Я не я. Отныне нет.

За время их отсутствия в комнате ничего не поменялось: Фокусник сидит точно так же, как его здесь оставили — в попытках изучения какого-то нового фокуса. Стены разрисованы детскими руками и, кажется, оживают по ночам, трогая всю стаю. Но в это верят не все, потому что никто этого не видел, хотя, бесспорно, все это чувствовали. Слепой, например, достаточно сильно убеждён в том, что по ночам его трогает кто-то из стаи, хотя, конечно, не Кузнечик. А вот Вонючка, наоборот, искренне верит в то, что это оживают их рисунки, и пытается убедить в этом всех остальных, в том числе Слепого. Рекс и Макс… единственное, что они чувствуют по ночам, — это прикосновения друг друга, и не то чтобы они сильно на это жалуются. Хотя если подумать и спросить у Вонючки, то, конечно, их тоже трогают ожившие рисунки, просто они ещё не настолько преисполнились в своём познании, чтобы принять этот факт, а не списывать всё друг на друга. Все рассаживаются на полу или на кровати, кто-то особо упёртый забирается на подоконник и смотрит в окно, где серые тучи медленно собираются над домом, а небо постепенно темнеет. Вонючка начинает играть на губной гармошке одну из давно выученных и уже всем надоевших мелодий, но никто не жалуется, потому что сидеть в тишине ещё хуже, чем слушать что-то, что въелось в память. Потом Вонючка всё же ненадолго отвлекается и начинает писать всем, кого знает и кого не знает, потому что люди — существа удивительные и любящие избавляться от того, что им не нужно, думая, что это нужно кому-нибудь другому. А Вонючке нужно всё. Фокусник продолжает усердно пытаться вытащить из цилиндра носок, а Кузнечик со Слепым учатся играть в шахматы, невзирая на свои проблемы. Да, протезы Кузнечика лежат в коробке под кроватью, но сейчас он удивительно сильно боится даже трогать их лишний раз, пусть и прошло, на удивление, много времени с его возвращения. Волк крайне, поверьте, удивительно старательно осваивает навыки игры на гитаре, а Сиамцы… Они, как истинные братья, решают поиграть в карты. Но не успевают они закончить раздачу, как к ним тут же подсаживается горе-музыкант и всеми силами убеждает Рекса и Макса в том, что им просто необходимо сыграть с новоприбывшим! Только Вонючка заканчивает мешать карты, к ним присоединяется Фокусник, готовый показать, как он красиво и удивительно может мешать колоду из тридцати шести карт. И теперь уже компания из четырёх человек сидит на полу, пытаясь подглядеть карты друг друга и иногда крича, что это было нечестно и вообще несправедливо. Вонючка продолжает раз за разом класть «погоны» кому-то на плечи, потому что в противном случае он и вовсе кидает свои карты в стопку «бито», мешает их с другими картами и говорит, что при таких условиях своего ущемления играть не согласен. Вонючка в самом деле хороший игрок в карты, и он может выигрывать без подобных представлений, но это кажется ему чем-то ужасно скучным, ведь гораздо интереснее немного бесить окружающих своим поведением. Мало того, Вонючка достаточно хороший шулер, если того захочет, но всё же считает представления чем-то более достойным. Итак, проходит ещё пара игр, прежде чем он начинает играть честно и без представлений, и вот теперь выигрывают все в произвольном порядке, пока Фокуснику вдруг не приходит идея немного сменить правила игры. Теперь самым лучшим игроком оказывается предложивший новые правила, поскольку только он их достаточно хорошо понимает… Но для всего нужно время, поэтому спустя полчаса или около того правила знают уже все, даже те, кто находится за соседней дверью, ведь крики о несправедливости продолжают звучать всё громче… Это всё продолжается до тех пор, пока играющие в карты не слышат за дверью угрожающе громкие шаги, эхо от которых слышит весь коридор и ещё дальше. Все медленно замолкают и играют в карты уже тише, даже небо, кажется, замолкает, и облака перестают плавать по небу. Раздаётся стук в