Я не я. Отныне нет.

И стоит ночи полностью опуститься на весь окружающий мир, как в дверь стучатся. Стучатся громко, так, чтобы можно было услышать из другого конца комнаты. Но в дверном проёме никто не появляется. Дверь не распахивается, не открывается аккуратно, не выбивается с ноги. Она остаётся такой же закрытой, как была до этого. И это вынуждает всех присутствующих встрепенуться и насторожиться. Потому что именно в эту ночь должно произойти что-то потрясающее. Они чувствуют это всеми фибрами души, от кончиков пальцев до макушек. К двери подъезжает Шакал, как самый быстрый из находившихся здесь, и со скрипом её открывает. И когда же дверь стала такой тяжёлой? Но сейчас это не важно. Единственное, что важно, — это письмо. Письмо, аккуратно расположенное на полу. И никаких следов. Никто не слышал ни шагов, ни чьего-то дыхания, ни слов. Будто письмо появилось само по себе, из ниоткуда, будто его ветер принёс. Но быть такого не может, ведь все окна в коридоре заколочены. Мальчик очень и очень аккуратно, так, как, кажется, никогда в жизни не делал, поднимает письмо с пола. Берёт его в руки. Рассматривает и… быстро разрывает его обёртку, чтобы поскорее добраться до содержимого. И то, что написано на бумаге, честно говоря, заставляет толпу мурашек пробежаться по его спине. Неужели это какой-то знак? Тайное послание? Призыв к действию? Может, им решили открыть какую-то страшную тайну о магической стране? Или рассказать о том, как создать портал туда? Как прийти к ним? Как… — Шакал! Чего ты там замер? Что это за письмо? — Волк нетерпелив, потому что выражает общую взволнованность и говорит от лица всех присутствующих. Это не может быть просто какое-то письмо, потому что раньше они такие письма не видели, а значит, оно определённо необычное. К тому же в такую ночь ни одна вещь не случается просто так. Всё со всем связано и в конце концов к чему-нибудь приводит. К чему-то загадочному. Только так могут пройти эти часы. И никак иначе. «Волк. Шакал Табаки. Рекс и Макс. Холл. Сейчас же» Надпись короткая, но выведена красивым, витиеватым почерком. Видно, что писали её очень старательно. Может быть, даже несколько раз переписывали, чтобы было понятней. Табаки читает её медленно, затаив дыхание, потому что не хочет рушить воцарившуюся атмосферу. Это не то страх, не то беспокойство, а может и вовсе гордость за себя. Не столь важно. Совсем, совершенно не важно, потому что цель у тех, кто упоминался в письме сейчас одна-единственная — без замедлений спуститься на первый этаж и ждать того, что там произойдёт. Потому что что-то обязательно случиться. Иначе бы им не писали письма, не стучали в дверь и не звали куда-то в столь поздний час. Это определённо знаменательный выпуск. Фантастический, удивительный, прекрасный и самый необычный, который только бывал за всю историю Дома. И они спускаются. Спускаются осторожно и медленно, очень тихо. Они стараются не издавать ни единого звука, чтобы не спугнуть кого бы то ни было, а особенно сильно каждый беспокоится о своём шансе. Шансе стать ближе к чему-то тайному, устроенному Старшими. Ведь их выделили среди всех остальных. Их, обычно раздражающих других и несносных по своей натуре, решили встретить Старшие! Ну, они так думают. Надеются, что их кто-нибудь встретит. Или окликнет. Как-то уж слишком темно на первом этаже, чтобы разглядеть кого-то. Каждый видит свет. И слышит голос. Какой-то ужасно знакомый голос, будто они много разговаривали с этим человеком, что странно, ведь сомнений в том, что это устроили выпускники, нет и быть не может. И они идут. Идут туда, откуда раздаётся голос, будто загипнотизированные и лишённые рационального мышления. Они не считают Старших Богами, как некоторых из тех, кого знает Табаки, но голос требовательный и манящий, потому что каждый из четверых пришедших любопытен и каждый из них хочет узнать, что за слова шепчутся за углом. Разве может что-то овладеть человеком сильнее, чем интерес? Ведь это эмоция первооткрывателя, искателя, исследователя… Поэтому ни Волк, ни близнецы не хотят даже думать про то, что в этом всём что-то может быть не так. А Шакал… Он из тех людей, которые радуются всему и готовы до смерти заговорить даже того, кто решится на них напасть в тёмном переулке. Но в этом мире есть и такие моменты, в которых