Моя Полярная звезда

13 апреля 1912 год

Атлантика

      — Таким образом, сейчас на полную мощность работают двадцать пять котлов из двадцати девяти. Думаю, что к вечеру мы уже сможем задействовать их все, — закончил свое долгое выступление Найл, сложив руки на груди и посмотрел на командира машинного отделения.       Эрвин стоял около стола, заваленного скрученной в рулоны бумагой, и пытался принять лучшее решение. Хотя начальство, очевидно, уже двадцать раз решило все еще там, в Лондоне, а ему оставалось лишь отдать приказ.       Он метнул взгляд на часы: было семь пятнадцать. Оказывается, собрание шло не дольше десяти минут, а у него такое ощущение, будто они здесь не меньше получаса.       Взгляд сам собой переместился на Леви и Ханджи. Они уже высказали свое мнение, а точнее, просто согласились, сказав, что никакой проблемы в том, чтобы ускориться, не видят. В принципе, только эта чистая формальность от них и требовалась.       Ханджи была сонной. Леви же держался бодрячком, хоть и с синяками под глазами. Еще бы, ведь после ночного дежурства поднять их в семь утра на срочное собрание было тяжело и сложно. А все из-за того, что Закклай был недоволен скоростью корабля. Как это так — позади уже практически половина круиза, а они до сих пор не преодолели Азорские острова! Объяснения, что им то и дело приходится корректировать курс, да и в расписание они укладываются, Закклай слушать не стал и потребовал немедленно собрать инженеров с офицерами, чтобы решить вопрос со скоростью. «Титаник» должен двигаться быстрее и точка.       Собираясь после внепланового подъема, Леви что-то бормотал себе под нос о том, что под начальством у Эрвина одни неучи, которые с первого раза команду в три часа ночи распознать не могут. Ханджи только отмахивалась от Смита, проклиная собрание и его самого всеми известными ругательствами.       И пока Эрвин ждал офицеров, посматривая на часы, размышления о поторапливающем начальстве в его голове перемежались удивлением от того, что за пятнадцать лет службы Ханджи Зоэ так и не привыкла к ранним подъемам. Ханджи вообще была личностью спонтанной. Даже спустя десять лет службы он периодически узнавал о ней что-то новое. Например, ее настоящий пол.       Это случилось несколько лет назад. Об этом узнали сразу же несколько человек: Эрвин, Майк и Моблит. В тот день Ханджи (тогда еще Ханс) почувствовала себя плохо и попросила один выходной. На обеде друзья пришли навестить ее в каюту. Майк увидел пятно крови на брюках и спросил, была ли она у врача. Ханджи сначала пыталась соврать, мол, да, была, но все быстро поняли: это ложь. В тот момент они не на шутку перепугались — кровотечений просто так не бывает. Где рана? Почему Зоэ не спешит к врачу?       Друзья начали допытываться, вдруг она с кем-то подралась или скрывает болезнь. Ханджи только отпиралась, что это ерунда, по неуклюжести поцарапалась, но ей не верили. Когда же ее силком потащили к врачу, она упала на пол и вжалась в бортик кровати. Она была похожа на зверька, которого загнали в угол. Эрвину тогда показалась, что надави они еще немного, и Ханджи бы заплакала.       Следующие слова про то, что никакой она не Ханс, были шоком. Но это быстро объяснило целое множество странностей, например, почему она никогда не переодевалась на глазах у кого-то, избегала купания в реках, а лицо ее всегда было «гладко выбрито».       Ханджи тут же начала просить никому не говорить, не выдавать ее секрет. Или, по крайней мере, позволить ей обставить все так, чтобы она ушла сама, по собственному желанию. Рассказала про то, как сбежала из дома, чтобы насильно замуж не выдали, как тяжело работала по шестнадцать часов в день на швейной фабрике, а после, поняв, что женским трудом ничего не заработаешь, решила прикинуться мужчиной и устроиться на корабль матросом.       Для большинства сослуживцев Зоэ узнать подобную новость — считай, лишиться товарища, с которым вы служили не один год. Потому что начальство точно бы прознало об этом и терпеть женщину в своей фирме не стало. И друзья решили сохранить это в секрете, тем более, что все как-то отнеслись к этому без неприязни. Моблиту было легко смириться, по его словам, он начал подозревать о том, что Ханджи — девушка, еще год назад. Первые предположения появились после одного из совместных походов в бар, когда Зоэ яро спорила с посетителем о том, могут ли женщины работать. Тогда дело практически дошло до драки. Да и то, что за пятнадцать лет знакомства за плечами столь талантливого моряка не было ни одного брака, тоже вызвало подозрения. Со временем Моблит начал замечать и другие мелочи, и вот теперь его догадки подтвердились.       Майк же к работающим женщинам относился спокойно: у самого невеста работала стюардессой и всегда была с ним в рейсах. Правда, все же работая стюардессой, Нанаба выполняла хозяйственные дела и обеспечивала богатых дам всем необходимым, а не помогала капитану в управлении кораблем. Но Майк знал, что Ханджи со своей задачей справляется.       А Эрвину просто было как-то все равно. В его детстве после смерти отца мама работала целыми сутками. А после и ее смерти работала тетка. Поэтому он к этому привык.       Правда, Смит не знал, как об этом узнал Леви, который стал членом их команды относительно недавно. Но Ханджи поставила его перед фактом: «Леви теперь тоже в курсе».       Молчание было прервано тихим звуком открывшейся двери. В комнату зашла слегка встревоженная Агата в изрядно помятом вчерашнем платье с серебряной вышивкой. На щеке виднелся розовый след от чего-то. Эрвин предположил, что она так и уснула за столом над чертежами, облокотившись на руку — от этого и след. Агата держала подмышкой несколько больших рулонов, на плече висела холщовая сумка. Она выглядела сонной, будто ее подняли десять минут назад.       — Что случилось? — сразу начала Морель. Она задала вопрос не с раздражением или каким-то упреком, а наоборот, с беспокойством.       Эрвин был удивлен. Он почему-то ожидал, что Агата сходу начнет говорить о глупости и самонадеянности всех присутствующих в комнате.       — Чего молчите? Случилось что-то серьезное? В машинном отделении поломка? Есть пробоина?       — Нет, все в порядке, — ответил Эрвин, и Агата выдохнула с облегчением.       — К чему тогда такое срочное собрание?       — Мы… эм… — Найл замялся, понимая, что она не одобрит эту затею. — Решили к вечеру задействовать все котлы.       Агата замерла, словно обдумывая его слова, а потом воскликнула:       — Что?! Найл, ты в своем уме?! — Она повернула голову к Эрвину, ожидая пояснений.       — Да, это так, — он не стал оправдываться. Агата изумленно посмотрела на него, а потом обвела взглядом и всех остальных в комнате. Как будто здесь были одни дети, и только она все знает и все понимает.       — Но зачем? Опять ведете разговор об этой треклятой «Голубой ленте Атлантики»?       — Фирма переживает, что корабль из-за обходов ледовых полей может отстать от намеченного курса. И прийти с задержкой, — объяснил Эрвин.       — Хорошо, я поняла. Где мы сейчас? — Агата отложила свои чертежи и придвинула ближе карту.       Смит указал на область около Азорских островов. И поставил еще один палец чуть подальше.       — К вечеру мы преодолеем острова, — пояснил Смит. Агата потерла переносицу и посмотрела в свой чертеж корабля.       — А скорость какая?       — Двадцать два.       Она села за стол, достала из сумки записную книжку с карандашом и начала считать.       — Мы уже все посчитали, можете не утруждаться, — послышался ироничный голос Закклая из угла комнаты.       — Лишняя проверка не помешает, сэр, — с таким же настроем ответила Морель. Она точно понимала, что это чистое преувеличение, чтобы потом в газетах написать о максимальной скорости и впредь сократить время маршрутов.       Найл пожал плечами и устало вздохнул. Видимо, тоже догадывался, что сейчас начнутся горячие споры.       Агата постукивала по бумаге карандашом. Эрвин заглянул к ней в блокнот и увидел то же, что и ожидал: по всем расчетам «Титаник» укладывался в намеченный график даже с небольшим запасом. Она посмотрела на него, ожидая каких-нибудь действий.       И Эрвин вернулся к своей дилемме. С одной стороны, до максимальной скорости не хватает одного узла, это не так уж и много. А с другой стороны, увеличение скорости сокращает время на принятие решения, если вдруг они встретят айсберг. Да, несильно, но сокращает.       Но главным аргументом все же было именно то, что Эрвин не хотел подчиняться такой глупой прихоти сверху. Все-таки капитан здесь он. Конечно, переча начальству, он рисковал потерять работу или как минимум забыть об управлении такими роскошными лайнерами. Но Эрвин решил сделать ставку на оглушающий успех круиза, при котором руководство будет им довольно.       — Мисс Морель, какое ваше заключение? — уверенным тоном спросил Эрвин. Вообще он понимал, что ничего нового не услышит. Разве что про столкновение с айсбергом. Но все же решил спросить на всякий случай.       — Как инженер считаю, что при первом таком длительном рейсе мы можем сильно перенапрячь двигатели. Они быстрее износятся и прослужат меньше. А при встрече с айсбергом «Титаник» может не успеть повернуть.       — О, мисс Морель, только не начинайте эти разговоры об айсбергах! — подал голос Закклай. Он был в пижаме и бордовом халате в тапочках на босу ногу. Поэтому любые возражения с его стороны выглядели нелепо. — Корабль уже и так плывет по более длинному маршруту. Катастрофы в океане нам не угрожают. А вот если «Титаник» прибудет с опозданием и пресса разведет в газетах невесть что — вот это уже катастрофа.       — В ином случае «Титаник» может не прибыть в Нью-Йорк вообще, — Агата сделала акцент на последнем слове. Но опять же: никаких эмоций, сухая защита и не более. Неужели она перестала бороться? Хотя действительно, когда в деле появляется репутация, а за ней и деньги, сложно бороться за свои интересы.       Закклай развел руками в воздухе и усмехнулся.       — За последний год с айсбергами напрямую встретились всего несколько кораблей, и ни один из них не затонул! Все известные мне высшие инженеры говорят, что мы давно преодолели этап кораблекрушений. С чего бы такому мощному лайнеру, — он провел по подлокотникам кресла, в котором сидел, как бы подтверждая фразу, — затонуть?! Для этого нужна невероятная по длине пробоина! Двести, что ли, футов…       — Двести восемьдесят, — уловив взгляд начальника, подтвердил Найл.       Как Эрвин и предполагал, начался конфликт. Однако останавливать его он не спешил, потому что это было ему даже на руку. Смит понимал, что сейчас Агата будет клонить в сторону того, что «Титаник» ждет беда, и Закклай точно воспримет это как личное оскорбление, бессилие перед чем-то необъяснимым и могущественным. Как только директор разозлится, Эрвин выскажет свое мнение: у него был четкий план, как это лучше сделать, какие слова сказать. Поэтому оставалось лишь дождаться нужного момента.       — Скажите это капитану «Пасифика».       Закклая раздражало такое спокойствие Агаты. Ведь на ее слова о самонадеянности ему было нечего ответить. Впрочем, с технической точки зрения Агата была не совсем права, ведь айсберги в ясную погоду видны примерно за шесть миль, а этого вполне достаточно, чтобы избежать столкновения. Но все внимание Закклая было отвлечено на эту абстрактную, можно даже сказать, мистическую сторону вопроса.       Несколько секунд напряженного молчания, и он громко расхохотался:       — Ты, конечно, сравнила тоже — полудеревянное судно с боковым рычагом и наш «Титаник»!       — В середине прошлого века «Пасифик» тоже считался самым передовым и богатым кораблем, — ровным голосом констатировала факт Агата. Для Дариуса эти слова стали последней каплей.       — Это ты сейчас… — Закклай чуть ли не побагровел, а его тон стал еще более раздраженным. — …сказала, что «Титаник» потонет?       — Я сказала, что нельзя слепо уповать на то, что если «Титаник» мощный, то в случае прямого столкновения не затонет.       Это был очень удачный момент. Эрвин, стоящий у стола, вышел в центр комнаты и встал между Агатой и Закклаем.       — Я частично согласен и с мисс Морель, и с вами, — обратился он к директору. — До максимальной скорости всего один узел, это чуть больше одной мили. В сумме мы прибудем всего на пять часов раньше. Тем не менее в случае встречи с айсбергом это сократит драгоценное время на принятие решения. Конечно, в ясную погоду его можно заметить и за семь миль, но все же не будем испытывать судьбу. Особенно в первом плавании, — предпоследнюю фразу Эрвин адресовал Агате.       — Если «Титаник» придет позже запланированного, это будет удар по репутации фирмы! — стоял на своем Закклай. — А пресса того только и ждет, для них любой наш провал как глоток свежего воздуха!        — Но согласитесь, что для прессы куда большей сенсацией станет, если «Титаник» прибудет с вмятинами или вообще на буксире.       — Шансы такого исхода невероятно малы!       — Но все же они есть. А первый круиз должен пройти идеально.       