офисы, Генри встретил турникет, и пройти было нельзя. Артман начал криками звать людей. Пришёл староватый мужчина с поредевшими седыми волосами и спросил: — Кого режут? — Я кого-нибудь здесь порежу, если не откроете. — весело отозвался Генри. — А, вы из-з-з… начальства? Так у нас тут секретно: прохода посторонним нет. — Так я не посторонний, — возразил Генри, удивившись, — Я — Генри! — Вот бы мне знать, Генри, кто ты такой. У меня этих Генри пятьдесят на дню приходят — технологии украсть. — Я всё понимаю, но конкуренция, вроде, не способствует светлому будущему. — парировал Генри, набравшись опыта от Джорджа, с ироничной улыбкой, — Ладно, пропускайте. Мне Миранда рассказала про ваше производство. Но охранник не слушал. Генри придумал неплохое решение, которое компьютер, по аналогии с шахматами, оценил бы как одно из лучших. Он показал свой пропуск в галерею, разом доказав свою принадлежность к одному из лагерей. Компьютер, однако, считает, что этот ход, хоть и даёт шанс поставить мат, является большущим риском, ведь Генри мог ошибиться и его бы тут же отправили в суд с прямым доказательством вины. На это охранник поругался, но пропустил дурочка внутрь. Ход чёрных (охранника) в свою очередь позволял бы Генри, будь он агентом под прикрытием, в сей же момент прикрыть эту лавочку, а посетителей закрыть за решёткой местной тюрьмы на неопределённый срок: неизвестно сколько они проживут ещё. Так что, с учётом кучи зевков, партию решили закончить ничьёй, чтобы дальше не позориться. Сперва всё выглядело как офис, но ни одной живой души тут не было. Появлялось чувство страха от неестественности этого места. И всё казалось слишком компактным, мелким и давящим, вызывало клаустрофобию. Хаотично расставленные рабочие места, столы с чёрными фальшивыми мониторами, но без компьютеров — в этом выдавалась ложь, нереальность всего этого этажа, будто в пространстве между ярусами образовалась брешь, войдя в которую можно попасть в иное измерение, созданное лишь для того, чтобы казаться реальным до тех пор, пока ты не встретишь жуткого обитателя этого места, бегущего к тебе с раскрытым ртом, показывая свои зубы в крови такого же странника, как и ты. Потом они дошли до большой двери, и жуткие видения рассеялись, расплылось жуткое существо прямо в воздухе, а Генри успокоился и осмотрел дверь. В ней был глазок, через который их внимательно осмотрели. — Сколько? — разнёсся зловещий голос из-за двери. — Что? — не понял Генри — Час, — воскликнул охранник и обратился к Генри, — давай деньги. — Эм…. Сколько это стоит?.. — Две тысячи час. Генри промычал что-то и дал деньги, после перед ним раскрылись двери в Библиотеку. Далеко не подпольную библиотека, но не менее секретную. И Раз, и два, и три — Генри удивись! Но поражающей разум красочности внутри не было, поэтому и удивляться пришлось разве что высоте стеллажей, которые составляли лабиринты, из тёмного дуба. Когда же он прошёл подальше, то нашёл в углублениях, которые полки, прямоугольники с буквами, которые корешки книг. Корешки были разные: Чёрные, белые, зелёные, красные и даже фиолетовые! Они были строгих фигур, а были и закруглёнными, без чётких углов. Буквы были позолотой, могли выпирать или быть впечатанными в саму обложку. Книги были старые и поношенные, а были новенькие и целые, но в них не было той красоты старого книгопечатания. И всё это чудо, влюбляющая в себя сперва глаза своим видом, а затем мозг и сердце внутренним содержанием, состоящим для обывателей из обычных символов, но представляющий собой истинно бесконечный поток воображения, высокой мысли или просто весёлого приключения, философии и психологии, жизненного опыта автора и его знакомых, который он — сознательно или нет! — вложил в каждое поражающее силой слово или строку, чётким ритмом попадающую в голову читателя, чтобы запасть туда навсегда и высечь огненный образ в сердце, ведь только слово, написанное мастером (а каждый автор своего рода мастер), может зажигать из искры настоящий огонь в душе любого человека, прикоснувшегося к его труду; и, повторяюсь, всё это чудо пылилось и ждало своего часа, когда окажется в руках каждого, здесь — в этом огромном хранилище, храме знаний, на высоких мрачных шкафах и