никто ничего не может сделать. Об очевидности таких событий задумываешься только тогда, когда они уже случаются, и понимаешь, что это можно было легко предотвратить, но никто этого почему-то не сделал. И все четверо понимают, как сильно облажались в своей слепой вере в лучшее только тогда, когда дверь плотно закрывается. Наступает адская тишина. Невозможная, неприятная и просто очень давящая. Потому что сейчас все, кто остался сверху, могут готовиться к чему-то грандиозному. Чему-то, что должно быть выпуском и чему-то, что ни Волк, ни Шакал, ни Сиамцы никогда не смогут увидеть. Потому что заперты где-то на первом этаже. Они не в одиночку, но всё, что здесь есть, — это фонарик Табаки, который он отказывался включать до этого, «потому что так неинтересно!», и пара матрасов где-то на полу. Наверное, было бы в разы лучше, если бы их либо предупредили, куда вообще заманивают, либо сообщили, насколько долго они здесь пробудут, но… нет. Это может быть или слишком сложно, или противоречить планам Старших. Ужасные планы, не включающие в себя эту грандиозную четвёрку. — И что мы будем делать? Мы заперты здесь неизвестно насколько, а сверху происходит всё самое интересное! А мы это пропускаем! И всё из-за Шакала, который отказался пользоваться фонариком! — Волк раздражён, и его злость замечательно читается в его голосе, потому что ребёнок чуть ли не на крик срывается, когда смотрит виновнику этого всего прямо в глазах. Непонятно, правда, он пытается вызвать сочувствие или сожаление, потому что у него не получается ни то, ни другое. Волк тяжело дышит, смешивая прерывистое дыхание и несколько гневную тираду, что выглядит немного комично… выглядело бы немного комично, если бы не ситуация, в которой они оказались. Здесь смеяться абсолютно не хочется. — Попридержи коней! Я, вообще-то, никого не заставлял идти сюда! Каждый самостоятельно, по своей воле, оценив все риски, не только не остановил меня и не убедил вытащить фонарик, даже не предпринял никаких попыток для этого! Поэтому это не из-за меня, каждый несёт вину за то, что оказался здесь! — он наклоняется вперёд настолько сильно, насколько ему вообще позволяет средство передвижения, прежде чем появится возможность упасть. Изо рта Табаки иногда вылетает слюна, которая через пару секунд уже пачкает одежду Волка, наклоняющегося всё ближе и ближе к лицу Шакала, чтобы, наверное, показать своё превосходство в данном споре, но это, кажется, не та вещь, которая работает на ком-то вроде Табаки. Потому что он знает, на что способен при большом желании. И он знает, что мало кто может вынести несколько часов подряд его беспрерывной речи. А времени у них, кажется, очень много… — Так всё! Оба замолчите! Прекратите ссориться! Вам тут вместе ещё непонятно сколько времени находиться. Не важно, кто прав, кто виноват, из-за кого мы здесь застряли, потому что мы застряли и — точка. Этого больше не поменять. Рано или поздно нас обязательно вытащат… У кого-нибудь есть что-то тяжёлое? — Рекс говорит тише с каждым предложением, потому что все, замолкают несколько удивившись. Ну как все… Табаки и Волк замолкают, а Макс внимательно слушал брата и до этого. Даже не так. Макс до этого всё прочитал по его глазам, внимательно смотрящим на дверь. Только поэтому взгляду можно понять, в чём заключается его идея. И она, наверное, не самая плохая. Лучшая из тех, которые есть сейчас. Потому что единственная. Требуется пара минут для того, чтобы все, кто может, подняли матрас и били им по двери. Они до конца так и не определились, хотят ли выбить дверь или привлечь громкими звуками внимание кого бы то ни было, но звуки громкие, а вот бетонная дверь вообще не открывается. Тут даже замочной скважины нет! Потому что если бы была, то вся четвёрка давным-давно вернулась бы на второй этаж к стае. Но они всё ещё тут. И будут здесь, судя по всему, долго, потому что все их старания продолжают оставаться напрасными. Фактически, всё, что остаётся детям, запертым в неизвестном месте, — это просто ждать. Ждать, пока поймут, что кого-то не хватает, и отправятся за ними. Ждать, пока Старшие закончат праздник и вспомнят о них. И неизвестно, насколько долго им придётся ждать. Это сильно удручает. Потому что у них нет ни еды, ни воды, и они могут просидеть здесь как пару часов, так и всю ночь