Ответ капитана явно оставил у директора неприятный осадок, поэтому Смит поспешил сгладить ситуацию:       — И более того, даже если «Титаник» и придет с небольшой задержкой, в чем я лично сомневаюсь, то ваши ораторские навыки точно помогут исчерпать инцидент. Скажем журналистам, что в пути встретили множество айсбергов и что ради безопасности пассажиров приходилось постоянно менять курс.       Директор задумчиво провел по бороде, обвел взглядом всех в комнате и в конце концов нехотя согласился:       — Что ж, в таком случае надеюсь на ваш план, капитан. Если плавание закончится неудачей — вы знаете, что будет.       Смит улыбнулся своей обычной улыбкой «для важных встреч». Закклай после паузы ответил ему тем же, а значит, вопрос был улажен.       — Тогда остаемся на прежней скорости. Если отстанем от графика, то, как только пройдем область у Ньюфаундленда, можем увеличить скорость до максимальной.       Все согласились и на этом закончили собрание.       Эрвин с удовлетворением окинул взглядом потянувшегося на стуле директора.       Усталые Леви и Ханджи молча стояли у стены и ждали, когда Смит их отпустит. Командир машинного отделения был немного раздражен, ведь собрание заняло целых двадцать минут, в течение которых ему здесь можно было и не находиться — верхушка еще не разобралась, менять ли скорость вообще. Доук поглядывал то на Закклая, то на Агату. Будто анализировал их настроение. А Агата, призадумавшись, разглядывала карту.       Наконец все участники разошлись. Смит и Морель покинули комнату последними. Уже в дверях они мельком переглянулись. Агата смотрела на него с такой благодарностью во взгляде, будто он спас ее от неминуемой катастрофы. Эрвин же вспомнил вчерашние слова Найла. Неужели она искренне верит, а может, даже и убеждена, что с «Титаником» может случиться что-то плохое?       Но как бы там ни было, даже если ее поведение — это не обычная предосторожность тревожной женщины, Эрвин Смит был доволен собой. Он сказал правильную фразу в правильное время. Не стал выполнять прихоти сверху и повел себя как капитан. А значит, ситуация была под его контролем, и пока опасаться было нечего.

***

      После утреннего собрания Эрвин решил сходить к радисту и спросить, не было ли новых сообщений, а также предупредить, чтобы любые сигналы тут же докладывали ему лично. Предупреждений никаких не было, и Смит пошел обратно к мостику. По дороге он думал о том, насколько же на него повлияла Агата, раз он решил на всякий случай уточнить у радистов лично. Это притом, что он всегда полагается на факты и только достоверные сведения. Впрочем, это же просто предосторожность, не так ли?       Только его посетила эта мысль, как на палубе прозвучал голос Агаты:       — Спасибо, что заступился.       Саму девушку Эрвин заметил не сразу: она сидела на лавочке чуть позади него.       — Это моя работа.       — Заступаться за инженеров?       Фраза прозвучала нарочито нелепо. Агата засмеялась, а Эрвин с иронией закатил глаза. Он продолжил свой путь к мостику, и она тут же его нагнала.       — На самом деле, правда, большое спасибо, что ты меня поддержал. Я сегодня плохо спала, поэтому ничего дельного бы предложить не смогла. А спорить с Дариусом очень энергозатратно.       — Все равно идея разогнать корабль на максимум не понравилась ни мне, ни моим помощникам. Я бы в любом случае не отдал такой приказ.       — Я, наверное, показалась тебе необразованной. Я знаю, что при хорошей погоде айсберг видно издалека. Просто понимаешь… даже не знаю, как это объяснить… — Она лишь сильнее прижала к груди папку с листами и как-то стеснительно опустила взгляд.       — Я понимаю, что ты не любишь эти корабли. А если присоединить сюда еще небольшое количество шлюпок, большое количество айсбергов и молодого капитана, то твоя тревога понятна, — Эрвин улыбнулся от такой самоиронии.       — О, нет-нет, ты здесь не при чем! Просто…       — Можешь не скрывать это. Я знаю.       Агата замедлила шаг и отвела взгляд в сторону бескрайнего океана.       Рядом с ними на палубе никого не было. Только изредка пробегали матросы или стюарды. Солнце уже взошло высоко-высоко. Небо было ясное и чистое, облаков практически не было.       — Понимаешь, когда я начинаю думать о том, что с «Титаником» может что-то случиться, меня бросает в дрожь. Я ведь не одна, здесь единственный родной мне Марселон. — Агата остановилась в шаге от Эрвина и продолжила еще более тихо: — Если начнется эвакуация, никто ведь не скажет, что корабль тонет. А Марселон… Он может подумать, что я придумываю или преувеличиваю. Или того хуже — из принципа мне не поверит. Если я вообще смогу его здесь найти. Тем более он уже взрослый мальчик. В порыве паники его могут не пропустить на шлюпку.       Агата смотрела на него с таким искренним переживанием, что Смиту даже стало не по себе. Она так убеждена в этом? Но тут же он почувствовал растущий интерес. Эрвин уже знал, что Агата суеверна, но этого было мало. Смит хотел знать, почему она такая? Что побуждает ее верить в подобное? Какая-то примета? Неужели то, что они не били бутылку шампанского о борт корабля?       — Сложно представить ситуацию, в которой при ясной погоде айсберг останется незаметен. Поэтому можешь спать спокойно.       Агата в знак согласия слабо улыбнулась. Пройдя еще немного, она сменила тему:       — Тяжело на должности капитана?       — У меня слаженная команда, поэтому не так сложно.       — То есть в случае чего твои помощники с легкостью тебя подменят?       Эрвин даже усмехнулся от странности этого вопроса. В другой ситуации он бы прозвучал довольно некорректно, неэтично.       — Естественно.       Настроение Агаты тут же сменилось. Она хитро, как лиса, ухмыльнулась. Догадка, к чему она клонила, не заставила себя ждать.       — Но долго отсутствовать мне нельзя. Максимум час, — предупредил Эрвин.       Они остановились у одного из входов к главной лестнице. Через стекло было заметно, что первые пассажиры уже начали выходить из кают. Смит вспомнил, что именно до этой двери в первый вечер он ее и проводил.       — А как насчет ужина?       — Что? — На мгновение ему стало даже как-то не по себе. Обычно девушек на свидания приглашал он.       — Точнее… как насчет того, чтобы пропустить ужин и найти занятие повеселее? Он длится долго, минимум часа два. Ты же так и так не будешь на рабочем месте.       — Разумно.       — Что ж, тогда, мистер Смит, встречаемся в восемь на этом месте. — Агата уже вошла в открытую швейцаром дверь, как быстро повернулась к Эрвину: — Ах да, и оденься попроще.       Она улыбнулась и скрылась в холле, оставив у Смита приятное ожидание вечера.