стеллажах, уступающих во всей своей привлекательности даже самой простой букве из произведения какого-нибудь величайшего автора прошлого, умирающего, когда его забывают, но восстающего вновь из пепла, когда читатель открывает лишь одну из работ, которым он и посвятил свою жизни случайно, просто желая, может, развлечься, но благодаря которым оставался в истории, пока творчество не стало бессмысленным в глазах глупцов, управляющих поистине умными людьми, мечта которых заключается в познании хотя бы одного процента всех этих знаний, заключённых и в сказках, и в комедийных рассказах, и в лёгких повестях, и в сложных эпопеях! Много можно сказать ещё про всё то великолепие, открывшееся перед Генри в одном из обыкновенных зданий серого города, наполненного дымом заводов с окраин, кишащего скучными людьми, которые даже не пытаются найти прекрасное, не стремятся постичь… Когда мысли успокоились, появилась догадка. Если даже в центр города пробралась «зараза», то не победа ли это? Значит ведь, что уже в каждом уголке пробивается светлый луч, разгоняя серость мира, обречённого на тьму без этих лучей. В любом случае, времени, которого был вагон, осталась тележка, в которой Прасковья Дмитриевна в молодости перевозила всякое на даче, когда только-только родилась мать Генри. Сам молодой Артман не любил вспоминать ни мать, ни отца: слишком сложно было вновь проматывать в голове все истории, понимая, что больше новых встреч с родителями ему не видать. Генри мыслил здраво, как любил с самого начала, и понимал, что из часа оставалось минут пятьдесят в лучшем случае. А лучшие случаи попадаются редко. Первая полка, к которой он подошёл, была заполнена классической русской литературой. Несмотря на общепринятое правило, он обратил внимание на самый красивый корешок. Тёмно-синий с выведенным белыми буквами названием и именем автора, с узорами и изображением топора. Дотянуться было легко, и Артман начал пролистывать странички. Пожелтевшие края мягко переходили в идеальную белизну. Наконец, он принялся читать. Начало было прекрасным и отдавало чем-то великим, хоть это и было лишь внутренним чувством без настоящей опоры, кроме надписи «классика» на стеллаже. «В начале июля, в чрезвычайно жаркое время, под вечер один молодой человек…» — это начало завораживало своей отличностью от привычных для Генри отчётов. Он читал минуты три стоя, пока не додумался сесть за столик, стоявший вместе с другими столиками в читальном зале. Через некоторое время, когда Артман с горем пополам дочитывал первую главу, подсел к нему мужчина лет тридцати и начал привлекать внимание, демонстративно кашляя. Генри поднял глаза на незнакомца и первым делом рассмотрел лицо. Мокрые каштановые волосы говорили о том, что фена в доме нет. Они были зачёсаны наверх, открывая белую кожу лба. На достаточно крупный нос были усажены круглые очки, а за ними прятались маленькие хитрые зелёные глаза. Губы были тонкие и будто бескровные совсем, а над ними были густые усы, переходящие в отращенную бороду. Затем взгляд цеплялся за нарочито строгий костюм: чёрный пиджак, под ним белая рубашка и на шее ярко-красный галстук. — А что это вы такое читаете? — спросил незнакомец. — Вроде… — Генри взглянул на имя автора ещё раз, — Д-достоевского. Что-то не так? — Ой, да ведь это старьё! Я вам как писатель скажу вот что: Достоевский — не мужичелло! Ну вот не мог он хорошо писать — туп для такого! Говорят, что Достоевский бессмертен, но ведь он пишет фуфло, а я, хоть и смертен, но сейчас сижу перед вами и заявляю: Я — мужичелло! И это не ложь, мой дорогой друг. Было видно, что позади него мужчина лет сорока обернулся, удивлённый от дерзости и громкости. — Ну а вы что пишете? Что можете посоветовать? — Что пишу, то и могу советовать! Меня зовут Арчибальд Поля. Рад знакомству! — и он протянул руку через стол, на что Генри боязливо отозвался. Тактика Арчи действительно работала. Он торжествовал. «Ещё один читатель. Я настоящая звезда и гений маркетинга!» — были мысли его. Артман был в недоумении. Почему в последнее дни он так странно знакомится с новыми людьми? Сперва носки с трусами, потом к нему подсаживаются и начинают престранные беседы… Разве не должно быть остальным всё равно на то, какая книга