дверь, после чего в комнату заходит… воспитатель. Ральф редко к ним заглядывает и обычно приносит какие-то бытовые и не очень важные новости, которые даже не стоят внимания, поэтому, когда воспитатель просит Сиамцев подойти к нему и пройти к директору, всех начинает переполнять ужас. Потому что если бы вызвали Вонючку — это было бы одно дело, он сам по себе очень экстравагантная личность. Но когда вызывают кого-то вроде Сиамцев… Это совсем другое дело. И пусть Лось сам по себе очень добрый человек, это вовсе не значит, что когда к нему вызывают, это никогда не заканчивается чем-то плохим. Обычно он просто даёт тебе самостоятельно поразмышлять над поступком или помогает в этом размышлении. Это вовсе не плохо, иногда даже интересно, потому что, в принципе, говорить можно сколько угодно долго и вовсе не обязательно сильно придерживаться темы. Даже Вонючка когда-то попадал к директору, но не признавал свою вину, а, скорее, бесконечно долго размышлял над своим поступком и приходил к какому-то странному выводу. Ральф с братьями-близнецами выходит из комнаты Чумных Дохляков и тяжело вздыхает. Сиамцы смотрят на него с опаской. Они не могу прочитать на его лице эмоции, ни сейчас, ни тогда, когда воспитатель тупит взгляд в пол. И это…странно. Р1 обычно не такой, возможно, чуть менее уставший и огорчённый, потому что сейчас выглядит так, будто не спал добрые пару суток. Братья поворачивают головы набок, тем самым показывая, что готовы внимательно слушать и идти к Лосю. И Ральф поднимает взгляд. В этом взгляде…слишком сильно видно сожаление, страх и какую-то боль. Непонятно, чем они вызваны и как давно появились, но зато очень понятно, почему воспитатель выглядит столь плохо. Он делает пару шагов и витиеватым жестом показывает Рексу и Максу идти за ним. Не то чтобы они никогда не были у директора, они были, когда их только заселяли сюда, но…это было столь давно, что дети уже не помнят ничего из того, что было: ни кабинета, ни обстоятельств, помимо тех, которые они только что вспомнили, ни дороги к нему. Хотя нет, дорогу они помнят, ведь иногда устраивать небольшие путешествия в Доме и смотреть, какие есть интересные комнаты и кабинеты — это очень даже весело! И пусть братья не могут зайти в эти части дома, они могут читать то, что написано на дверях, а на них написано самое важное и ключевое. Они минуют лестничные проспекты и коридоры, что происходит немного медленнее, потому что Сиамцы очень стараются одновременно прыгать со ступеньки на ступеньку, что получается не всегда, и бедному воспитателю приходится иногда ловить братьев, чтобы те не упали и не разбили себе головы, в которых в скором времени должна оказаться новая информация. Ральф, наверное, знает характер этой информации, в то время как Рекс и Макс не имеют ни малейшего понятия об этом. В конце концов, их оторвали от игры с состайниками в середине дня, что не очень приятно. Но, видимо, ужасно необходимо. Дети слишком сильно сомневаются в том, что их стали бы отвлекать, если бы причина не была очень важной. В противном случае воспитатель определённо сказал бы им об этом в рамках комнаты, но… нет. Сейчас они отправляются к директору и чем большее расстояние проходят, тем больше понимают, что не сделали за последние дни ничего, из-за чего стоило бы идти к директору. Но, может быть, близнецы просто не очень хорошо анализируют свои поступки? Они подходят к кабинету Лося, Ральф выглядит печальнее, а Сиамцы смотрят на него и тоже наполняются какой-то тревогой. Сейчас у них нет ни единого варианта того, почему же Лось позвал их к себе, и это пугает немного больше, ведь обычно ты знаешь повод или, как минимум, тебе говорят об этом по пути. По крайней мере, дети так слышали. Но Р-первый ни разу за все минувшие метры не проронил ни слова, только поставил Рекса и Макса перед фактом и ловил их, когда сами Чумные Дохляки были готовы кубарем катиться с лестницы. Сейчас дети слышат, как