***

      Ужин у первого класса шел уже как час. Эрвин поглядывал то в зеркало, то на часы, то на Леви, который сидел рядом с ним на диване в каюте Смита.       — Может, ты все-таки скажешь, куда намылился? Чтоб я знал в случае чего, где тебя искать.       — Я же уже сказал, что не знаю.       — На тебя не похоже, — подметил Леви и поднес чашку чая к губам.       Эрвин снова уставился на циферблат. Без десяти восемь. Еще рано.       — Предположить-то что-то можешь? — не унимался Леви. — Это же очень странно. Только сегодня утром она на собрании твердила про айсберги. Тогда какого черта сейчас она вытаскивает тебя с рабочего места?!       — Меня бы так и так здесь не было, — вспомнил слова Агаты Эрвин и пожал плечами.       — Но мы бы хотя бы знали, где тебя искать.       Минута молчания ничего не дала, и в конце концов Леви пришлось предпринять последнюю попытку: — Тогда скажи, чего примерно ожидаешь. Прогулки, ужина в ресторане, игры на корте?       Эрвин молча посмотрел на Леви. Тот в своей манере цокнул языком и сложил руки на груди.       Мысль о том, что Эрвин действительно не знал, что они собираются делать, рассмешила. За эти три дня он столько нового узнал о Морель, что сейчас даже не мог ничего предположить. Все варианты, которые он перебирал в уме днем, были чем-то не тем. Да и вообще — чем можно заняться вечером на корабле, кроме бессмысленной болтовни, посещения кафе или уединения в каюте? И то, для такого времяпрепровождения не нужно одеваться «по-простому». Так что же задумала загадочная мисс Морель?       После вопроса Леви Эрвин задумался: а чего бы хотелось ему?       Обдумав еще раз все варианты, он пришел к выводу — ему бы хотелось разговоров. После вчерашнего диалога с Найлом он был поражен. Это было очень неожиданно, что столь интеллигентная девушка верит не в Бога, а в что-то свое, абстрактное. Его все больше тянуло к ней, как магнитом. Как будто между ними образовалась некая магическая связь, притяжение.       Вообще Эрвину нравились девушки образованные, интеллигентные. Агата была довольно умна и сообразительна. Даже тот факт, что она не верит слепо в религию, уже о многом говорил. В первую встречу тоже чувствовалась начитанность Агаты: говорила она грамотно. В дешевом баре у портового города это редкость. Наверное, эта деталь и привлекла Эрвина. Хотя нельзя не отметить, что и выглядела девушка хорошо. Через несколько бокалов легко согласилась на танец, а потом сама переняла инициативу: пригласила к себе в номер. Агата тогда показалась ему даже какой-то простоватой. Но после того разговора в первый день Эрвин уже так не считал. Ему безумно хотелось еще раз поговорить с ней на такой ноте. Желание было настолько сильным, что Эрвину казалось: если он не узнает о ней то, что хочет, то себе этого не простит.       Вчера он думал разобраться в этом. Точнее, во всем. Вернулся к себе поздно, держа в руках небольшую бутылку виски. Но открыть ее так и не решился. В голове звучал голос Агаты, будто голос совести, что капитан во время плавания должен иметь чистую голову. А внутри нарастало желание выпить. И ни в коем случае не из-за Агаты. Совершенно нет. Это желание появилось только к концу разговора с Найлом, и Эрвин знал его истинную причину, но не собирался ее признавать.       Так и заснул он на диване, снедаемый изнутри противоречивыми чувствами, перед бутылкой алкоголя.       На часах без пяти восемь. Эрвин взял со стула холщовую куртку и накинул на плечи.       — С осторожностью Агаты, я уверен, что она кого-то предупредила, где мы будем. Да и мы еще не подплыли к Ньюфаундленду. Моя чуйка подсказывает, что все будет хорошо, — в конечном итоге успокоил друга Смит.       Снаружи уже стемнело. Солнце скрылось за горизонтом еще час назад, поэтому холод окутывал со всех сторон.       Палуба пустовала. Только где-то вдалеке шли две женщины, тихо перешептываясь меж собой.       Эрвин подошел к двери, у которой они с Агатой расстались рано утром. Засунув руки в карманы, он прислонился к стене и стал ждать. Выдыхаемый воздух превращался в густой пар. Эрвин оделся, как просила Агата — по-простому. У него всегда была запасная одежда, которую не жалко, на случай похода в кабак. Поэтому в тонкой затертой рубашке и брюках было достаточно холодно. Только куртка еще как-то согревала. Благо прошло всего лишь несколько минут, прежде чем из дверей наконец-то вышла Агата в приподнятом настроении.       — Заждался?       Эрвин оттолкнулся от стены и сделал пару шагов ближе к ней. На Агате была белая рубашка, темная юбка в пол и какой-то вельветовый жилет горчичного цвета, подчеркивающий ее талию. Наряд действительно простой. Кудрявые волосы, закрепленные заколкой, подсвечивал серебристый лунный свет.       — Прекрасно выглядишь.       — Спасибо, — Агата провела взглядом сверху вниз, видимо, оценивая, в чем пришел Эрвин. — Ты тоже ничего. Ну что, идем?       Она взяла его за руку, и они быстро прошли к калитке, ведущей на нижнюю палубу.       — Постой, а мы куда? — Эрвин вспомнил предостережения своего помощника.       — Вниз.       — А если точнее? Ты кого-то предупредила, где мы будем в случае чего? — Смит на мгновение даже засомневался, не стоит ли отказаться или перенести место прогулки. Ведь кто же его, капитана, будет искать внизу? Не дай бог еще с пассажирами могут спутать.       — Да, предупредила. А идем мы в третий класс, — с задором ответила Агата и начала спускаться по лестнице, но он ее тут же остановил.       Вот те раз. Третий класс? А чего же не в машинное отделение или сразу в котельную?       — Но мне нельзя. Я же капитан. Это не по статусу.       — Ты думаешь, третий класс знает, как выглядит капитан? А персонала там быть не должно, у них у самих дел по горло.       — Все равно это опасно. Я же не могу рисковать репутацией! Тем более это касается и компании! — Эрвин понизил голос, будто опасаясь, что их может кто-то услышать. Агата с озорством в глазах поднялась на пару ступенек ближе к нему и взъерошила Смиту волосы.       — Теперь ты похож не на капитана роскошного лайнера, а на плотника из Белфаста.       