у него в руках? — Так тебе показать полки с моими книгами? — спросил Арчи, когда они разорвали рукопожатие. Он, похоже, уже был готов перейти на менее формальное общение, хоть до этого формальности тоже не было, кроме обращения на вы. — Да, пожалуйста. Вы же сами этого, видимо, хотите. Арчибальд рывком поднялся со стула и пошёл к разделу фэнтези, а Генри пытался поспеть за ним, таща за собой книгу Достоевского. Тут же он отметил, что роста они были почти одного, но новый знакомый был чуть выше. Впрочем, разница была небольшая, тем временем как Джорджу он смотрел бы прямо в рот, если бы не умел поднимать голову вверх. — Да что ты его всё носишь с собой? — произнёс Арчи, обернувшись, — Говорю тебе русским языком: не мужичелло! Поставь его вот здесь. — он указал на ближайшую полку. «Современная проза». Впрочем, Генри даже обдумывать не пришлось: книжку сразу же выхватили из рук и впихнули между какими-то неизвестными авторами. Генри проследил за томиком и заметил тоненький яркий корешок, так и зазывавший себя взять. Он подчинился. — Что же ты тут нашёл такое? Времени, небось, мало, а ты на каких-то идиотов отвлекаешься! Ну вот кто этот… Но Художник не слушал, а внимательно вчитывался в текст. Структура была странная. Первым же делом была видна полоска посередине страницы. Сверху был текст, а снизу сноски, но почему их так много? Генри прочитал: «Схватив бабайку (сноска: емкость), чтобы сложить еду, я снял с тремпеля (сноска: плечики, вешалка) куртку, ведь не хотел выглядеть как паноно (сноска: странно одетый человек), и вышел в парадную (сноска: подъезд), после чего чуть не споткнулся об выпирающий поребрик (сноска: бордюр).» Уже на середине он устал водить глазами то вверх, то вниз, да и не было так уж интересно читать обычный день человека, но рассказанный специально подобранными странными словами, хоть это и были обычные диалекты. После этого он пролистал в конец и увидел, что книга совсем малюсенькая — сто девяносто две страницы. Казалось, что автор специально пытался набить хоть сколько-нибудь приемлемый объём и, когда он устал выдумывать ненужные длинные фразы, чтобы увеличить размер, начал просто раздувать книгу сносками. «Умно. Ничего другого и не сказать.» Наконец, Арчи потерял терпение и, выхватив книгу, закинул её поверх других на полке. Когда они дошли до раздела фэнтези, Арчибальд был надут, как индюк, и с важностью глядел на своё имя на пухленьких корешках. — Вот это первая книга цикла. — он указал на наименьшее издание, которое всё равно казалось огромным, — Я не советую её читать: не было во мне тогда того гения, который написал части с четвёртой по финальную. — А как я должен понять сюжет, начав с середины? — удивился Генри, беря в руки указанную книгу, — Не лучше ли тогда переписать первые книги, чтобы людям было интереснее начинать? — Нет, это слишком долго и скучно. Ну и, конечно, нельзя переписывать старые работы, ведь там запечатлён мой прежний образ мышления. Там оставлен мой детский след несформировавшейся стопы. Сейчас-то я твёрдо стою на своём… Забыл уже размер. Но, надеюсь, ты понял. К удивлению Артмана, книга оказалась очень лёгкой, несмотря на внешнюю внушительную величину. Он удивлённо открыл конец. Около четырехстах восьмидесяти страниц всего лишь. — Ты не смотри на страницы! Что ты так оценивать решил? Гений не измеряется в жалких циферках, ты не знал? Хоть Генри посчитал сперва Арчибальда странным, но он, вроде как, говорил неплохие вещи, поэтому Артман послушно открыл начало и принялся читать. — Ох, моё время, кажется, заканчивается! — воскликнул Поля через несколько мгновений, — Ну а книга-то нравится? А-то я сейчас уйду и не услышу. — Подожди, я только первое предложение прочитал, — огрызнулся Генри. Ему нужно было сосредоточиться на чтении, чтобы понимать текст, а Арчи его отвлекал. — Да ты слишком злой какой-то! Сходи-ка провериться в «Ремонт часов». — У меня нет никаких часов, да и зачем мне их ремонтировать? — Ясно, ты не понял… — и Арчибальд принялся второпях объяснять, надеясь, что никто его не вышвырнет из библиотеки раньше времени. Впрочем, вышвырнуть его давно нужно было — слишком много болтал, — Тебе нужно обязательно сходить к одному чудесному психологу. Он работает