Вернувшиеся

      — Если прикажешь, мессир, — знакомый голос издали прозвучал суховато и невнятно. Орею была прекраснейшим образом известна эта излюбленная интонация Младшего, способная вывести из себя и куда более терпеливое существо, нежели Верховный король Нарнийский, — Я подчинюсь твоей воле.       Куда более эмоциональный ответ переводу не поддавался. Хотя бы по той причине, что содержал ряд сугубо специфических выражений на языке великанов Севера, которые Государь подцепил в результате близкого общения с их вождём, с недавних пор обретающимся в Посольской Палате.       Голоса долетали до Орея из Западного зала, определенного под фехтовальные упражнения ещё несколько лет назад, когда свежекоронованные монархи пытались сообразить, что сотворить с внезапно свалившейся ответственностью, а Верховный Совет также спешно решал, что делать собственно с монархами. Именно в те не слишком далёкие, но жутко трудные времена, маршал Нарнии и, прости Лев, главный воспитатель государей, сразу невзлюбивший человечьи имена свалившихся на голову детёнышей, поименовал четверку жеребят по-своему. На кентаврийский манер. Именам в народе прорицателей полагалось отражать суть носивших их существ, и, присмотревшись, Орей означил подопечных по убыванию: Государь, Кошка, Брат и Солнце.       Не прогадал.       Из буйного жеребца, коим был юный Питер Великолепный, буквально в считанные годы выковался кто-то новый, сильный и ясный, порой до странности непонятный и до безумия благородный, но умный и определенно достойный править и вести за собой. Это был Государь Дикого Севера, яростный и звонкий, как горный хрусталь. Государь. Никакое слово не выразило бы больше: Питер Пэвенси в первую очередь был Государем Нарнийским. И Орей, порой замечая, как в его глазах стальным отсветом блещет пламя северных небес, даруя нечеловеческую силу их родной земли, с непривычной ясностью понимал, что Нарния, похоже, считает точно также.       Королева Сьюзен… Из неловкой девочки, в её смешные человечьи четырнадцать, вылупилась, словно сбросив прежнюю оболочку, юная женщина, высокая и гибкая, со своей особой хитростью и кошачьим самодостаточным достоинством. И эта женщина не стремилась в бой, она выбрала собственное поприще, буквально за уши втянув нарнийцев в торговые отношения с солнечным и жарким Калорменом, с многочисленными племенами Тэльмара, с горным Архенландом и даже с далёкими заморскими княжествами, которым обычно и вовсе не было дела до дикой Нарнии. Она устраивала балы и приёмы, говорила, слушала, доказывала, что и нелюди могут быть разумны, что им есть, что предложить и чем расплатиться. Ещё труднее оказалось убедить самих нарнийцев, доказать и им, что у давних врагов можно и нужно учиться. И не только у врагов. Именно по её инициативе в Кэр-Паравэле открыла свои ворота первая нарнийская Академия, способная подготовить тех, на чьи плечи ляжет часть тягот по руководству страной.       Из смешного котенка выросла королева-кошка, мягкая и пушистая, но способная в любой момент выпустить когти: спустить с тетивы смертоносную алоперую стрелу.       Но, пожалуй, никто так не изменился, как Эдмунд. Орей помнил его бледным до синевы мальчишкой, худым и испуганным до невозможности, помнил тонкие пальцы и запястья, на которые смотрел с тихой яростью и понимал, что ему не научить этого щенка держать оружие, просто не хватит времени. У Старшего хотя бы был меч, который сам умел биться за владельца, достаточно было просто не путать эфес с клинком, а этому… чуду… Аслан ничего даровать не собирался. Вооружение на спасённого принца, к счастью, довольно высокого для своих двенадцати лет, с горем пополам удалось подобрать, и даже в седле каким-то немыслимым чудом он сидел и не падал. В конце-концов, лучше, чем Филипп, учителя не было во всех сопредельных землях. Но меч… О Аслан, всеблагой и всемилостивый! Единственное, что удерживало кентавра от желания постучаться головой об расставленные на тренировочном поле мишени, это беспримерное старание щенка. И, кажется, совершенно искреннее раскаяние.       Той ночью, когда Аслан пошёл умирать, Орей, ведомый одному Льву понятным предчувствием, ещё с вечера занял добровольным караул у алых палаток, и успел таки отловить за шкирку едва не сбежавшего жеребёнка.       — Отпустите, я должен! — только и успел вякнуть тот, прежде чем от из темноты вынырнул Старший, мертвой хваткой вцепившись в трясущегося от злости, стыда и холода братца.       О чем они там говорили, Орей не знал, но понимал, что именно тогда зародились и начали всходить ростки практически невозможной верности. Если Питер был в первую очередь Государем, то Эдмунд — братом. Он словно однажды поклялся навечно быть щитом для своей семьи, отдавая долг, взваленный на плечи бесконечным чувством стыда и недоверия к самому себе. Когда спустя считанные месяцы после битвы при Беруне из нор выползли очумевшие недобитки Джадис, и генерал Ветер увел на окраины карательные отряды, именно Младший выехал с ним бок о бок из ворот Кэр-Паравэля. Будущий король-судья, глава разведки и службы внутренней безопасности. Государю не до внутренних дрязг, у него Калормен скалит зубы на ослабшее без колдуньи королевство, и не ему истреблять последователей колдуньи, едва не теряя честь ради призрачного мирного завтра.       Впрочем, тогда едва ли они оба понимали, в какую грязь вляпались по самые уши. Один обрёк себя на кровавые облавы, когда единственной мечтой остаётся желание остаться собой, а другой — на извечный страх, ощущение вины и жутчайшие ночные кошмары, в которых брата поднимают на пики бывшие солдаты Армии Холода.       Хвала Льву, щенок всё-таки вернулся. Усталый, заматеревший, ещё более язвительный, нежели прежде, но живой. И готовый жить дальше. Названный Справедливым, он и тут взял на себя самую грязную часть королевского долга, оставив остальным право на праведность и благородство. Серебряный король, циник, насмешник и гордец, опасный противник и Щит Нарнии, бесконечно верный Государю и сестрам, но в первую очередь — Брат. Потому что только ради них он готов жить любой ценой. Даже Аслану досталось право только на его смерть.       А меньше всех изменилась Люси. Она была Солнцем всегда, неизменно ярким и сияющим. Когда у Государя не оставалось веры, когда Кошка начинала шипеть на всех подряд, когда Брат вновь ухитрялся загнать себя в оковы обожаемого им самокопания, только у Люси оставалась сила, чтобы сплотить своих старших в тот единый монолит, который неизменно поражал каждого, кто был близко знаком с царственной семейкой. Именно Люси слышала Нарнию едва ли не вернее самих нарнийцев, именно Люси, избранница Льва, никогда не могла потерять веру. Люси была Солнцем. И едва ли кто-то мог возразить.       Орей коротко кивнул караулу, проходя в распахнутые двери зала. Аслан Великий, какая знакомая картина! Государь в гневе (спасайся, кто может) широкими шагами меряет пространство перед стойкой с мечами, а Младший, зараза несусветная, внимательнейшим образом за ним наблюдает, подпирая стену и состроив физиономию кирпичом.       — Какого чёрта, Эд? Какого чёрта ты опять молчишь, скажи на милость?       Славно. Значит, опять его наидостойнейшее величество не может уснуть, но лекарей боится ещё больше, чем кошмаров. Подумать только, какой удар по гордости, Эдмунда Справедливого запрут в лазарете наедине с успокоительными, снотворными и прекрасной Ли из крылатого народа, которая будет петь колыбельные ветров, дабы демоны ночи не добрались до Серебряного короля.       — Ты требуешь ответа, мессир? Под глазами едва заметные красноватые синяки, а значит сегодня усталость взяла своё, наградив таким ужасом, что Младший полночи прорыдал в подушку, закрыв предварительно на щеколду дверь и задвинув полог. С чего бы это вновь свалилось на него — неизвестно, но предсказуемо. Опять вылез какой-нибудь дурной гном с интересными мыслями об Серебряном палаче, подобно псу стерегущем подножья трона. Или о предателе, который предал дважды и будет предавать всегда.       — Я ничего никогда не буду от тебя требовать, — зло чеканит Государь, — Я могу только просить тебя. И я буду просить. Если ты не хочешь в цепкие лапы Ли, позволь хотя бы остаться с тобой этой ночью. Кажется, когда-то давно тебе было от этого легче. Или пусть останется Люси.       — Не впутывай сестер, мессир, — устало откликается Брат, — Это не повторялось уже год, они уверены, что я справился.       Государь останавливается, резко впечатывает ладонь ему в грудь.       — Я не стану, как твое величество выразилось, впутывать ни Сьюзен, ни Люси, только в том случае, если ты расскажешь, что и почему тебе снилось.       — Ты не оставляешь мне выбора, — зло щурится Младший, но за этой показной злостью сквозит на лице усталое облегчение. А потом он оборачивается и замечает Орея, почтительно застывшего в отдалении у дверей, — Господин маршал, доброго утра.       — Благодарю, сир, — хмыкает кентавр, — Не изволите ли, судари мои, пройти на Восточную террасу? Прибыл гонец от Великого прайда, Рахтар просит принять на службу его племянника. Я полагаю, ответ князь ожидает лично от вас, Государь. Также у него есть вести касательно… последнего дела.       Лицо Брата ожидаемо расплывается в хищной улыбке. Даже усталость как будто слегка блекнет.       — Я ждал. Идёмте, не будем же проявлять неуважение к достопочтенному гонцу.       Государь пихает его в бок, напоминая о договоре, но Младший только язвительно фыркает. Орей был уверен, что тому и самому отчаянно хотелось братней поддержки, вот только признаваться в подобном Серебряный отродясь не умел.       — Заноза, — едва различимо шепчет Старший.       — Я слышу, мессир, — немедленно раздается в ответ.       — Ушастая, — тут же дополняет Государь.       — И это тоже.       Желание потрепать жеребят по макушкам внезапно становится совершенно невыносимым, и Орей, обычно на дух не переносивший подобные нежности, едва ли не сбивается с шага, поражаясь самому себе.       Таш знает что!       Должно быть так и приближается старость. ***       Ли из клана Атарн, одной из старших целительниц Кэр-Параваля, было пятьдесят солнечных лет, что по меркам Крылатого народа было ещё зелёной юностью. Подобное несоответствие возраста и положения, порой раздражавшее пожилых знахарок, объяснить было легко. Но Ли совершенно не нравилось это объяснение. Несколько тем, касаться которых в Кэр-Паравэле считалось дурным тоном, в основном клином сходились на Серебряном короле: прошлое предательство, непростой характер, участие в зачистках первых лет… И бессонница, да.       Разумеется, Ли прекрасно знала, что и Верховному порой подсознание закатывает ночные концерты, но тот по крайней мере не боится их до одури. И вполне способен самостоятельно дойти до лазарета и выпросить ромашковую настойку, для пущей эффективности зачарованную ветряными напевами её народа. А Эдмунд, прости Аслан, дитё восемнадцатилетнее, почуяв приближение видений, попросту отказывался как спать вовсе, так и признаваться в недостойной короля слабости.       В прошлый раз, чуть больше года назад, когда впервые после окончания зачистки разведчики накрыли крупную шайку ведьминых последователей, и Серебряного судью после допросов вновь затянуло в болото воспоминаний, именно Ли, младшая фрейлина княжны Хиэ, сумела таки по просьбе королевы Люси затащить упирающееся величество в лазарет и больше двенадцати часов удерживать в объятиях сна, ни на минуту не прекращая ветряной напев.       Потом кое-как все наладилось, утомление прошло, разговоры подлечили вскрытые нарывы, а Ли после долгих благодарностей попросили остаться в Кэре. Князь долго смотрел на неё косым взглядом, не без оснований подозревая чувства, романтику и прочие девичьи проблемы, однако тут уже встрял сам Эдмунд, заявив, что не имеет к Ли ни малейшего любовного интереса, а если бы и имел, то ни в коем случае не стал бы обижать неуместными чувствами девушку, оказавшую ему столь неоценимую помощь.       Не то чтобы Ли особенно это обрадовало. К тому же Эдмунд живо поспешил похоронить даже призрачные надежды, свято следуя собственному слову и неизменно отдавая предпочтение семье, работе и одиночеству.       Потому, собственно, вспоминать о двенадцати часах бдения у постели спящего короля Ли совершенно не хотелось.       Девушка глубоко вдохнула горьковатый аромат сушеных трав, заставляя себя проглотить вставшую комом в горле обиду. Перед глазами и без того отвратительно часто вставало бледное веснушчатое лицо человеческого мальчишки, вызывая вязкую злость, от которой буквально ныли зубы.       Гордец, трус и неблагодарный эгоист.       Ли вспомнила тревогу в глазах Люси, красноватые глаза объекта собственных постоянных размышлений, просьбу Сьюзен заварить ромашку покрепче… И приняла решение.       Пока этот недоросль в короне сам не попросит о помощи… Крылатая и пальцем не двинет! Не имеет он никакого интереса, подумать только!       И на душе сразу стало легче, словно исчезла ставшая почти привычной тревога.       В конце-концов, от кошмаров ещё никто не умирал.