Эрвин ничего не ответил. Поступок был таким детским и глупым, что возражать на это было бы еще глупее. Он ощутил себя школьником, сбегающим посреди уроков. Ощущение какого-то азарта и непослушания охватило его.       «Действительно, какой шанс, что в толпе эмигрантов затесался кто-то из первого класса или же персонал?» — решился капитан Смит, следуя за Агатой.       Он продолжал идти за Морель по запутанным коридорам корабля, удивляясь, как она все так помнит. Потому что ему, для того чтобы запомнить все переходы, потребовалось около десяти дней. А она помнит каждый коридор, хотя на корабле последний раз была практически год назад.       Через пятнадцать минут в конце концов они попали в какое-то просторное помещение. Наверное, днем здесь была общая комната, где люди могли общаться или отдыхать за чтением книг.       Музыка громко била в уши, пассажиры весело плясали. Небольшой произвольный оркестр играл ирландскую музыку — что неудивительно, ведь большинство эмигрантов были из бедной Ирландии. У стен обнаружились импровизированные столики из бочек и принесенные из кают стулья. Кто-то приглашал девушек на танец, кто-то нес кружки пива, а кто-то разговаривал.       Они с Агатой встали подальше от толпы.       — Весело тут, да?! — прокричала Морель на ухо Эрвину, встав на носочки, чтобы дотянуться.       — Ага. — Он сложил руки на груди и еще раз обвел взглядом стихийно образованный кабак: толпа танцевала, музыка задорно играла. Здесь точно никто его не узнает и не увидит, а значит, можно сделать следующее: — Пойдем потанцуем?       Агата расплылась в улыбке. Они подошли ближе к толпе.       — Я надеюсь, ты знаешь, как это танцуют?       В ответ Эрвин обхватил ее за талию, прижав к себе. Ему показалось, что она даже слегка смутилась: на щеках проступил легкий румянец.       — Помнится, в том кабаке ты была смелее, — подметил Эрвин и тут же ввел их пару в круговорот танцев. Агата лишь засмеялась и ближе прижалась к нему.

***

      На столе лежали карты. Колода закончилась. У Марселона в руке было еще три, а у соперника, молодого ирландца лет двадцати, — пять. Музыка сбивала с мыслей, и Марселон уже порядком устал. Сидящая рядом Хельга внимательно наблюдала за игрой.       Соперник положил козырного валета, Марселон поглядел на свой веер и покрыл карту козырной дамой. У него оставалось два короля: пики и бубны. В голове вертелась фраза: «Лишь бы подмастило».       Они играли не на деньги и даже не на кружку пива, а просто так. Но Хельга с неподдельным интересом следила за процессом, то и дело поглядывая на выход и нервно перебирая пальцами подол оранжевого платья.       — Бито, — с явным недовольством пробормотал мужчина. Марселон тут же радостно вскочил и положил своих заветных двух королей.       Сидящие рядом друзья соперника начали хлопать того по плечу и подшучивать. Правда, на каком-то диалекте ирландского, поэтому Трюффо мало что понял.       Хельга тоже радовалась и хлопала в ладоши. Марселон был даже удивлен: обычная победа в дурака, ничего интересного.       — Ну что, может, еще одну партейку? — Мужчина уже перемешивал карты, держа между зубов новую сигару.       — Возможно, чуть позже. Песня закончилась, и музыканты на несколько минут стихли. Марселон же взял Хельгу за руку и потащил ближе к танцующей толпе.       Здесь они были уже около получаса, но еще ни разу так и не станцевали. Сначала пробирались сквозь взрослых людей, а потом Марселону неожиданно предложили сыграть партейку. Ну, и там слово за слово…       — Не думала, что кавалеры так приглашают дам на танец.       Марселон рассмеялся и тут же исправил свою ошибку: сделал ровно шаг назад, слегка поклонился и подал правую руку.       — Позвольте мне иметь удовольствие пригласить вас на танец.       Хельга улыбнулась и, как в книжках, подала левую руку в знак согласия. Они синхронно посмотрели на сидящих за столиками пассажирами, которые разглядывали их, переглянулись между собой и встали в танцевальную позицию.       Импровизированный оркестр снова заиграл веселую ирландскую музыку, и люди вокруг пустились в пляс.       Хельга двигалась намного увереннее, чем два дня назад, когда она впервые с Марселоном и Карлом пришла сюда. Она уже не пыталась держаться вблизи Марса. Хельга стала более открытой.       Это даже читалось в ее одежде: до этого она надевала затертую рубаху, старую, должно быть, доставшуюся еще от матери юбку и свою зеленую вязаную накидку. А сегодня пришла в оранжевом немецком народном сарафане. Корсет обтягивал ее талию, а открытая рубашка позволяла увидеть ключицу.       Наверное, она никогда до знакомства с Марселоном и не бывала в таких местах. И, наблюдая за ее поведением, он начинал думать, что она вообще и из дома-то не выходила. Вероятно, даже в школе не училась. Тем не менее Хельга была довольна красноречива в высказываниях и на деревенщину не походила.       — Марселон, подожди, — с одышкой проговорила Хельга, останавливаясь. Ребята отошли в сторону, и она положила руку на бок. — Слишком быстрые сегодня танцы.       — Ага.       «Сейчас был бы идеальный момент», — подумал Марселон, ведь за пару дней он уже порядком натанцевался, и ему хотелось чего-то новенького. Но будет ли на такое согласна Хельга? А если она откажется? Хотя с чего бы ей отказываться.       Но почему-то волнение было настолько сильным, будто он сейчас делает ей предложение руки и сердца.       — Если хочешь, можем подняться вверх, на палубу. Посмотреть на звезды, на луну.       — Я всего лишь на полчаса отпросилась.       Марс про себя выругался. Надо было не в карты играть, а тащить Хельгу наверх. И вообще надо было сразу туда идти.       — Кстати, хотел спросить, а что ты ей говоришь? Я думал, твоя мама против общения с мальчиками.       — Сказала, что иду с Фелис на танцы. Она, конечно, была недовольна. Но ненадолго отпустила.       — А ты знаешь, что врать нехорошо?! — с задором Марс вскинул руки.       — А это и не полностью ложь. Это недосказанность. Вон, видишь, — и она указала на толпу девушек возле юношей, среди которых был и Карл. — Та, что в красном платье, — Фелис.       Хельга дернула Марса за рукав и махнула на образовавшийся круг.       — Что там?       