в клинике «Ремонт часов, минут, секунд, мгновений». — Что же это за название такое? Ни разу не слышал. — Ах, так это же подпольная клиника, да и открылась недавно! На психолога-то больше не учат. «Бредятина эта ваша психология» — говорят. Ну а если у человека уже такое образование, то зачем тратить время на другое, когда можно так чудненько открыться на Новер-стрит? Ох, а ты бывал на Новер-стрит? Такой отличный район… К ним подошёл сотрудник и спросил, не думает ли Арчибальд Поля заплатить за следующий час, на что тот спокойно удалился, не удостоив вниманием такое жалкое создание. На выходе он споткнулся об собственную ногу и громко выругался: — Какой балбес поставил здесь ступеньку?! Генри оставалось ещё минут пятнадцать, и он решил уделить их чтению опуса у него в руках. Поэтому он было направился в читальный зал, но по дороге уже устал читать и вернулся, поставил книгу на место и начал искать подходящий вариант. Арчибальд показался ему странным типом. Зачем он разыграл этот цирк? Он сразу перешёл на ты, пытаясь сблизиться, чтобы, скорее всего, вручить ему свою книгу и сбежать. Но остаются вопросы, ответы на которые знал лишь сам Поля, который уже ехал вниз в лифте, удалялся из этого зазора между вселенными, перевалочного пункта, который нужен каждому в длинном путешествии, именуемом жизнь. Много доставляет проблем это приключение, ведь пролегают дороги через самые мрачные уголки итак неприятного мира, где лишь этот маленький закоулок, в котором остался Генри, давал возможность отдохнуть и взглянуть на мир иначе, без лишнего пессимизма. Долой же всю эту меланхолию, время читать! Через пару минут Генри наткнулся на произведение в интригующем воплощении. Прикосновения были приятными, будто пальцы не упирались обо что-то твёрдое, а утопали своими кончиками в мягком, с лёгким ощущением резины, шёлке. А само изображение веяло страхом и мистичностью, завораживая и заставляя забыть про лёгкость, таящуюся в приятном чувстве от простого касания. На тёмной обложке была нарисована бабочка и маленький паучок, свисавший с паутины, будто книга хранилась в темноте заброшенного чердака, хоть она уже давно и стояла здесь, на полке, где было чисто и сухо. Он раскрыл тоненькое издание и впал в ступор от разительного отличия фасада и того, что было внутри. В такую изящную обложку были спрятаны безвкусные серые листы. Но ведь Артман пришёл сюда не ради обложек или даже страничек, а лишь за тем самым чтением, которому кто-то уделяет слишком мало времени, а кто-то — слишком много. Предисловие было скучным, и Генри сразу принялся за текст. «Сообразно с законом, Цинциннату Ц. объявили смертный приговор шепотом…», так было написано одним июньским утром в Германии. Генри вновь был заворожен, он углубился в текст, но автор, будто специально, пинками прогонял его. Как только начались интеллектуальные игры, где писатель начал описывать читателя, пощупывающего стопку листов справа, жующего черешню, книга с глухим хлопком закрылась. «Слишком много сложностей. Почему нельзя написать попроще?» — подумал Генри. Он было хотел уже искать новую книгу, но сотрудник, незаметно подкравшийся, не прерывая Генри от чтения, попросил его удалиться или обменять две тысячи денежных знаков на дополнительный час и приевшееся каждому «Благодарю». Сделка состоялась. Прошло уже около трети времени, полученного по столь щедрому предложению. когда Генри прочитал интригующую аннотацию на задней стороне одной из книг. Прочитав первую страничку, он решил не стоять, накапливая усталость, а присесть. Когда сел за столик, он начал вспоминать все молитвы, которым успела его научить бабушка, надеясь, что большой дядя с неба защитит его от маленьких дядей с земли, которые только и мечтают прервать его, как раньше сделал Арчибальд. *** День сменялся вечером, солнце устало опускалось за горизонт, а его лучи проникали через панорамные окна. Генри купил ещё один час, надеясь, что затем сможет вырваться из книжной реальность наружу. Это ему удалось, но всё же не отпускало его до конца то чувство недосказанности и незавершённости, которое возникает, когда выслушивал рассказ в отличном исполнении друга, непревзойдённо отыгрывающего всякую фразу, шутящего в нужном моменте, а