открывается дверь, и с любопытством смотрят на неё, изредка поглядывая на Ральфа. Дверь не скрипит, поэтому об их приходе оповещает лишь стук в дверь, раздавшийся до её открытия. Стоит Ральфу отворить её настолько, чтобы близнецы теоретически могли попасть внутрь, и они уже оказываются внутри, располагаясь на ближайшем диванчике и удивлённо разглядывая интерьер: мягкие кресла, множество детских и подростковых рисунков на стенах, среди которых, кажется, присутствуют даже чьи-то портреты. Конечно, Сиамцы слышали, что Лося называют Богом и считают таковым, и он был хорошим директором, неоднократно помогал Дохлякам в их затеях, но его кабинет кажется каким-то верхом фантастики, чем-то очень странным, ведь ни в одной комнате до этого не было рисунков, только лишь на стенах в коридоре. И Рекс с Максом уже, честно говоря, не помнят, были ли эти рисунки в их первый визит, или кабинет начал заполняться или по истечению времени… Кто знает, может, они просто магическим образом появились на стенах в один из дней, а Лось никому об этом не рассказывал и придумал очень скучную историю о том, что это дарят ему воспитанники? Ведь чем скучнее история, тем меньше захочется узнавать подробности, а это было бы ему на руку… — Как вы думаете, почему сюда пришли? — раздаётся приятный баритон, даже успокаивающий, ласковый. Кажется, что если Лось захочет, то может без проблем помочь уснуть любому, но сейчас директор явно хочет чего-то другого. Мужчина встаёт из-за своего стола и, сделав несколько шагов, оказывается уже рядом с Сиамцами. Он присаживается на корточки и берёт их руки в свои. — Какая была бы самая худшая новость для каждого из вас? Ответьте по отдельности, пожалуйста… — в его глазах не читаются эмоции, ведь он смотрит на Рекса с Максом точно так же, как смотрел на любого другого ребёнка. Для Лося все дети в равной степени любимые. Он хочет всем им подарить то, чего могло бы никогда не быть и о чём бы они никогда не знали — ласку, заботу и принятие. Да, эти дети не такие, как все остальные, но в этом и заключается их интересность. Они своеобразные изюминки на полотне всего сущего. Слишком неординарные и слишком творческие, чтобы быть такими, как все. И это одна из многих причин, почему Лось так их любит. Они слишком чудесны в своих мыслях и поступках. Иногда это переходит какие-то границы, но в этом мало чего плохого. Домовцы всегда жили и будут жить в своём мире, где никогда не будет правил. — Ну, мы думали над тем, что что-то сделали, но ничего не могли вспомнить…– голос Рекса тихий, очень робкий и немного прерывающийся, потому что в нём бушует и разливается по венам тревога. И эта тревога перетекает к брату, приумножаясь, попадая в их общие части и заполняя все внутренности собой. Но на один миг всё прекращается. Худшая новость? А какая худшая новость? Они смотрят друг на друга, и их глаза наполняются слезами даже от одной мысли об этом. Сейчас братьям не нужно совещаться, потому что они знают, что ответы будут одинаковыми, удивительно неотличимыми друг от друга. Сиамцы вытирают слёзы с глаз тыльной стороной ладоней и несколько секунд собираются с мыслями, потому что кажется, что даже произношение этого способно хотя бы частично воплотить столь ужасающую их дух новость в реальность. Но Лось смотрит. Он вовсе не торопит и, судя по всему, готов дать им столько времени, сколько будет необходимо. Макс хватается кончиками пальцев за одежду Ральфа, ведь так становится хотя бы немного спокойней, и братья ещё раз глубоко вздыхают, обращая свои взгляды к директору: — Смерть брата… — Они говорят это в унисон, так тихо, что, не стой Лось к ним настолько близко, то вовсе не смог бы расслышать ответа. Сиамцы тут же вжимают голову в плечи. Потому что определённо не хотят иметь дело с последствиями своих слов, но дети всё ещё внимательнейше слушают, что же такого скажет им Лесной Житель до того, как отпустит. Лось не хочет препятствовать