Ребята протиснулись сквозь толпу ближе к центру: двое молодых людей мастерски танцевали степ. Все смотрящие дружно хлопали.       — Это ирландский танец, — любезно пояснил Марселон завороженной Хельге.       Такой можно было увидеть в любом баре Северной Ирландии. Чаще всего его танцевали мужчины, звонко отбивая ритм ботинками. А иногда, когда в кабаке становилось слишком весело, на стол забирались и девушки и танцевали в паре.       — А ты можешь так же? — поинтересовалась Хельга, хлопая в ладоши с остальными.       Марс усмехнулся. За пару летних каникул, проведенных у Агаты, он научился каким-то движениям. Конечно, не мастер, но для танца в третьем классе сойдет. И он тут же направился в центр круга. Если уж не прогулкой под звездным небом, то хотя бы танцем он ее впечатлит.       Скрипка задавала ритм остальным инструментам. Мелодию перебивали громкие хлопки, споры у столиков и подбадривающие восклицания.       Туфли, до блеска начищенные кремом, отбивали степ, подстраиваясь под других танцоров. Марселон взглянул на Хельгу. Она улыбалась ему в ответ и, не отрывая глаз, следила за его движениями.       Еще две минуты, и неразмятые ноги начали гореть от быстрой смены позиций. На лбу появлялись мелкие, словно где-то сверху шел летний дождь, капельки пота. В этой рубашке и жилетке становилось жарко. Но он все продолжал кружиться, параллельно переставляя ноги.       Шаг. Удар пяткой. Притоп другой. Смена позиции. Прыжок.       Лица смазывались. Хлопки и музыка сливались воедино. Марселон чувствовал только единый такт, настолько быстрый, что иногда танцующие едва не сталкивались друг с другом.       Силы иссякали, голова закружилась, и начала появляться тошнота, потому что Марселону, чтобы прийти сюда, пришлось пропустить ужин. Он уже хотел было выйти из этого круга, но к нему вдруг подошла Хельга.       — Научи меня так же! — Ее теплая и нежная рука взяла его за ладонь.       И у Марселона как будто открылось второе дыхание. Тут же появились силы, и он начал медленно показывать, как нужно переставлять стопы.       Нога вперед. Удар носком. Удар пяткой. И то же самое с другой ногой. И все по новой. Хельга уверенно повторяла за Марселоном, поэтому он усложнил комбинацию и ускорил темп. Публика подбадривала: в кругу остались лишь Марс и Хельга.       Тогда он начал танцевать вокруг девочки, и Хельга буквально расцвела. Она широко заулыбалась, на щеках прояснился румянец.       Ее яркое платье, словно язычок пламени, вело себя хаотично, притягивая внимание. Толстая коса подскакивала от танца. Руки строго опущены вниз, как требуют того правила чечетки. Спина прямая.       Марселон вдруг подумал, что ни одна девушка в Париже не сможет веселиться так же, как Хельга. Так же по-юношески неопытно и искренне. Без алкоголя, пошлых шуток и заплаченных денег. Казалось, Марс еще ни разу не чувствовал себя с кем-то таким открытым.       Он подошел к ней сзади и взял одной рукой за талию. Хельга вздрогнула от неожиданности, но тоже положила руку ему на талию. Марселон начал не спеша отбивать ритм. Она же такт в такт повторяла за ним. Степ все ускорялся и ускорялся, но боли в ногах уже не чувствовалось совсем. Марселон только ощущал, как Хельга сжимает его жилет и крепко обнимает.       Секунда. Мгновение. Она, запутавшись в собственных ногах и бешеном ритме, споткнулась. Марс поймал ее, и вот они стоят, как на картине: Хельга держит его за плечо, а он ее — за талию и спину. Звучит последний аккорд, и музыканты затихают.       Марселон машинально посмотрел на мгновение в замершую толпу, как в ней мелькнуло знакомое лицо — темные кудрявые волосы и до боли знакомая улыбка. Марс смутился. Что могла здесь забыть Агата? Он поставил Хельгу на ноги, а когда вернул взгляд, на том месте уже стоял какой-то изрядно пьяный бородач.       Но тут возникла другая проблема. Хельга вдруг застыла на месте, игривость в ее глазах пропала, а кожа побледнела. В стороне, куда был направлен ее взгляд, стояла та самая женщина, с которой Марселону посчастливилось увидеться пару дней назад.       Как и у Хельги, светлые волосы. Только теперь они выглядели более грязными и засаленными. Худое и измученное лицо. На руках тот же сверток с младенцем.       Она сердилась. Очень сердилась. Смотрела на Хельгу так, будто та предала ее на поле боя. А потом еще более недовольный взгляд настиг и самого Марселона.       Он, сам того не понимая, сравнил мать и дочь с ним и Агатой. Да, Агата также не была рада, когда Марселон шлялся по барам в учебный период. Но, во-первых, она никогда не запрещала ему развлекаться в каникулы. Точнее, не так: она никак не могла отследить его во время каникул, поэтому старалась хотя бы не запрещать, дабы не побуждать интерес. А во-вторых, она никогда не смотрела на него так, будто он ей враг. Да и сам Марселон всегда пытался противостоять любым нападкам.       Маме Хельги даже не потребовалось хватать дочь за руку — та сама шла за ней, понурив голову. Трюффо проследовал за ними. Они остановились около столиков.       — С Фелис, значит, пошла, да?! — грубо начала женщина. Малыш у нее на руках заплакал, и она сильнее прижала его к себе, пытаясь укачать. — А мать сидит с ребенком! И ведь не стыдно было матери, самому ближнему человеку, врать? Нарушила наказ Божий, наврала ближнему своему! А потом как ни в чем не бывало танцевала разврат с мальчиком! Он касался тебя!       Каждое ее предложение звучало как строчка из списка того, в чем обвиняется подозреваемый, который зачитывает судья. Хельга вся сжалась, съежилась, как будто здесь было адски холодно. На него она и не смела смотреть.       — Ты думаешь, что творишь? Мало тебя отец хлестал, видимо! Мало заставлял учить Писание Его! Ну ничего, прибудем в Америку, я ему все расскажу! — Женщина, стоявшая до этого слегка наклонившись, выпрямилась. Она оказалась довольно высокой. Младенец на ее руках замолчал. — Грязная потаскушка, — вынесла приговор судья.       Прошло не больше секунды, прежде чем Марселон с возмущением воскликнул:       — Не смейте так ее называть!       Конечно, остальные пассажиры ничего не заметили из-за шума, однако мать Хельги повернулась к мальчику, стоящему в паре шагов от них.       — Если уж хотите на кого-то выплеснуть свое недовольство, то это я пригласил Хельгу. И ничего плохого в том, чтобы повеселиться полчасика, не вижу, — Марселон уверенно встал между Хельгой и ее матерью, сложив руки на груди.       Женщина сначала удивилась, посмотрела на дочь, которая всем своим видом показывала, что стыдится своих поступков. Удивление сменилось задумчивостью. Она прошлась беглым взглядом по помещению, ища кого-то, после чего задала резонный вопрос:       — А где твои родители?       Марселон смутился, будто ему только что задали вопрос, сколько будет дважды два.       — А какая разница? Какое это имеет отношение? — словно маленький ежик, он тут же выпустил свои колючки, не давая женщине подступиться к нему.       — Просто… Они одобряют, что ты вот так вот шляешься среди взрослых людей?       Сама постановка вопроса для Марселона была странной. Он с самого детства привык, что можно ходить куда угодно и с кем угодно. Главное — вернуться к вечеру. Или к утру, если дело было в лицее.       И для него это было очень странно, что кого-то могут не отпускать. Тем более, что они же на корабле! Здесь никуда не пропадешь! Только если за борт вывалиться. Марс еще мог бы спустить все на то, что перед ним люди религиозные, но мама Хельги говорила с ним как обычный человек. Иначе в его адрес уже полетели бы: «Грешник! Блудник! Развратник!».       — Неужели ты путешествуешь один?       — Да, — сухо ответил он. — Но вы не ответили: какое отношение это имеет к ситуации?!       — Если твои родители не переживают за тебя, то я за свою дочь переживаю. Здесь она, как оказалось, неизвестно с кем! А кругом пьяницы и грешники. — Она взяла покрасневшую Хельгу за руку, держа ближе к себе. Как будто защищая от опасности.       А у Марселона как будто что-то внутри надломилось. С грохотом треснуло. Разделилось пополам. Он перестал слышать задорную музыку, хлопки, разговоры. Перестал чувствовать пряный запах алкоголя и какой-то сырости. Все мысли из головы разом вылетели, будто не думал он только что ни о погибших родителях, которых эта женщина упомянула несколько раз, ни о красивой Хельге, ни о том, что будет, когда они прибудут в США.       Ничего. Пустота. А в этой пустоте даже не мысль, а фраза: «Почему она никогда за меня не переживала?».       Неожиданно слова о переживаниях женщины произвели на него огромное впечатление. Марселон совсем забыл о том, что мать Хельги назвала собственную дочь потаскухой, что грозилась побить ее. Что от одного ее взгляда Хельга чуть ли не плачет. Что они религиозны. Что Хельга — девочка, в конце-то концов.       И в его голове тут же появился вывод из всей этой ситуации: даже такая плохая мать, как эта женщина, переживает за своего ребенка.       Хотя о чем это он. Агата ведь ему даже не мать.       Марселон быстро посмотрел в одну сторону, в другую, пытаясь перенести свои мысли на какой-то другой объект.       А ведь она чертовски права. Ведь… ведь он ходил по улицам, как оборванец, лет с восьми. С двенадцати стал днем захаживать в бар. А с недавних пор — вообще оставаться там чуть ли не с ночевкой. И это если не брать в расчет, сколько раз он просто бродил часами по грязным закоулкам Парижа.       Мозг тут же выдал другую идею: но ведь она высылала ему письма, где высказывала свое недовольство, ругала его и даже угрожала. Угрожала лишить денег, перевести в школу в Белфасте… и все.       Марселон чуть не засмеялся. Она настолько отдалилась от него, что ничем кроме этого воздействовать не могла. Но Марселон знал, что какие-то сбережения у него есть, а переводить его она все равно не собирается — невыгодно такой трудоголичке возиться еще и с ребенком.       Марселон судорожно пытался вспомнить, а что же еще ему писали в письмах. Не могли же там быть одни недовольства, должен же быть какой-то аргумент!       И почему-то он никак не мог его вспомнить. Не мог. Будто она и не говорила о том, что алкоголь влияет на организм, что у него слабое здоровье, а в дешевых барах шатается невесть кто, что она переживает. Последний пункт не вспоминался совсем.       Но память не желала возвращаться — да он как будто и не хотел вспоминать. За последние годы Марселон настолько устал от всего, что сейчас ему было проще — а может быть, и просто хотелось — сразу вынести вердикт:       Она никогда не говорила ему, что переживает. Она никогда и не переживала за него.       Как только Марселон это понял, то тут же почувствовал себя совершенно одиноким. Как будто рядом не стояла Хельга, не было танцующих парочек, не пили пиво люди. Он ощутил мнимый холод, хотя здесь было жарко. А его плеча коснулась женская рука.       — Нет, он не один.       Марселон тут же повернулся на голос. Рядом с ним стояла она. Агата.       — А в чем, собственно, проблема? — с настороженностью задала она вопрос.       Мама Хельги оценивающе посмотрела на нее. Марселон заметил в стороне капитана Смита. А он что тут вообще забыл?       — Уже ни в чем. Просто внимательнее смотрите за своим сыном, — ответила мама Хельги, улыбнулась и направилась с дочкой к лестнице.       Марселон дернул плечом, скидывая руку Агаты. Он хмурился, острое чувство одиночества резко перешло в злость. Он сделал пару шагов вперед, на выход.       Агата схватила его за запястье. Марселон повернулся и отдернул руку. Их взгляды встретились.       Почему она, черт возьми, смотрит так спокойно? Почему нет хоть какой-то явной эмоции? Она к нему уже и просто что-либо чувствовать перестала? Он ей совсем не нужен?       Прошла еще пара секунд. Марселон желал только одного — чтобы Агата сказала хоть что-нибудь. Без разницы что: проклятия, извинения, слова любви, что она была не права или же, наоборот, обвинения. Но ничего из этого он так и не услышал.       Когда Марселон уже приблизился к лестнице, он бросил последний взгляд на то место, где они стояли. Теперь там был Эрвин Смит, и Агата с ним о чем-то разговаривала.       Марселон сжал в руках перила. Как будто ему вонзили нож в спину. Изнутри прожигало ужасное чувство ревности. Ревности к какому-то проходимцу, с которым Агата знакома едва пару дней. Эмоции были настолько сильны, что на его глазах выступили слезы.