где-то — вовремя нагнетающего; но пришла пора лечь в кровать и погрузиться в сон, который вечно убегает при любой мысли о дальнейшем развитии истории, из-за чего до самого утра ты не можешь спать, а утром, когда попросил конца рассказа, услышал лишь, что развязку он запамятовал, да и нет ничего в ней интересного. Генри же надеялся, что дома продолжит погружение без проблем, но на выходе его остановили. — Извините, но книгу вы взять не можете. — Почему? — удивился Генри — Ну как же — почему? Если у вас её найдут, то непременно конфискуют, а нам такого не нужно. И вы, мне кажется, достаточно умны, чтобы осознавать риски… Генри нехотя согласился, положил книгу на полку и вышел. Спуск казался мучительным, но закончился быстро. Он вышел из здания и огляделся. Время он не знал, но выглядело на пол десятого. Вдруг он услышал, что кто-то его окликнул слева, а после начал подбегать. Обернувшись, он увидел Джорджа в пяти метрах от себя. В следующий миг он стоял на расстоянии вытянутой руки. — Как ты узнал, что я здесь? — спросил Генри. — А разве мне нужно было знать наверняка? Я мог случайно на тебя наткнуться! — ответил Джордж, после чего стал серьёзнее и продолжил, — Я установил на тебя отслеживающее устройство, чтобы найти твой дом. Я собираюсь ровно через неделю вызвать на твой адрес полицию, чтобы тебя арестовали и приговорили к казни. Я уверен, что ты не слишком хорошо прячешь свои наброски. — Ладно, куда пойдём? Время-то позднее! — Разве? — Джордж глянул на часа, — Всего лишь восемь. Весь город ещё открыт для нас! Но про рисунки ты, надеюсь, понял. Они сели на автобус, где Генри вновь корчился от ужасной нейромузыки. — Ты бы — не знаю даже! — беруши купил, раз так тебе невыносимо. Решили сойти на авеню-стрит и зайти в какое-нибудь кафе, ведь ужинать хотелось обоим, но слишком много есть не было желания. По пути Генри увидел на стекле qr-код и надпись сверху: «Сканируй код, читай новости». Он повиновался и прочитал заголовок первой статьи, вновь отметив большую цену, когда всплыло уведомление банка. В статье говорилось, что создателя кодов-узоров приговорили к казни за пропаганду искусства и склонение людей к творческой мысли. Ничего особенного или нового в этом не было, и Генри только удивился тому, насколько же быстро всё происходит. Они дошли до кафе и сделали заказ. — Я тебе говорю чистосердечно, что ты дурак! Не взять такой шикарный салат — значит быть дураком! — Не буду я жрать капусту, — ответил Генри, -Я отказался от вегетарианства! — Так и до этого ты хомячил мясо. И вообще мне кажется, что яичницу едят сутра. — Я ем мясо, потому что ненавижу животных. Они все скоты! — пошутил Генри. — Так ел бы траву, отнимал бы их корм, раз уж возненавидел! Пропищала чёрная коробочка, и приятели забрали свои заказы. Генри сразу принялся за яичницу, дожидаясь, пока кофе остынет. А Джордж наколол лист салата на вилку, поднял его вверх и произнёс: — Вот смотри: У меня капуста, а у тебя робуста. Как ты считаешь, что будет лучше? Горькая водица, которой не напиться, или отлично заправленный, сочный и хрустящий салат? Три или пять? — усмехнулся он под конец. Генри глянул на него, выражая глазами немой вопрос:"Зачем я с ним дружу?». Затем взял чашку кофе и, поднося к губам, спросил: — Кто же сказал, что там робуста? — после чего глотнул и попытался расплыться в улыбке, но всё лицо его перекосило. Кофе, видимо, не так часто он пил. — Лицо твоё мне сказало, — ответил Джордж и накинулся на салат «цезарь», будто перед желудком была чёрная дыра, поглотившая всё съеденное ранее, и он желал хотя бы попытаться насытится. Генри отпил ещё раз и привык ко вкусу, начал макать жареный кусок хлеба в жидковатый желток, слушая хруст сухарей во рту Джорджа. Наконец, они поели, расплатились и вышли. Вкус яичницы приятно осел на губах Генри. Маленький кусок он специально проглотил после того как выпил кофе, чтобы приглушить горечь. Джордж тоже был доволен, и они двинулись к остановке. — Что-то ты немного усталый, мне кажется. — Ух, да тебе обязательно стоит прийти в среду к нам в театр! Мы там так готовимся, что это будет просто бомба! — вместо ответа произнёс Джордж. — Надеюсь, не настоящая? — В среду узнаешь. После они сели на разные автобусы.