вплоть до завтрашнего утра. *** А по ту сторону всего, что вообще может существовать, все идут в кабинет биологии, сопровождаемые тем же любопытством и запиской с каким-то круглым почерком. Но никого из них не преследует ни голос, ни свет, а скорее страх и интерес, потому что абсолютно все, кто был в комнатах в тот момент, воспринимают Выпуск чуть более величественно и торжественно, чем, наверное, стоило. Но это не кажется чем-то плохим хотя бы в малейшей степени — до тех пор, пока в замочной скважине не поворачивается ключ. Раздаётся удручающий щелчок. И на них снисходит то же осознание, которое снизошло на их товарищей по несчастью не так давно. Но здесь все какие-то… сильно смирившиеся со своей участью. Потому что к их приходу подготовлено чуть больше: шторы распахнуты, на полу несколько матрацев, кто-то из детей привлекательно шебуршит упаковкой карамелек, которую захватил с собой… Они же не будут сидеть здесь дольше, чем несколько десятков минут, правда? Просто… Старшие сейчас могут готовиться к празднику. Наверное, поэтому они не издавали звуков так долго? Потому что мастерили мишуру, гирлянды, ещё что-нибудь, да? Но проходит больше времени, чем все они ожидали. Подвальные дети только сейчас устали предпринимать попытки к тому, чтобы выбраться, и просто лежат на холодном полу или твёрдых матрацах, восстанавливая силы. Но если в кабинете биологии некоторые особо уставшие уже завалились спать, то никто из грандиозно избранной четвёрки даже не думал об этом. Да, они лежат и физически не пытаются ничего сделать, но в их головах созревают странные и вроде как невыполнимые планы, но, может быть, как только они немного отдохнут, это станет чем-то более реальным? Только вот, к сожалению, ничем более реальным это не становится даже когда все набираются сил. Все их идеи заключаются в том, что снаружи кто-то есть, но даже если там и ходят люди, то никого из них определённо точно не слышат. Потому что раньше они били в дверь всем, чем только могли, и так громко, как только могли, но ни к чему, кроме упадка сил, это не привело. Поэтом сейчас нет ни малейшего смысла даже в том, чтобы пытаться кричать и надрываться, ведь выйди из этого места раньше положенного не получится. Неясно только, когда это положенное наступит, но когда-нибудь же должно? — Поздравляю! Мы застряли здесь окончательно и бесповоротно! Что может быть лучше этого? — Шакал искрится оптимизмом и некоторым сарказмом, пока на самого него смотрят как на какого-то умалишённого и с явным удивлением. Но тут же смеются. Потому что после пережитого стресса всегда хочется смеяться, непонятно почему, но определённо хочется. Они не отчаялись, но каждый очень сильно устал, ведь все кричали, били по бетонной двери, мёрзли… А наверху, может быть, что-нибудь происходит. Веселье, развлечения, игры, прощания, благодарности — всё то, чего они не смогут увидеть никогда больше. И это всё так… ужасно. Рекс с Максом сидят на краю матраца, обнимая друг друга, чтобы немного согреться, Волк смотрит на дверь, будто гипнотизируя её своим взглядом и повторяя про себя какие-то придуманные им мантры, чтобы всех выпустили, но пока что у него это не очень хорошо получается, а Шакал… играет на гармошке и очень старательно разряжает обстановку. Его успех, правда, такой же, как и у Волка, но это не сильно расстраивает Табаки, а даже наоборот, придаёт ему мотивации. Просто представьте, как все будут счастливы и удивлены, как только Шакал сможет вселить в остальных хотя бы малую часть своего хорошего настроения? Да даже представить это сложно! — К…как думаете, у н-нас есть ш-шанс на спасение? — его голос дрожит, потому что это подвал и здесь как-то очень уж холодно, а вроде помещение в учреждении… но сейчас это не важно. Фактически, важно лишь общее отчаяние и удручённость, печаль, тоска, сожаления… Всё это ужасно сильно давит. И все так сильно устали от этого, что просто… начинают проваливаться куда-то. К счастью, всё не так плохо, на них не рушится потолок, не сыпятся стены, но Сиамцы определённо куда-то падают, и это падение не из приятных, но как-то уж слишком сильно они уверены в том, что упадут они на что-то мягкое: подушку, одеяло, кровать… Но это просто сон. От усталости. Нервов. Чтобы как-то свыкнуться с этим всем и пережить… В конце концов, во