их закрытию от мира, потому что даже если близнецы спрятали головы в одежду и смотрят куда угодно, кроме его лица, директор знает: дети всё равно слушают его. Он на секунду смотрит в ту сторону, где Макс схватил Р1 за часть одежды, и это заставляет директора улыбнуться. Сейчас, смотря на братьев, он медленно размышляет о том, как, в случае чего, стоит преподносить им самую ужасную новость, если такое событие вдруг произойдёт, но… сейчас стоит думать о чём угодно, но не об этом, ведь это слишком печальная тема для размышления и явно не та, которую требуют обстоятельства. Лось немного сжимает руки Сиамцев, тем самым показывая, что вот-вот начнёт говорить. — Я рад, что та новость, которую я хочу вам преподнести, не является столь ужасной для вас… — Директор тяжело сглатывает. Теперь уже он берёт пару секунд, чтобы сформулировать мысль. В конце концов, не каждый день он преподносит подобное воспитанникам. — Вам предстоит операция по разделению через неделю… До этого вам нужно будет сдать некоторые анализы. Это не больно, просто немного… неприятно? — Лось достаёт из кармана носовой платок и аккуратно промакивает им капли пота, выступившие на лбу от напряжения. Его глаза не сверкают, как было раньше, а лишь смотрят. Только смотрят, смотрят и смотрят. Выжидающе. Братья молчат какое-то время в попытках переварить поступившую информацию. То есть… как — разделение? Как так? Они всю жизнь, сколько только себя помнят, были вместе и… в какой-то момент просто станут двумя разными? Сама мысль об этом пугает. Не до тремора, но до мурашек. Звучит странно, очень нереалистично и фантастически. Нет, правда, сейчас они слишком привыкли к такому своему образу жизни и привыкнуть к другому, наверное, будет ужасно сложно… Они прекрасно могут сказать о всех неудобствах, которые иногда мешают им в повседневной жизни, но со всем этим братья могут справляться и делать это очень хорошо, потому что именно таким образом ты приспосабливаешься к тому, с чем живёшь всю жизнь. Они друг для друга словно неотъемлемая часть. Часть тела, если нужен буквальный смысл. Но, в любом случае, сейчас они не могут смириться с тем, что новая жизнь предстоит им всего лишь через какую-то неделю. Какую-то. Чёртову. Неделю. Всего 7 дней, 168 часов, 10 080 минут… Слишком мало, чтобы перевернуть весь свой мир и всю свою жизнь на сто восемьдесят градусов. А как сказать об этом состайникам? А нужно ли? А поведут их в Могильник или будут просто забирать из комнаты, чтобы сдавать анализы? А может положат за несколько дней? А как отреагируют остальные? Поймёт ли это Спортсмен со своей стаей? Если да, станет ли он от этого вести себя лучше? А Вонючка? Что насчёт него? Кому же он будет хранить бутерброды? У них слишком много вопросов и слишком мало ответов на все те вопросы, которые действительно с удивительной скоростью пролетают в головах обоих братьев. Казалось, что они были готовы даже задать некоторые из этих вопросов, но стоило им открыть рот, как голосовые связки сразу в двух глотках превратились в льдинки, потому что никто из них не смог сказать ни единого слова. Отчасти это, бесспорно, пугает. С другой стороны, очень уж Сиамцы сомневаются, что в их мозг могла бы уместиться ещё какая-то информация, и всё, кроме главной новости, напрочь вылетело бы из головы. Итак, теперь они ужасно шокированы, в их головах миллионы вопросов, и ребята абсолютно не знают, что с этим делать. К тому же стоит взять во внимание то, насколько мало времени дано на подготовку к операции, что очень сильно их пугает, но… Нужно искать ответы на вопросы. По крайней мере, на самый волнующий их сейчас вопрос — что делать со стаей? Стоит им об этом говорить или нет? Хотя, учитывая, что братьев всё равно будут расспрашивать… Та ветка вселенной, где они не говорят состайникам о произошедшем, кажется им слишком уж нереалистичной. Кто знает, может быть, в другой вселенной Вонючка не такой уж и любопытный?