***

      Холодная каюта встретила его морским воздухом. Здесь было темно и одиноко. Служанку Кэтрин он сегодня отпустил раньше — думал, что вернется за полночь.       Марселон скинул с себя жилет и бросил куда-то на диван. Он прошел в такую же темную спальню, которую освещали только виднеющиеся из окна луна и звезды, и прислонился к двери. Тут же как будто последний стержень в нем надломился окончательно. Горячие слезы ненависти и обиды потекли ручьями по горящим щекам.       А она ведь даже ничего не сказала! Ни вчера, ни позавчера, ни сегодня! Молчит с ним. Но ведь с другими-то болтает: с Хисторией вчера разговаривала, а сегодня с этим Эрвином Смитом. А Марселон так ждал эти дни, что она к нему подойдет. Что сама заведет разговор. Он готов был первым извиниться, пойти на компромисс, только бы она сделала первый шаг. Потому что он слишком гордый для этого. Потому что она взрослая. Потому что это ему больно и одиноко, а не ей.       Но она молчит, как будто ей плевать. Как будто он для нее просто обязанность. Обуза.       «Хотя… — подумал Марс, проводя руками по волосам, — так ведь и есть».       — Так, черт возьми и есть! — воскликнул он уже вслух, притопнув ногой. — Сука, сука, сука! Какая же она сука! Болтает с этим сраным блондинчиком! Зачем было вообще меня забирать! Жил бы себе у бабушки с дедушкой, а потом с папой! И может…       Последнюю фразу он не успел договорить — слезы снова хлынули потоком. Он уже не мог говорить.       От собственного бессилия Марселон ударил по стеллажу, откуда выпало несколько книг. Он медленно сполз прямо на пол. Сквозь замыленный взгляд на одной из них он разглядел их совместную фотографию. На ней Марселон маленький — видимо, еще не переехал в лицей. На лице улыбка, глаза веселые, довольные. А вот Агата уставшая.       Он взял фотографию и прищурился. На обратной стороне значилось: «15.03.1903 год. День рождения Марса, шесть лет».       Новая волна эмоций накрыла его с головой. От слез было сложно дышать. Как будто он сейчас прямо здесь и задохнется. Марселон поджал ноги, обхватил их руками и уткнулся в колени, как маленький ребенок.       Агата на этой фотографии была похожа на его маму.       Мама умерла, когда Марселону было всего четыре года. Он помнил ее смутно, в основном, по картинам и фотографиям, хранящимся у Агаты дома. Точнее, по тому немногому, что хранилось у нее. Многое пришлось продать, многое — выкинуть, чтобы освободить дом на продажу.       В его памяти мама оставалась больной: волосы негустые, кожа болезненной блеклости, с какими-то рубцами, всегда мешки под глазами, которые она пыталась скрывать. Руки тонкие, ослабшие. Мама редко брала его на руки, потому что ей было очень тяжело.       Во многих его воспоминаниях мама лежала на кровати средь белых простыней. К ней приходило много людей — в белых халатах, с разноцветными склянками, непонятными маленькому Марселону приборами. Они пытались ей помочь, но было уже то ли поздно, то ли невозможно. В таких случаях обычно говорят: «Остается уповать на волю Божью».       — Мама… — прошептал он и заплакал с новой силой. Сильнее сжался, как ежик. Веки уже опухли и даже побаливали.       Ему безумно не хватало материнской ласки все эти годы. Маминых поцелуев, любви, тепла. Он так хотел, чтобы его сейчас кто-нибудь обнял, крепко-крепко. Прижал к самому сердцу, как это бы сделала мама.       Однако Марселон уже ничего не думал. Вообще ничего. Ни об Агате, ни о другой судьбе, ни о том, почему все так сложилось. Марселон сидел и пытался успокоиться, взять себя в руки. Он же сильный. Он справится. Так ему всегда говорила мама.       Но что-то внутри все равно не давало расслабиться. Что-то гложило его изнутри, какое-то чувство недополученной справедливости.       Марселон заметил на небольшом столике чашку с блюдцем, а рядом коробок спичек. Видимо, их случайно оставил Карл, когда заходил за другом и решил прикурить. Идея пришла мгновенно. Где-то в глубине души он понимал, что делать этого нельзя, но ничего не мог с собой поделать. Тело как будто все делало за него.       Марселон подполз к столику и положил на блюдце фотографию. Появилась небольшая искра от коробка, а следом и сама спичка зажглась и упала рядом с фото.       От огня исходило тепло. Приятные теплые пары обжигали щеки и следы, где только что скатывались слезы. А Марселон наблюдал за тем, как горит семейная фотография с его единственным живым родственником.       При мысли об этом в голове тут же запустилась следующая необратимая цепочка голосов.       Но ведь если она его последний родственник, зачем он это все сейчас делает? Он не хочет получить ни капли любви? Но ведь они еще даже не поговорили, зачем пороть горячку? Сжигать семейную фотографию?! Мама бы была довольна?       Осознав это, Марселон тут же попытался потушить огонь, благо горела еще не вся фотография. Однако пламя было уже не потушить обычным задуванием. Тогда он попытался поднять фотографию и потушить так, в воздухе, но лишь сильно обжегся. А фотография все так же горела.       Марселон молниеносно стащил с кровати покрывало и накрыл им столик. Наконец огонь потух. Он убрал ткань и наклонился над фотографией: половина изрядно обгорела.       Марселон обхватил голову руками, вцепившись в кудрявые волосы. Какой же он идиот.       От теперь уже пепла пахло гарью. Ужасный, противный запах. Но Марселон по-прежнему сидел, склонившись над журнальным столиком.       И долго так унижаться будешь?       Его мысли вернулись к тому, с чего начали. Были они про то, что Агата специально и вообще назло скрывала от него смерть папы. Что она каждый раз обещает ему многое, обещает исправиться, а потом все начинается по новой. Что почему он не может сделать больно ей, если она делает больно ему? Почему он должен это терпеть? Почему бы ему просто не наплевать на нее, на все родственные связи и прочую лабуду?       Марселон сильнее впился ногтями в кожу головы. В нем так отчаянно боролись два разных мнения, что он не знал, куда себя деть. От противоречий его разрывало и разъедало изнутри.       На какую-то долю секунды ему стало безумно страшно. Страшно за себя, за Агату, за их отношения. Слеза скатилась с уголка глаза прямо по носу и упала на блюдце в пепел. С фотографии на него молча и очень холодно смотрели обгоревшие силуэты.       Господи, если есть Бог, Судьба или иная Сила, то почему они с ним так жестоки?