время сна расходуется меньше энергии, что, вроде как, должно стать своеобразным спасением. Потому что все, кроме Шакала, уже готовы хоронить здесь друг друга. Но в итоге дверь открывается тогда, когда этого ожидают меньше всего. Но в лицах людей они не узнают ни одного знакомого. И сразу бросаются к лестнице, отпихивая от себя любого, кто вздумает им помешать, даже если вслед им кричат о том, что каждый сильно об этом пожалеет. Разве можно удержать четырёх самых активных детей, движимых желанием что-то увидеть? Вряд ли. Да, Макс и Рекс бегут, возможно, лишь немного медленнее, чем все остальные, но каждый из братьев всё ещё полон энтузиазма. Настолько, что иногда кто-то спотыкается о ступеньки лестницы или о собственные ноги, но они тут же поднимаются и снова бегут. Только вот… они не слышат ничего. Ни шума, ни слёз, просто… мёртвая тишина. Это как-то странно. Наверное, так не должно быть. Но на втором этаже нельзя ничего разглядеть за спинами детей, поэтому Табаки, Волк и Рекс расталкивают друг друга и всех остальных, чтобы взглянуть на то, что ввело всех в шок, в то время, как Макс, вымотанный лестницей, стоит в стороне, и… лучше бы они даже не думали подниматься сюда, а остались на первом этаже в окружении каких-то людей. Рекс стоит одним из первых, потому что остальные, кто пришёл вместе с ним, лучше рассчитали силу и не подошли так близко. В его голове нет ни единой мысли. Вообще. Там только одна сплошная пустота и какие-то сожаления, которые выражаются чувствами, а не звуками. Кончики его носков мокнут, и становится как-то совсем тошно. Картинка складывается воедино. То, почему от Старших не было звука, то, почему им послали письма, почему заперли в подвале, но ничего из этого не помогло. Старш… теперь даже это слово отдаётся каким-то неприятным привкусом на языке, будто его существование делает всю эту ситуацию в разы хуже. Они хотели уберечь других от подобного, но не смогли. Для кого-то они были кумирами, но Рексу это далеко. Ему далеко поклонение, но он всегда чувствовал, что они — почти такие же люди, как и другие. Только более загадочные, чем обычно представляешь. А сейчас… не осталось ни загадочности, ни былой их знаменитости. Каждый бы пожелал, чтобы больше этого не было. Их больше не было. Не было бы этого всего, этой треклятой ночи, потому что она разрушила жизнь многих. Почти всех, потому что почти все ощутили холод алой лужи на полу. Кто-то выглядывал из-за плеч братьев или просто друзей, но все видели то, что заставляло замереть. Ну или почти все, потому что тот, кого вообще там не было, об этом знать не знает. Или знает, но там не присутствует? Это одно из тех событий, о котором знает каждый, но никто не говорит. Потому что детей уводят подоспевшие не очень вовремя воспитатели, кровь вытирается, выбравшие не лучший исход этой ночью куда-то отвозятся, и все стараются жить как раньше. Но такого никогда не произойдёт. Потому что этого «раньше» уже никогда не будет. В память каждого безобразно въелась лужа крови, кто-то может вспомнить белый кораблик, неприятный вкус… Особо отчаявшиеся видели окровавленные тела, и это всё… Так противно. В ту комнату никто не заходит, потому что она не принадлежит никому, и проверять, что там есть, очень неправильно. Мерзко. Даже если там есть их личные вещи, бумаги, которые они, возможно, оставили, никто из детей даже не подумает туда сунуться, потому что даже когда просто проходишь мимо спальни, по спине пробегает толпа мурашек. Страшное место, напоминающее о совсем недавнем несчастном случае. Так об этом везде говорят. «Несчастный случай…произошёл несчастный случай…», — так говорят воспитатели. Так, наверное, и говорил бы Лучший, Открывший Сердца детей, но он сильно поплатился за то, что пытался предотвратить это. Все понимают, что события той ночи — это вовсе не несчастный случай, а нечто спланированное. Да, возможно, смерть Лося не была таковой, но все остальные смерти… к ним долго готовились. Младшие, пусть их возраст уже не с кем сравнивать, могли утверждать это с завидной уверенностью, потому что тишина все дни до выпуска была указывающей на что-то незабываемое. И, что ж, никто действительно никогда не сможет об этом забыть. И все будут с ужасом считать дни до своего рокового дня, потому что каждому в жизни даётся два выпуска.